Я злой человек, я твой человек

«Я Арсения знаю хорошо, и он сейчас настолько заведен, что если его подключить к электростанции небольшого города, то она может работать несколько дней» © Стас «И тому, кто его тронет — пизда» © Сережа

— Я смотреть на это не могу, — Ирина Викторовна отводит взгляд, почти утыкаясь лбом в его плечо. Вероятно, считает, что таким образом отдает дань такту, хотя слово «считает» здесь ключевое. Антон неопределенно хмыкает, неловко поправляя сползшую на лоб челку. Сам он смотреть может — и смотрит. Арсений Сергеевич, от которого отворачивается Ирина Викторовна, заканчивает доклад с видом почти что победоносным. Длинная доисторическая указка, которой все сегодня пользуются, потому что лазерная не включилась, со стуком опускается на пол рядом с задравшим подбородок преподавателем математики. Ирина Викторовна фыркает, Антон тоже не может сдержать усмешки — в какой-то момент своей речи Арсений Сергеевич забылся, вдохновенно повествуя об изменениях в программе на будущий год и бегая перед экраном туда-сюда, и водрузил эту самую указку себе на плечо, не отдавая себе отчета в том, как при этом выглядит. Несмотря на существенный рост, полутораметровая указка делала его похожим на ребенка, играющего в конвоира его королевского величества. — Павлин напыщенный, — бормочет Ирина Викторовна. Антон работает в лицее всего лишь с февраля, и, поскольку физруки в основных учительских тусовках участвуют по минимуму, первое время совершенно динамики мадридского двора не понимал. Но потихоньку его втянули в коллектив, и Антон себе врать не собирается, он понимает, почему — высокий, молодой, смешно изображает директрису и не умеет говорить слово «нет». Первое и последнее среди основного женского состава зашло в особенности. Антон не был сторонником стереотипов, но уже столько раз, мило хлопая в разной степени накрашенными ресницами, его успели пригласить куда-нибудь на предмет «подвинуть шкаф, а то я не справляюсь, а вам ведь не трудно — вы ведь такой…», что ему даже перестало быть смешно. Тем более, что шкафы тяжелые, вообще-то, особенно в кабинете биологии, сколько эти заформалиненные ящерицы весят, негодяйки?.. Почему определенную долю коллектива бесит почти столь же молодой и высокий учитель математики, он догнал довольно быстро. Во-первых, Арсений Сергеевич временами разговаривал с другими преподавателями так, будто он принц-регент, почтивший своим присутствием челядь. Нет, он не хамил, но лучше бы, может, и хамил — высокомерие, которое чувствовали в нем дамы, было почти неуловимым, в слова оно не облекалось, в обороты для формальных жалоб, соответственно, тоже, и поэтому изрядно их нервировало. Во-вторых, Арсений Сергеевич был красавчиком, которому было совершенно на местный женский коллектив наплевать, и это тоже обижало — каких только язвительных эпитетов ему не напридумывали, благо, образование позволяло учительницам литературы и истории выходить за рамки приевшихся устойчивых выражений. В-третьих, Арсений Сергеевич, хотя и был умен и предмет свой знал отлично, вел его очень своеобразно, и учеников, которые его обожали, было примерно столько же, сколько тех, кто от всей души его ненавидел. Вначале Антон подумал, что слухи о специфических манерах математика сильно преувеличены, но как-то зашел к нему на урок забрать лишнюю парту для соседнего класса (очередное «Антон Андреевич, вы не могли бы…»), и стал невольным свидетелем сцены мучения подопечной девицы у доски. Девица стояла вся красная, а изогнувшийся ехидной ящерицей Арсений Сергеевич, возведя очи к потолку, произносил красочную речь о ее прошлом, настоящем и будущем, в каковую роль дворника явно не вписалась бы, потому что стала бы чересчур оптимистичным вариантом. «Он не умеет обращаться с детьми, — говорила, наливая себе очередную чашку кофе в учительской, историчка, — он их не чувствует и не понимает, он просто самоутверждается за их счет и тешит свое эго. Его счастье, если в конце концов на него не накатают что-то в совет директоров или хуже того». Антон, который видел наскальную живопись в женском туалете на втором этаже, когда провожал туда сантехника, заподозрил сразу, что реальностей восприятия, вообще-то, может быть много. В одной из них у Арсения Сергеевича были неправдоподобно длинные части тела, и ресницы в этом списке были далеко не единственным пунктом. Таланты туалетного художника оставляли желать лучшего, но всякие приписки вокруг с лихвой восполняли пробелы в знании анатомии. «А.С. Пушка, и между ног у него тоже», «Натяни меня Арсений на пятерку» и прочие проблески юных гениев надолго врезались покрасневшему Антону в голову. Сантехник, занятый текущей раковиной, это все, к счастью, проигнорировал, наверняка и не такое видал. Впрочем, вживую себе ничего подобного при преподавателе, кажется, никто из детей не позволял. Любители суровой школы Арсения Сергеевича разве что томно вздыхали, глядя ему в рот — если успевали, конечно, потому что подопечных он гонял в хвост и в гриву безо всякого сексуального подтекста. Они выигрывали районные и городские олимпиады, средняя оценка по алгебре и геометрии в его классах всегда была высокой, и озлобленному вечно задранным подбородком (и носом-с-кнопкой) учительскому составу оставалось лишь бессильно скрипеть зубами. Лично Антон с Арсением Сергеевичем еще не разговаривал — не считая одного случая. ** Идет подготовка к соревнованиям по баскетболу, и Антон немного задерживает учеников — справедливости ради, урок физры у десятиклассников стоит в сетке расписания последним, поэтому когда на пороге зала возникает зловеще скрестившая руки фигура, он и ухом не ведет, продолжая орать: — А ну куда пошел! У тебя уши вместо глаз, что ли? Развесил два комплекта? Я тебе говорю — левее забирай, левее, ну видишь, там же открыто! Поза, в общем, пропадает даром. Видимо, осознав это, Арсений Сергеевич сильнее прижимается бедром к косяку, плотнее скрещивает