Пробуждение

Он ошибся. Они были не голубыми, скорее сине-зелёными, мутными. Хотя не сказать, что у него было время приглядываться. Она сидела на полу, спрятав лицо в ладони и крепко, исступленно впившись пальцами в волосы. В гостином зале покоев короля было тихо, почти как в гробу. Пока придворные, ловко уведённые Анри с поля, пировали и шумно веселились где-то внизу, королеве и её приближённым полагалось праздновать здесь, но… Было тихо. Армэль без интереса смотрел на свой кубок с вином, слегка покачивая его в руке. Вино, рубиновое, терпкое, лениво лизало золотистые стенки, отражая огоньки свечей. Праздновать, если честно, было особо и не с кем. Анри увяз в обществе благородных господ, которых самоотверженно вызвался развлекать, Арта наверняка крутился где-то рядом, а присутствия Феликайта требовала служба. Праздновать было и нечего. В какой-то момент вино перелилось через край, сбежало по руке холодной быстрой струйкой, промочив рукав и дойдя под ним до самого локтя. Тихо выругавшись, Армэль оставил кубок на ближайший стол. Он ничего не видел. Перед глазами до сих пор стояло бледное лицо Бастиана, перемазанное кровью и пылью. Он отправился к лекарю почти сразу, как нашёл в себе силы подняться с песка. Армэлю идти с собой он не позволил. Армэль всё равно пошёл, второй раз в жизни используя на брате аргумент «Я король, чёрт возьми!», и увидел. Тот удар, после которого все поняли, что что-то не так, оставил в броне вмятину толщиной в мизинец, металл почти вывернулся и глубоко впился в кожу даже сквозь рубашку, оставив глубокую борозду. Рёбра под ней почти наверняка были сломаны, и лекарь качал головой. Руби, сидящая в соседнем кресле, тихонько вздохнула. – Елена… – Я в порядке! – послышалось глухо из-за завесы волос и ладоней. Армэль вздрогнул, сжал пальцы. – Да? Мне так не показалось, – ответил он холодно. Это было неожиданно даже для него – и сам факт ответа, и тон. И взгляд, которым он её одарил – ничуть не теплее. Впервые в жизни он так сильно был зол. Впервые в жизни – на неё. И, возможно, впервые со всей ясностью понял, о чём говорили Бастиан и отец, когда называли далийскую королеву «жестокой, бессердечной, опасной и совершенно, совершенно безжалостной». Ему было плевать на эти эпитеты тогда, плевать и сейчас. Только по двум разным причинам. Она вскинула голову, бросила на него яростный прищуренный взгляд. Такой, что пронял насквозь, заставил неуютно заёрзать. – Когда кажется… Как там говорится? Что вы делаете в таких случаях? Падаете на колени перед своим богом и умоляете вернуть вам трезвый разум? Так вот займись. Он вздрогнул снова. Такое знакомое лицо, до последней хмурой морщинки знакомое – и такие жуткие чужие глаза. Наверное, никто из них не смог бы доподлинно ответить, отчего именно жуткие, но в них хотелось отнюдь не смотреть, а скорее убраться подальше, скрыться, спрятаться, лишь бы не ощущать на себе. Эти глаза будто рисовали на лбу мишень, и… И напоминали, что королева не в себе. Армэль вздохнул, стараясь выпустить вместе с воздухом гнев. Он не должен на неё злиться, не может. И всё же вид занесённого для последнего удара клинка стоял перед глазами слишком чётко. А крик Сильвара – и ничто на свете не переубедит его в том, что только из-за этого звука брат остался жив – звенел в ушах, дробился и множился. – Ты могла его убить, – сказал Армэль тихо, стойко встречая этот взгляд своим. – Хватит, – зашипела Руби и дёрнула его за плечо. Он поддался, она склонилась к самому его уху, щекоча кожу волосами, и яростно зашептала. – Не сейчас! – Нет, он прав, – неожиданно мягко и ломко согласилась Елена и вновь уронила лицо в руки. – Прости меня. Я… я не знаю, что… Всё было словно не со мной. Как сквозь толщу воды, я… Армэль никогда её такой не видел. Это было привилегией Руби – знать все раны и болезненные узлы, для всех остальных далийская королева должна была представать несокрушимым монолитом. Не женщина, а богиня, неведомым образом сошедшая с небес и сказок. Но здесь, прямо перед собой он видел идущий трещинами панцирь, практически слышал, как скрипят кости. От этого было неуютно, хотелось уйти, чтобы не влезать в чужой момент. Но он был у себя в покоях. И