руки, суровее хмурится, но все зря — Антон, еще раз скользнув по нему взглядом, решает, что математик прекрасненько подождет. В конце концов, тут идет серьезная тренировка, мы все учителя и наши предметы важны в равной мере, не так ли? Долго Арсений Сергеевич не выдерживает — мотает головой нетерпеливо и делает какой-то жест рукой, явно подразумевающий, что Антон должен к нему, как собачка, подбежать. Антон ухмыляется и совсем отворачивается, продолжая покрикивать ребятам. Видал он всякие разные кадры в жизни, может не столько, сколько сантехник, но тем не менее. Возмущенный кашель за его спиной, однако, напоминает ему, что они, все-таки, не на какой-нибудь студенческой кухне с накалившимися страстями, а в школе, и тут нельзя устраивать иерархические бои и ронять репутацию коллег в глазах детей. — Что-то хотели, Арсений Сергеевич? — спрашивает он подчеркнуто мягким голосом, подходя к двери ближе, но оставаясь на приличном все-таки от нее расстоянии. Захочет — сам войдет, или он боится мячом по башке получить? С другой стороны, он в очках, так что такой страх оправдан. — У нас подготовка к олимпиаде началась десять минут назад, — холодно произносит математик, вздергивая подбородок — смешная все-таки привычка, — мои Заяц и Шевелев у вас, и вы их задерживаете. Антон вспыхивает. Очень хочется ответить грубо, но он никогда не любил лезть в конфликты, поэтому только считает мысленно до пяти, как учил в педе один лектор. — Я отпущу их минут через пятнадцать, — отвечает он ровно, досчитав. — Это лишние пятнадцать минут моего времени, — пожимает плечами Арсений Сергеевич. Антон прикусывает себе язык и так и стоит, безмолвно рассматривая математика. Тот, не выдержав пристального взгляда, закатывает в конце концов глаза, фыркает и разворачивается, чтобы уйти. Антон, давя желание показать ему вслед выпущенный на волю язык, вздыхает и возвращается к своим. — Что встали-то? Пасуй, Заяц! ** По своим меркам Антон укладывается спать довольно рано. Да, он собирался сделать это даже еще раньше, но не устоял перед манящим блеском консольки и вопиюще не добитыми монстрами. Но, тем не менее, еще нет полуночи, а он уже в кровати — он молодец — только вот сон не идет. От неидущего сна есть, как известно, одно надежное средство. Пальцы набирают привычные поисковые запросы на привычном оранжево-черном сайте. Только в этот раз что-то не складывается — и уже через минуты две он обнаруживает, что смотрит будто бы сквозь движущиеся на экране тела, а в голове — совсем не порно, точнее, не совсем порно. Идиотизм, вот что точно — совсем. …он налетел сегодня на него всей грудью. Как в долбаном тупом молодежном кино. Ну не виноват Антон в том, что в учительском туалете у них всего две кабинки и примерно метр между раковиной и их дверями. Закончив короткое свидание с писсуаром, он не заметил, что одна из этих дверей заперта, помыл, как полагается воспитанным людям, руки, развернулся, и — ну ладно, еще раз развернулся, чтобы увидеть в зеркало, как ложится отросшая челка, если вот так вот резко оборачиваешься из-за плеча. Не человек он, что ли? Он вообще-то считал, что пребывает в помещении в гордом одиночестве. Но пока топ-модель по-американски в его лице крутилась, пресловутая дверь открылась, и въебался Антон Андреевич со всей дури в выходящего из нее человека. И даже не просто в человека, а в великого и ужасного преподавателя математики старших классов, Арсения, мать его, Сергеевича. Тот, похоже, охуел еще сильнее Антона, а глаза его очень смешно расширились. Вспоминаются сейчас, однако, сквозь кадры из непонятной порнухи, не столько эти глаза, сколько ладонь, смешно скомкавшая футболку, и показавшую полоску кожи под ней, и ниже — кромку алых трусов. Вот реально алых, цвета красного на новеньком светодиодном светофоре. Кто такие носит и зачем?.. Ну, если учесть, в каких обстоятельствах Антон их вспоминает, видимо ответ на «зачем» — вполне объективный. Затем, что это работает — вот зачем. — Сука, — бормочет Антон, сжимая себя сквозь собственные банальные белые трусы, — ну ладно. Ладно. Наверняка все эти исторички и русички тоже не только злобой пылали. Хотя кто их знает, женщин. Антон вот точно не слишком. ** Поэтому тем более актуален вопрос — как это они так оказались в кафе вдвоем. Антон, честно, не понимает — возможно, тут замешана магия. — Я хочу еще одну мимозу! Официант появляется с напитком буквально секунд через двадцать — в засаде, что ли, сидел? С доставкой в Яндексе такое бывает, вроде только натыкал, а уже в дверь звонят, как будто курьер-экстрасенс в твоем же подвале с утра ждет, и пакетик давно при нем. — Как хорошо, — Ирина Викторовна довольно откидывается на сидении, и ее блузка заманчиво натягивается. Антон с тем, что оно — хорошо, спорить не смеет, только такое «хорошо» ему не надо. Какая банальная неувязка, черт возьми. — Слушай, — она попросила перейти «на ты», и Антон с усилием отбрасывает просящееся на язык окончание, — а расскажи мне про математика вашего? — Про Арсения Сергеевича? — поджимает губы Ирина. — Зачем портить вечер? — Ну просто интересно, чем он всем так насолил. — А тебе он что, вот нравится прямо? Некоторые вещи понятны сами собой. — Да нет, он… своеобразный. Но мы все-таки взрослые люди, давно не… — Антон осекается. Это ему кажется, что манера дружить против кого-то и базироваться на поверхностных впечатлениях, не пытаясь найти хорошее — детская. А у человека, может, все мировосприятие на этом строится. — Ну просто расскажи, отчего к нему у всех такое… — Я могу за себя только говорить, — перебивает Ирина, — я его просто с детства, можно сказать, знаю. С «Колокольчика». — В смысле, с «Колокольчика»? С лагеря? — Антон впервые за вечер уставляется на Ирину во все глаза. — Я там же тоже был! — В каком году? — Когда водокачка треснула. — О-о, — Ирина подается вперед, — это был мой третий год, правильно, ты же меня на два года младше. Ты один раз