это была его жена. Он не успел подняться на ноги, не успел ничего сказать. Руби словно перетекла из своего кресла на пол, оказалась рядом с королевой, обхватила её спину руками и прижала головой к своему плечу. Она что-то тихо бормотала, растирая скованные напряжением лопатки, пока еленины руки, которые только недавно с такой поразительной лёгкостью размахивали смертью, отчаянно цеплялись за её платье. – Я уже отпустила возницу, – сказала Руби больше самой себе, начиная легонько покачиваться. – Мы останемся на ночь во дворце. Я буду с тобой, ладно? Правда, Сильвар… – Не обязательно так, – быстро сказал Армэль. – Елена, ты можешь остаться тут, со мной. Я буду беречь твой сон. Она посмотрела на него с очевидным сомнением, сдвинула брови, но, вопреки обыкновению, ничего не сказала, только кивнула и прикрыла глаза, позволяя себе расслабиться на плече старшей сестры. Армэль смотрел на неё и не мог поверить. Слишком большой контраст с тем, к чему он привык. Не всесильна. Ему стоило бы помнить об этом. – Будь внимателен и осторожен, – наставляла его Руби полчаса спустя. Пока королева принимала вечернюю ванну, они стояли в прихожей его покоев и тихо переговаривались, склонив друг к другу головы. – Это спокойствие хрупкое, но тебе ничего не нужно делать. Ничего особенного. Ей сейчас нужны только любовь и принятие, с этим ты справишься. Армэль сосредоточенно кивнул, хотя сердце в груди колотилось. Да, с этим он точно справится. – Я ни на шаг от неё не отойду, клянусь, – пообещал он торжественно. – Знаю. Я останусь у себя, рядом с её покоями. Там Сильвару привычнее. Ох, как мне неспокойно. Милостивый боже, надеюсь, тебе не придётся будить меня среди ночи… Нет, я всё-таки прикажу слугам и парочке Воронов подежурить у твоих дверей, вдруг что… Армэль поспешил её успокоить. Ну что страшного может произойти ночью, когда самое страшное уже позади? Он думал так и позже, прямо перед тем, как уснуть, когда тело его жены, непривычно мягкое и тёплое, вжималось ему в бок, утыкалось лбом в его шею, словно в его руках она надеялась спрятаться от своих демонов. Это глупо, но он велел закрыть окна, чтобы никто не достал её оттуда, снаружи. Он укутал её коконом из себя и одеяла, шептал в золотые влажные волосы что-то бессмысленное и успокаивающее, что-то, на что завтра она непременно фыркнет и плюнет: что всё будет хорошо, что Бастиан на неё не злится, что… Он забыл, что Руби не ошибается. *** Пробуждение – словно удар об землю с большой высоты. Из лёгких вышибло воздух, виски объяты болью, а в голове – ни одной целой мысли. Она резко села, цепляя ногтями кожу напротив колотящегося сердца. Обстановка, вращаясь, всплывала из тьмы кусками. Постель – слишком гладкая. Не хватает, не хватает… чего? Слишком гладко, и мягко, и душно… Слишком много стен. Это понимание вспыхивает и гаснет в пылающей страхом голове. Стены. Серые, сложенные из сплошного мёртвого камня, обступают со всех четырёх сторон и сходятся над головой. Всего два окна – маленькие, запертые чем-то прозрачным… Нет ветра. Нет воздуха. Нет вдоха. Хрип, страшный, жуткий, в горло едва втискивается крошечная порция оставшегося воздуха, и тут же – выходит обратно с воплем. Что происходит?! Постель – слишком… не пустая. Одеяло рядом шевельнулось, вздрогнуло и явило незнакомца. Человека. Мужчину. У него пятно вместо лица – глаза всё ещё путаются. Он открывает рот, говорит, но не произносит ни звука – в ушах ещё звенит от падения. Отвратительнейшее, омерзительнейшее из всех чувств внезапно плетью обжигает живот. Беззащитность. Знакомый металлический шепоток раздаётся совсем рядом. Рука следует за ним без промедлений, скользит под неповоротливую подушку, и пальцы сжимают резную рукоять ножа. Она приветливо тёплая. На нож не требуется даже смотреть. Он податливый, послушный, сам сообщает всё, что нужно знать. Резать им бесполезно. Нужно колоть. Незнакомец продолжает что-то говорить и тянет руку. Её словно порывом ветра сносит с постели. Лопатки врезаются в ледяной бездушный камень. Горло сжимается, воздуха так не хватает… Он вскакивает на ноги следом за ней, застывает на расстоянии. Рука предупреждающе поднимает четырёхгранный клинок, но сразу понятно – зря. Человек снова замирает и приподнимает пустые беззащитные руки. Зря. Она и так знает. У него нет оружия. Совсем, даже на поясе, даже под тканью одежды. Хотя… Одного взгляда хватает, чтобы понять: даже будь у него в руках лучший из мечей, он оставался бы таким же безопасным. А она – нет. Она и без оружия могла бы убить его так много раз, что не успевает считать. Это было бы легче, чем прихлопнуть муравья. Почему? Ответ ускользает. Дверь, ведущая в комнату, распахивается, в ней возникают какие-то люди. Не решаются переступить порог, мнутся, что-то блеют. Их тени быстро меркнут. Ноги дрожат и предательски скользят по камню, по спине скрежещут неровности стены. Тело слабое. Отвратительно, тошнотворно, человечески слабое. Неожиданно для себя она вновь кричит, бьёт рукой по стене, ожидая почему-то, что на месте удара камень разлетится в пыль, но получается только нелепый шлепок. И боль в ладони. Человек вновь говорит что-то, уже кому-то другому, себе за плечо. Но не смеет отвернуться. Она подаётся вперёд, щурит глаза – и снова отшатывается. Незнакомец. Не её человек. Откуда-то из мутной глубины всплывает обрывок воспоминания: молодой мужчина с густой тёмной бородой улыбается, скользит благоговейным взглядом по её обнажённому телу, считает белёсые холмы и долины шрамов. Называет своей, своей… своей кем? Мысль тонет в пыльном мраке. Тот, кто стоит перед ней, ничуть не похож на того, из воспоминания. Перед ней – мальчишка с гладко бритыми щеками и бездной паники в глазах. Что-то говорит ей, называет… Имя соскальзывает с кожи, летит в пропасть. Она трясёт головой. Нет. Он больше не пытается подойти, точно боится, только чего-то ждёт и нет-нет да с надеждой косится на уже закрытую дверь. Боится он зря. Убивать его нет желания. Нет сил. Проклятое тело. В глотке сохнет, будто она не пила всю вечность. Пальцы стискивают рукоятку кинжала, глаза оглядывают комнату. Всё ещё четыре стены, крохотные окна, цельная дверь. Какая нелепость… Она съезжает ещё ниже. Слабые до тошноты, до слёз человечки. Уши словно раскрываются, звуки обрушиваются на неё со всех сторон: свист ветра за толстыми стенами, взволнованные вздохи и биение десятка быстрых сердец. Слишком много, она морщится и, прикрывая глаза, пытается отделить от лишних звуков речь. Люди всегда слишком много болтали… Но их голоса произносят чужие звуки. Смысл бьётся об их твёрдые чужеродные грани, трещит и раскалывается. Это должно её напугать, должно вызвать панику, но её ослабевшие, рассеянные мысли ещё слишком легко отвлечь… Дверь вновь открывается. Человечки на пороге снова волнуются. Волны расходятся и выносят в комнату нового человека. Женщину. Она кутается в цветную одежду с рукавами и поясом. Выглядит хмурой. Мальчишка, напротив, при виде её озаряется, говорит… Вся комната, весь мир сужается до глаз этой женщины. Они на знакомом усталом лице – карие, с тёплой глубиной зрачка – выглядят точно такими, как прежде. Она заглядывает в эти глаза с опасением, ожидает обжечься о ненависть. Почему она должна ненавидеть? Она ненавидела тогда, когда… когда… Когда? Вместо ненависти – только исчезающий сон и усталость, и стремительно тающее под давлением тревоги раздражение. Узнавание, восторг и глубокая, глубокая, до конца не осознанная привязанность сплетаются в толстую тесную нить, оплетают груз одиночества и страха – и стягивают его с напряжённых дрожащих плеч. Не одна. Больше нет. Нож со звоном падает и катится по каменному полу, горестно вздыхает. Наплевать. Он больше не нужен. От этой женщины защищаться нет нужды. Почему? Рука сама тянется к ней, по-детски, по-глупому, доверчиво, а из-под дрогнувших век показываются, хотя и не катятся, слёзы. Это же она. Её имя, старое, растрескавшееся, потерявшее смысл и назначение, рассыпается на языке. Оно больше не имеет ни к кому отношение. Она разлепляет сухие спёкшиеся губы, подталкивает к ним тяжёлый выдох. И хрипящим, страшно грубым голосом слишком долго спавшего не-человека говорит в мир: – …помоги мне… «Помоги мне». «Верни мои силы». «Назови моё имя, пожалуйста». Женщина вздрагивает, и на мгновение – на мгновение! – и в её глазах мелькает искра узнавания. Но тотчас же гаснет.