ездил? — Один. Потом у меня сборы всякие пошли спортивные, стало летом не до лагерей. — А ты не помнишь там компанию из старшего отряда? Сеньку Попова? Это ощущение почти смешное — точно в голове у тебя что-то прощелкивается, и внезапно к поверхности подгружается целый мир, который много лет лежал где-то глубоко на задворках памяти. Пахнущие сеном розовые закаты. Тайные сигареты за складским помещением. Спирт, утащенный из каморки медсестры. Потные ладошки, нащупавшие друг друга в темноте у костра. — Такой темненький, высокий, — продолжает Ирина, хотя это уже не нужно. У Антона и так фигачит в голове одна картинка за другой. Дребезжащая гитара, резкие крики ласточек в вечереющем небе. Снисходительные взгляды старших на хорохорящихся младших. Медляки под дискотеку аварию. Красавчик Сенька с дурацкой стрижкой под горшок, обнимающий в свете плохо работающих фонарей какую-то счастливо льнущую к нему девчонку. И плохая-плохая история. — Я вспомнил, — говорит Антон, — я понял, о чем ты. ** — Антон Андреевич! — окликает его завуч, и он чуть не роняет связку мячей, которую нес в подсобку. — Вас там все ждут! «Блядский педсовет», — вспоминает Антон. Неловко откинув ношу в угол, он спешно поправляет спортивную куртку и отряхивает руки о штаны. Следуя за пожилой завучем по коридорам, он недоумевает, почему она не послала за ним какого-нибудь ребенка или хотя бы кого-то помоложе. — Я вас хотела предупредить, — говорит она вдруг, и Антон переводит взгляд на ее накрашенные розовым морщинистые губы, — что тема сегодня деликатная, и вы, пожалуйста, будьте готовы выразить свое мнение. «Какое еще мнение», — думает Антон, такого он терпеть не может. Впрочем, пока что он был только на двух педсоветах, и ничего страшного на них не обсуждалось. На втором Арсений Сергеевич смешно маршировал с указкой, но теперь это воспоминание вызывает смешанные чувства. Наложить образ красавчика из лагеря, который переспал со своей девчонкой и наутро категорически бросил ее (о чем слагали разнящиеся день ото дня легенды всю оставшуюся смену) на занудного математика, который Антону вообще-то с самого начала показался геем, до конца так и не получилось. Впрочем, теперь, кажется, представляется удобный случай — ибо напряженный предмет Антоновых сомнений сидит за передней партой, развернувшись боком к остальным, и, кажется, сейчас будет происходить что-то странное. Чутье (и морщинистые розовые губы) Антона не подводят. — Глубокоуважаемые коллеги, сегодня нам предстоит затронуть одну очень неприятную тему, но обойти ее, к сожалению, не получится, — говорит та самая завуч, и по голосу ее становится понятно, что чего в ней нет, так это сожаления. В другой подобной ситуации Антон быстро бы отключился — слушать занудные речи мэтров преподавания, список достижений которых ограничивается, в основном, проклятиями выпускников, ему никогда не было интересно. Хорошие учителя на педсоветах помалкивают. Или, если не помалкивают, то уж точно не говорят о… что? — …и поскольку жалоб много, — с удовольствием заканчивает завуч, — мы вынуждены принять меры. — Можно уточнить? — спрашивает Антон. — Конечно, Антон Андреевич. — Правильно ли я понял, что основная претензия — личный инстаграмм-аккаунт Арсения Сергеевича? И в школу, то есть — на работу — он ничего подобного не носит? В рядах сидящих раздаются смешки. Антон вдруг отчетливо чувствует, что на его стороне сейчас аккуратно нихуя ни одного человека. — Антон Андреевич, вы у нас новенький, — мягко, но насмешливо отвечает ему завуч, — и в физкультуре с формами одежды все… полиберальнее. Но вы понимаете, что имидж преподавателя, особенно таких серьезных предметов, как алгебра и геометрия у старшеклассников — очень важный аспект. И мы не можем и не будем игнорировать тревожные звоночки. Антон приоткрывает рот, как окунь — такой ереси он точно не ожидал. Это вторая школа, в которой он работает, и из первой он ушел по веским причинам — но даже там не пользовались настолько совковыми формулировочками. Продолжая безмолвно хлопать глазами, он переводит взгляд на математика — тот сидит прямой, как палка, и тоже молчит. — Арсений Сергеевич, — продолжает завуч, — надеюсь, мне удалось внятно донести наши опасения. — Вы хотите, чтобы я закрыл инстаграм? — голос у него ровный и предельно вежливый. За такой тон обычно хочется уебать, но сейчас Антон ничего такого не чувствует. — Я не разбираюсь в этих штучках, — с ехидным удовольствием отмахивается завуч, — мне важно, чтобы вы уяснили себе, что подобные жалобы не должны повторяться. — Но они будут повторяться, — Антон слышит, что голос у математика становится все-таки сдавленным, хотя едва ли это кто-то, кроме Антона, замечает, — потому что если сегодня у меня непристойные, с вашей точки зрения, фото в инстаграме, то завтра у меня будет похабный запах духов. Или я на ученицу какую-нибудь не так посмотрю. Верно, Тинатин Гивиевна? В комнате кто-то ахает. Антон чувствует, как краснеют щеки и пережимает что-то в желудке — эмпатические замашки организма вступают в игру очень невовремя, но он ничего не может с собой поделать. Хуже прилюдных экзекуций — только прилюдный суицид. Или это все пока в норме преподавательских терок? Зачем Антон опять пошел работать в школу? — Я буду ждать формального приказа, — говорит тем временем Арсений Сергеевич и вылетает из аудитории, хлопнув напоследок дверью. — Какой он все-таки мерзкий, — почти не понижает голос сидящая сзади историчка, — как славно было бы, если бы он совсем ушел. Антон, не извинившись, тоже выходит из кабинета и отправляется в дальний туалет, действуя почти механически, как собака, вынюхивающая след. Арсений Сергеевич там, действительно, обнаруживается — стоит у зеркала, вцепившись руками в раковину. Этот туалет попросторнее, чем учительский, здесь есть, где развернуться, и никто ни в кого врезаться не собирается. Да какое там врезаться, Антону тут и быть-то не надо. — Они гандоны все, — произносит он негромко. Арсений Сергеевич оглядывается через плечо, и Антон видит в его зрачках вызов. — А ты кто? Специалист по устранению гандонов? — У моей одноклассницы один раз потерялся прямо внутри, — говорит он зачем-то, — пришлось в больничку ехать им с парнем. Арсений Сергеевич смотрит на него еще секунду беззвучно, а потом вдруг фыркает и отпускает раковину. — Классный способ разрядить обстановку. — Спасибо. — Но я не собирался рыдать тут в туалете, если что. — Я догадываюсь, — на самом деле Антон ни в чем не уверен, и ему кажется, что за стеклами очков как раз что-то такое начало поблескивать, но, скорее всего, это просто от злости. Арсений Сергеевич смотрит на него и, кажется, дальше сам говорить ничего не собирается. — Что у тебя в инстаграмме-то было такого? В чулки наряжался? — А мы на ты перешли? — прищуривается математик. — Зависит от ответа, наверное, — бормочет Антон почти бездумно, разглядывая его. Это, наверное, флирт. Арсений Сергеевич прищуривается еще сильнее — а потом вдруг выдыхает устало. Плечи его опускаются. — Ничего там не было такого. Просто модные футболки всякие, с надписями, ну, может немножко без футболок… тоже было. — Без, значит, — Антон улыбается и делает шаг вперед. Арсений Сергеевич — Арсений — задирает подбородок — какой милый все-таки жест: — Это личный аккаунт! — Ага, — соглашается Антон, — еще расскажи, чего там было? Арсений смотрит на него еще мгновение, и Антону кажется, что в его голубых глазах что-то меняется, но потом тот встряхивается и говорит гораздо суше: — Спасибо, Антон Андреевич, за проявленное внимание. Увидимся в понедельник в школе. Антон слабо дергается от звука закрывшейся двери и закрывает глаза. Ну чего, приехали. ** — Тут нет никаких парт, — возмущается Арсений. — Нет, — соглашается Антон. Затащить его в подсобку оказалось легче легкого. Если сам Антон на просьбы потягать парты и шкафы соглашался, потому что ему неловко было отказывать женщинам, то Арсений взъерепенился, видимо, на тему того, что отказ Антону по-мужски помочь нарушит его хрупкое эго. Так или иначе, он покорно притащился за Антоном на последний этаж и теперь стоит, уперев руки в боки, оглядываясь по сторонам. Антон немножко любуется. Ладно, не немножко. — И что тогда? — Выцепить тебя в столовой нереально. Плюс там атмосферка — сам знаешь. А мне поговорить хочется. Арсений поджимает губы: — В двадцать первом веке существуют телефоны. — У меня твоего номера нет. — Не мог в учительской взять? — Это как-то было бы… Нехорошо. — Ну, значит, останешься без номера, — упрямится Арсений. Антон оглядывает его с головы до ног. — Слушай, а ты… Ты гей? Хочет спросить Антон. По всему кажется, что да. И взгляды у него некоторые все-таки довольно однозначные, видел Антон, как вчера Арсений смотрел на его плечи, когда они снова сражались в проеме двери физкультурного зала за Зайца и Шевелева, и Антон был в тонкой хлопчатобумажной маечке, и Арсений забыл, что лицо находится выше шеи. — Ты помнишь «Колокольчик»? — спрашивает он вместо этого. — Чего? — заметно охуевает Арсений. — Лагерь, что ли? — Я тебя там помню. — Серьезно? В каком году? — Когда водокачка треснула, — терпеливо говорит Антон, следя за его реакцией. Судя по вспыхнувшим скулам, Арсений все вспоминает верно. Смущение делает его моложе, и у Антона, наконец, схлопываются образы — нынешний и того, скользкого типчика, неприятного красавчика. — А я почему тебя не помню? — настороженно спрашивает он. — Я же младше на два года. Ты вряд ли на мелких пиздюков тогда внимание обращал. — И сейчас не обращаю, — огрызается Арсений, — и я, вообще, уже ухожу. — Я вот вспоминаю, — медленно говорит Антон, — всю эту историю с тобой. И с — как ее звали? Аленой? — Не важно, — в голосе Арсения уже откровенно сквозит неприязнь. — Такие мы, конечно, все были. Дебилы юные. И почему твоя история так всем запомнилась? — А я знаю? — Ведь тогда казалось — что ты поступил как какой-то редкостный мудак… Даже пацаны все согласились, хотя вроде поверни по-другому историю — и ты классический подростковый герой и победитель, но ведь… — А что ты знаешь про эту историю? — перебивает Арсений. Ноздри его раздуваются. — Хотя нет, забудь. Ей пятнадцать лет, этой истории тупой. Уже ничего не важно. — Так я и говорю — я не помню почти никаких деталей. А сюжет, который помню, он банальный донельзя. Ты начал тусить с этой Аленой, сосался с ней по вечерам, она вроде даже к тебе сбегала через окно, все по классике. А потом после очередного дискача вы куда-то с ней потерялись, и… — Это называется «не помнишь»? Я сам столько деталей не накидаю, — очевидно врет Арсений, — и никуда мы не терялись. В комнату пошли ее, подружки ушли, она договорилась заранее. — Ну и что? — Да договаривай уже ты сам, что уж. Вечер воспоминаний, бля. Антон еще не слышал, чтобы Арсений ругался — что и логично, учитывая их место работы. Мат из его рта звучит… довольно органично. Антон усмехается: — Ну, вы, типа, потрахались, а наутро ты не захотел с ней дальше встречаться. Но Алена-то звезда была, всем растрепала все, и ее очень жалели, чуть ли не акции устраивали протестные, а тебя назначили главным мудаком. Поматросил и бросил, типа, такую прекрасную девчонку. — Ну да, — глухо говорит Арсений, — так все и было. — А ведь на самом деле, если подумать — тебе сколько было, пятнадцать? И ты ее не насиловал же, ничего такого. Так почему из этой истории такое раздули, как будто ты властелин тьмы? — А я знаю? — снова говорит Арсений. — Антон, я… Антон Андреевич, в смысле. — Да ладно тебе. — У меня всегда так, — сжимает вдруг Арсений пальцы на локтях с каким-то отчаянием, — вечно вляпываюсь во что-то подобное. Да, переспали мы тогда — ну так она сама хотела, нам было по пятнадцать, все было, как бы… гормонально и само собой происходило, как у всех вокруг. У меня… у меня не особо что получилось там, и как-то в целом по-дурацки все вышло, но ей сравнить было, видно, не с чем — она и решила, наверное, что все окей прошло? А мне наутро уже видеть ее не хотелось, я понял, что совсем не нравится мне это все, а вот ей, наверное, хотелось. Да, ясен пень, лучше было бы, если бы сразу поговорили нормально, но в пятнадцать мозгов не было, и пока я там целый день придумывал, что и как ей сказать, она уже такого разнесла по всем каналам, что было… необратимо, — Арсений потерянно уставляется себе под ноги, — не хотел я ее обижать, просто… — Ох, Арсений, — Антон, оказывается, вцепился в тонкий браслет у себя на запястье и больно защипил кожу, — да в этом возрасте историй нормальных и не бывает, твоя — самая обычная, считай. А потом вы… — Обычная — может быть, — перебивает Арсений, — но тем не менее за нее меня пол-лагеря прокляло. А я ведь тогда еще меньше умел сдерживаться, чем сейчас, ну и проклял всех в ответ, и, короче… больше не приезжал туда. Во время своего рассказа Арсений оперся о большой ящик, и теперь принимается скрести по нему пальцем — видно, тоже нервное. — Ты занозу посадишь… будь осторожнее. Арсений упрямо скребет дальше, и Антон думает — ох, с этим будет непросто. ** — А что у тебя не получилось с той девочкой в лагере? Арсений подпрыгивает, наверное, на целых полметра. Листочки, которые он проверял, сидя в одиночестве в своем классе, веером разлетаются по столу и по полу. — Не надо ко мне подкрадываться, — раздраженно говорит он, поднимаясь из-за стола. Антон примирительно поднимает руки вверх: — Окей, окей. Арсений напряжен — видно по тому, как нервно собирает разлетевшееся. Антон садится было на корточки, но тот машет рукой — кыш, мол, я сам, ты все испортишь. Хотя что тут можно испортить — разве что какого-нибудь паука сушеного с пола приложить к контрольным по тетраэдрам. — Антон Андреевич, — пока Антон боязливо оглядывался на предмет пауков, потому что как подумаешь, так обязательно же где-нибудь появятся, гады, Арсений успел усесться обратно и вновь взяться за красную ручку, — я занят. Что вы хотели? Антон прищуривается. Вчера они однозначно перешли на ты. Или это Антон перешел? В любом случае, его явно морозят, и чем он такое отношение заслужил, понятно не вполне. — Ну я в целом уже спросил, что хотел. Арсений опускает взгляд. — Знаете, Антон Андреевич, я признателен вам за проявленное внимание, но некоторые вещи лучше все-таки оставить в рамках рабочих отношений. Согласны? Вопрос не звучит как вопрос. Он звучит как издевательски-вежливое обращение мента при проверке документов. Антон поджимает губы. — Хорошо, Арсений Сергеевич, — говорит он, — удачного дня. ** Тинатин Гивиевна устраивает что-то вроде обязательного чая в честь своего дня рождения, и Антон здесь всего семь минут, но ему кажется, что прошел год. Когда позволительно сбежать? Он тянет ворот водолазки от себя, слишком узкий, нечем дышать. Ирина Викторовна рядом с ним заливисто смеется чему-то, что сказала историчка, и Антон тихонько вздыхает. Такие сборища — максимально не для него. Не то, что он привык жить по сценарию, импровизировать в работе, например, он умеет и любит, но в таких вот искусственным образом созданных компаниях, где полагается натужно веселиться, он чувствует себя грустным бревном, болтающимся в проруби. Или что там в проруби болтается? Он бросает украдкой взгляд в другой конец актового зала. Там, у двери в каморку (ни в коем случае не в честь никакой песни, нет-нет, у Антона не заиграет она сейчас в голове и не застрянет на следующие сутки), в которой хранятся всякие швабры, с самой кислой миной устроился Арсений Сергеевич. Антон застает момент, когда к нему подходит кто-то из преподавателей младших классов — похоже, все-таки не всем взрослым в этой школе он насолил своим существованием. Разговор, по-видимому, складывается — по крайней мере, Арсений наклоняется к невысокому молодому учителю пониже и даже улыбается. Антон вздыхает. С памятного разговора на чердаке прошло около трех недель, и если тогда Антон старался упорядочить в своем восприятии образ молоденького Арсения и образ не такого молоденького Арсения, то теперь на смену им пришел третий — язвительный и ощетинившийся лично по отношению к нему, к Антону. Почему после их беседы по душам, вместо того, чтобы пасть в объятия… ладно, вместо того, чтобы стать нормальным собеседником, он окрысился на Антона, тот не имеет ни малейшего понятия. Так подумать-то, первые полгода математик физрука не замечал и вряд ли знал о его существовании, а теперь замечал — и еще как. Его не устраивало буквально все, начиная от раскинутых в проходе ног Антона в учительской и заканчивая звуком его голоса, который якобы доносился из физкультурного зала до его кабинета и мешал ему вести дополнительные занятия. Ему не нравилось, что Антон забирал себе последний компот в столовой, не нравилось, что он плохо отчистил за собой кофе-машину, не нравилось, что его куртка лежит на стуле, куда Арсений намеревался сесть, да и вообще, похоже, ничего в Антоне его не оставляло равнодушным. И он не стеснялся об этом сообщать. Антону очень не хотелось примыкать к тем, кто Арсения ненавидел. Пообщавшись с Зайцем и Шевелевым после уроков, он даже слишком, пожалуй, проникся тем, насколько Арсений, на самом деле, замечательный преподаватель («Антон Андреич, у нас все шансы вообще без экзаменов поступить теперь, прикиньте»). Да и язвительные комментарии о математике Ирины Викторовны, Тинатин Гивиевны и прочих представительниц серпентария сами по себе вызывали у него упрямое желание думать ровно наоборот. Но Арсений не облегчал ему эту задачу. Единственное, чего он никогда не делал, так это не комментировал умственные способности Антона. Рост, манеру говорить, одеваться, есть и пить, идею задерживать его учеников после занятий — сколько угодно, но самую простую доебку на тему того, что физруки — тупые по определению, он почему-то ни разу не использовал. Пока. — Антон Андреевич! — он с трудом отводит взгляд от тонкой фигуры в темной рубашке и вежливо улыбается директрисе. Та вовлекает его в разговор о новом оборудовании в зале, и явно ждет одобрения своих действий. Директриса молодая, моложе половины учителей, но Антон прекрасно знает, что средства школьные она использует совсем не так, как ожидалось бы от прогрессивного юного руководителя. Ну, зато стол у нее в кабинете красивый, и цепочка на шее, вон, не меньше пятидесяти штук стоит — Антон разбирается. — Алла Андреевна, — прерывает он, наконец, ее поток, — инвентарь в физкультурный зал доставили, спасибо, но там половина — китайские подделки, и давайте мы не будем делать вид, что кто-то не в курсе этого. Директриса захлопывает рот на полуслове и глядит на него, кажется, с изумлением. Вот бля, думает Антон, неужели и отсюда придется увольняться? Каждая новая работа — новый мир, от которого ждешь восхитительного погружения в любимое дело, отдачи от детей и уважения от коллег по цеху, а в итоге выходит, что для дерьма лопат не хватает. Ладно, у него это всего лишь вторая школа, и у него есть еще одно любимое дело, которым он пока занимается в свободные вечера, но чем черт не шутит, может быть, когда-нибудь мир еще услышит его треки. И дети хотя бы радуют. Дети молодцы. Ну, часть детей. Алла Андреевна, встряхнув блондинистым хвостом, красиво заколотым половиной месячной зарплаты Антона, одаривает его сладкой улыбкой и уплывает в сторону бутербродов и чайника. Антон мысленно ставит крестик на своей репутации и мрачнеет пуще прежнего. Поэтому когда спустя секунду Арсений, типа случайно, влетает в него со спины, больно ткнув острым локтем — он не умиляется его неловкости и не проявляет свойственного ему благодушия. Он злится. — Охуел? — спрашивает он раздраженным шепотом. Брови Арсения взлетают куда-то к линии роста волос и там и застревают. Слишком привык к дружелюбному Антону, который в ответ на все нападки пытается насадить на арсеньевские колючки маленькие резиновые шарики. Но сейчас Антон хочет уебать, и только потом, может быть, что-нибудь куда-нибудь насаживать. — Извините, что мешаю к Михеевой клеиться, — шипит Арсений. Антон поднимает свои брови в ответ — баттл на бровях, вот они, дозволенные рамки мордобоя в двадцать первом веке. Но Арсений тут же сдувается, будто осознает, насколько глупо прозвучали его слова. Лицо его принимает почти извиняющееся выражение, но Антон уже перешел черту закипевшего чайника. — Ты, похоже, от своих деток юмор перенял, — цедит он, — доебки-то на уровне пятнадцатилеток, Арсений Сергеич. Арсений вздергивает подбородок. — Какой дикобраз тебя укусил, — продолжает Антон, — что ты ведешь себя со мной, как обиженный подросток? Лицо Арсения темнеет. Видимо, сколько бы негатива не прилетало в его сторону, привыкнуть к наездам он так и не смог. — А у вас мозг на уровне пятнадцатилеток, видимо, потому что… Ну вот мы и дождались, думает Антон почти злорадно, вот ты и выдал это самое. — ...потому что пялитесь вы на меня ну точно как они. Стоп, что? Антон, который и так был на последнем пределе, натурально звереет. Примерно из-за такого говна он и ушел из прошлой школы — уж лучше бы это был наезд на интеллект. Он не знает, как выглядит его лицо, не знает, что в точности делает — чувствует только свою руку, сжавшую чужой локоть, и еще как пульс стучит в ушах и сужается круг зрения, обрамляясь по краям белой яростью — где-то в центре мелькает растерянное лицо Арсения, но деталей Антон уже не видит. Сжав зубы, он шагает куда-то, не сознавая, что тащит математика за собой. Тот покорно перебирает ногами, по-видимому, не желая привлекать лишнего внимания. Им везет — все отвлеклись на какой-то тост, столпившись у стола. Выход с другой стороны, и чтобы туда попасть, как раз-таки пришлось бы возвращаться и преодолевать заслон из цветных пиджаков и юбок-карандашей, угощающихся рулетами. Антон уже прошагал ползала в другую сторону, поэтому выбора не остается — он открывает злосчастную дверь в злосчастную каморку и впихивается туда, бросая локоть Арсения — в чулан он его затаскивать не собирается. Но обладатель локтя не бросается, а слышно сопя Антону в спину, вваливается следом. — Что ты так разъярился? — спрашивает. Ага, значит на ты мы перешли теперь, да? Антон не отвечает — ему надо подышать. Чулан оказывается вполне просторным, но аромат пыли от старых швабр, наверное, все равно не оптимален для «подышать». Деваться, однако, некуда. Антон нащупывает на стене выключатель, щелкает им, и лампочка Ильича озаряет помещение бледным светом. Арсений тихо захлопывает дверь и дергает задвижку. В другой момент Антон удивился бы — но сейчас его по-прежнему разъедает злость, и ему не до действий других людей. — Я что хотел сказать, — продолжает Арсений. — Да понятно, что ты хотел сказать, — перебивает его Антон, — нет, Арсений Сергеевич, я вас трогать не собираюсь, можете не шугаться… — Да потрогай уже меня, а? Антон замирает с открытым ртом. Арсений, немало, кажется, не смущаясь, подходит ближе, но в последнюю секунду меняет траекторию и ловким движением запрыгивает на стол, стоящий около Антона. Очутившись, таким образом, на уровень выше, он поворачивает голову и заглядывает в глаза Антону сверху вниз: — Ну чего таращишься? Антон отмирает и захлопывает рот. А он-то всегда считал, что умеет считывать ситуации и людей. Злость горячим потоком проходит по его телу, трансформируясь в агрессивное желание прижать этого засранца к чему-нибудь. К себе. — Ты, — выдыхает он, становясь между колен Арсения. Руки его тянутся вперед сами, ладони плотно сжимают тонкие бока, сминая ткань рубашки, — ты что, на меня просто злился, что я раньше к тебе не подкатил? — Я ни на что не злился, — врет Арсений, пальцами обхватывая его запястья, — ой, что это, резинки? Антону на мгновение предстает перед глазами красочная картинка с намотанными на руки презервативами, но потом до него доходит: — Для волос, мешаются иногда, а почему… Арсений стягивает одну черную с его руки, задирает локти и делает Антону в кудрях маленький хвостик, прихватив прядь слева. — Это зачем? — бормочет Антон, глядя на его губы. — Подергать, — отвечает Арсений. И дергает. — Сука, — жмурится на секунду Антон, — серьезно? — Ну, у меня же менталка пятнадцатилетки. Я дергаю косички. — Я сейчас тебе подергаю… Блин, Арсений! — А что? — Арсений бросает его волосы и обнимает обеими руками его голову, прижимая к своей груди. Жест то ли трогательный, то ли горячий, Антон до конца не понимает, но в паху сразу немножко ломит. — Ты какой-то невъебенно сложный, — говорит он глухо в черную ткань, — что я, по-твоему, должен был сделать после нашего того разговора? Привести в свой зал и отодрать тебя у шведской стенки? Арсений смеется, и Антон чувствует этот смех прежде, чем слышит — мягкой вибрацией в его груди. Он отстраняется, выпутывается из разжавшихся рук и смотрит на Арсения. Не такая уж у них и разница в росте даже так — то ли стол слишком невысокий, то ли Антон слишком высокий. Поцеловать, в общем, можно дотянуться — если что. Арсений тянет одну ногу к груди, ставя ступню на стол, и обнимает теперь ее. Гибкий он для своего возраста просто неприлично — у Антона дети так на физкультуре не все могут сесть. Смотреть так хитро из-под непослушного завитка волос они тоже не умеют. — Ты должен был как-то догадаться… Ну. До того, что происходит. — О как, — Антон делает полшага назад, — у тебя серьезные запросы к… потенциальным… потенциалам. — Ничего, ты вполне годишься на эту роль. Антон хмыкает почти возмущенно — хотел бы он такие характеры ненавидеть. К сожалению, именно такие ему и нравятся. Он закусывает губу. — Мне нравится, как ты сидишь. — Да? — И лучше бы ты сидел без штанов. — Грязновато тут. Но, с другой стороны… Антон не успевает сказать, что пошутил, как Арсений уже изгибается всем телом, стягивая брюки. — Где же твои красненькие трусишки? — говорит он, потому что мысли из головы все вылетели. Ноги у Арсения предсказуемо оказываются стройные и сильные. Не то, что Антон уже не видел их в том самом инстаграме, который Арсений и не подумал закрывать, но вживую, конечно, вообще по красоте все. Арсений, тем временем, поджимает правую ногу обратно к груди, и поза эта — пиздец. — Сегодня день голубеньких. Антону, может, и не пятнадцать уже, но он не каламбурит, а смотрит на то, как голубая ткань обтягивает чужой член. — А ты можешь? У стенки? — Чего у стенки, — Антон искренне хочет оторвать взгляд, но не может. — Ну, у шведской. — А, это, — Антон ухмыляется, — поскольку это дешевая китайская подделка, есть шанс все обрушить. Может, домой переместимся? — Пауков боишься? — Вообще-то, боюсь, — признается Антон, и, чтобы перебить чужую реакцию на это мужественное признание, сжимает, наконец, ладонь вокруг заманчивых контуров. Член под пальцами дергается, и как же он скучал по этому ощущению. Арсений сразу прогибается в пояснице и издает некий звук, не опуская ногу — возможно, им и правда срочно надо домой. — Я тебе могу… ну так, рукой, — неловко говорит Антон, — но я бы правда добрался до дома, потому что… — Поцелуй меня, — перебивает его Арсений. И правда. Антон улыбается, Арсений улыбается тоже, и они так и целуются улыбающимися губами. Руку Антон не убирает, и облизывать губы Арсения, синхронно пальцами жмякая его, но не снимая с него трусов, оказывается очень горячо и немножко смешно, потому что тот мгновенно разнеживается и из самодовольной и самоуверенной инстанции становится инстанцией плавленой. Вдыхая побольше воздуха, Арсений отстраняется на мгновение и прижимается лбом к его лбу. — У тебя глаза такие зеленющие. Антон воображает, что это начало череды комплиментов — он еще не знает, насколько редко будет их получать, у Арсения с этим не очень, зато он умеет показывать свое расположение другими… способами. — К тебе или ко мне, — мурчит Антон в его губы, — или все-таки тут? — Я хочу потерпеть до дома, — в глазах у Антона слегка темнеет от этого «потерпеть», но он молча кивает и помогает надеть плохо застегивающиеся брюки на плохо сдвигающиеся ноги. ** Сразу понять, что какой человек любит, невозможно, и первый секс, да даже первая десятка — притирочная. Но Антон не может не ориентироваться на стоны, и если Арсений не актерствует, то, кажется, все идет неплохо. Он не знает, что в ванной делал Арсений, что он сам — знает, но вышел Арсений оттуда в одних голубых своих трусах с темнеющими пятнами воды, и замер нерешительно. Пришлось его брать в свои руки. — Сожми меня покрепче, — бурчит тот в Антонову шею, и Антон слушается, балдея от горячей кожи, покрытой мурашками. Ребра Арсения должны бы воспротестовать, но тому, похоже, плевать. Антон слюнявит попавшее в рот ухо и шумно дышит — стоять начинает уже болезненно. Арсений, чувствуя проблему бедром, понятливо хмыкает и превращает секс в действительно притирочный — но если он вот так еще поерзает, то все кончится быстрее, чем хотелось бы. — На кроватку? — А шведской стенки нет? — с надеждой спрашивает Арсений. — Пошли уже, порноактер недоделанный, — ржет Антон, пихая его в сторону спальни, — хочешь, загну тебя как-нибудь по-особенному? — Хочу. Антон снова смеется — им бы с ногами-руками голыми разобраться, первый раз друг друга видят без одежды, да и разговаривают, считай, нормально, всего второй — если это можно назвать разговором. — Посмотрим, — бормочет он, ничего не обещая, но оглаживая ладное тело двумя ладонями, — ты откуда такой подкачанный, математик? — А ты откуда такой чуткий, физрук? — Я вообще-то музыкант, — Антон подтягивает его повыше на кровати и устраивается между его ног. Влажные по разным причинам трусы оказываются у него перед носом, — физра это так, люблю с детьми возиться. — Ох, простите, я не знал, можно взять у вас автограф? Антон кусает его за бедро, и Арсений вздергивается, ойкая. — Тебя специально где-то учили быть противным? — Это природный талант. Ты сосать намереваешься? — Нет, автографы раздавать, — Антон упирается локтями в постель и насмешливо смотрит ему в глаза. Арсений под его взглядом ерзает и неуверенно дергает бедрами: — Ну… — Арсениев гну, — не медлит Антон, быстро наклоняясь и целуя его через ткань, — так? — Ну Антон! Антон дальше не медлит — достает член сквозь прорезь и сует в рот. У Арсения возражения и претензии сразу кончаются, и начинается серенада, но Антон не против, он любит послушать. Облизывая приятно пахнущий его же мылом член, он запускает руки сзади в трусы и с удовольствием мнет там все, до чего дотягиваются пальцы. Арсений елозит, и приходится его чутка придавить, но того, похоже, это только сильнее заводит. Пальцы его гладят хаотично Антоновы плечи, и тот радуется, что не пропускал тренировок в последнее время. — А загнууууть, — прорывается вдруг у елозящего сквозь стоны. Антон выпускает член изо рта, напоследок засосав головку, и интересуется: — Прям трахаться на полную хочешь? Арсений краснеет, и ничего не отвечает — сопит смущенно. — Я, если что, за, — сообщает Антон. Арсений, видимо, уже не в силах ничего пояснять, поэтому он просто выдергивается из Антоновой хватки и без слов переворачивается. Антон хмыкает и бесцеремонно спускает с него трусы до колен. Очень красиво, кстати. Арсений поводит задом из стороны в сторону, приглашая, но видно, что плечи его напряжены. Подползая повыше, Антон целует его в ухо, в шею и в лопатку — чтобы расслабился, ну и просто приятно. Окидывая взглядом картину под собой и поправляя болезненно ноющий собственный член, он решает сначала раздеться сам. Не теряя контакта с телом, как опытный массажист, одной рукой он стягивает с себя сначала майку (от водолазки он избавился еще на входе), а потом разом и штаны с трусами, и возвращается к Арсению уже целиком, обдумывая попутно план действий. — Сведи ноги, — говорит он, — и положи голову на подушку. Арсений удивленно хмыкает, но слушается, а спустя пять минут уже извивается, подвывая, потому что если Антон что-то умеет пальцами, кроме клавиатуры и отжиманий, то это оно. Сжатые вместе ноги обеспечивают особый спектр… ощущений, и в конце концов покрытый потом Арсений с мольбой дергает в очередной раз бедрами и просит: — Антон… Антон тянется под кровать, нащупывая там коробку, вытаскивает искомое и раскатывает сверхтонкий (разорился недавно на дорогие) презерватив по члену. Арсений слепо тычется рукой назад, видно, тоже хочет потрогать, но Антон входит сам, потому что сил на чужие неуверенные движения уже нет. Арсений выгибается, и Антон гладит его успокаивающе — тише, тише, отвлекает, сминая бока, пощипывая за соски, проверяя — как на что отреагирует. Арсений оказывается отзывчивой аудиторией, разве что пальцами по талии ему оказывается чересчур щекотно. Антон снова перемещает пальцы на соски — он сам любит трогать там, и если вдохи Арсения о чем-то говорят, то он тоже голосует за. — Давно не было никого? — спрашивает Антон, потому что узко, конечно, пиздец. — Отстань. Антон в отместку за грубость снова сдвигает его ноги поближе, придавливая икры своими, и нажимает ладонью на загривок, вынуждая опустить плечи и голову. Арсений ложится охотно — смекнул уже, что бывает от такой позы. — Хорошо? — уточняет Антон. — Давай еби, — командует прижатый к подушке Арсений. Антон хмыкает, но не спорит — в конце концов, лучше уже ничего и не придумаешь, идеально, ну командует, ну и что с него взять, пусть командует. Он двигается сильно и размеренно, как на тренажере, только от тренажера не бывает так горячо и сладко. Капли пота стекают с ладоней Арсению на поясницу, но тот не протестует — только вскрикивает на каждом толчке тихонько. В какой-то момент Арсений весь зажимается, бьется, точно пытаясь уйти от напора, но Антон упрямо дотрахивает его, крепко держа за задницу — тот в беспамятстве хватается за собственный член обеими ладонями и растирает его, впадая в полувменяемое, судя по всему, состояние и кончает, дрожа. Антон наваливается сильнее, жарче, туже, придавливая бьющегося Арсения всем телом и мелкими толчками доезжая до финала сам. — Офигенно, — хрипло каркает Арсений, — слезь с меня. ** Арс задерживается допоздна — снова сидел со своей Захаровой почти до одиннадцати, олимпиада через три дня, и она психует. Антон тоже немножко психует. У них, все-таки, конфетно-букетный период, или что? Он хочет Арсения целовать и тискать, а не ждать с остывшими пельменями на кухне по полвечера. Дверь, наконец, щелкает, и Антон чуть не бегом отправляется в прихожую — встречать. Арсений на пороге сумрачнее тучи. — Что случилось? — Ничего… отстань. Антон обижается, потому что он человек, но никуда не уходит, потому что он человек, который любит Арсения. В итоге он скрещивает руки на груди и сопит. Арсений, не глядя на него, разувается, бросает куртку на табуретку, не заботясь о ее виде, и идет в ванную. Мыть руки, надеется Антон, а не рыдать. — Пельмени будешь? — спрашивает он в вызывающе закрытую дверь. — Не голодный, — бурчат оттуда. Антон уползает на кухню — дает Арсению спокойно побыть в ванной и в комнате самому по себе. Судя по звукам, он там переодевается, потом что-то роняет и чертыхается. Спустя минут десять он все-таки выходит на кухню — все так же не глядит на Антона, но садится к нему поближе. Антон без слов понимает, прижимается к его плечу в растянутой футболке губами, гладит по лопатке. Теплый бок под его касаниями слегка расслабляется, но общая зажатость не уходит. — К директрисе ходил сегодня, — сообщает Арс столу. — Что сказала? — Да жалобу на меня накатали-таки. Какие-то новенькие из девятого класса. Не понравилась им моя манера преподавания, а может, еще что-то. — Слишком красивый. Слишком умный. — Да прекрати ты, — отмахивается Арсений, но Антон видит, как дергается его уголок рта, — там видео есть, мне не показывали, но кто-то во время урока снял. И, видимо, я там правда несу что-то… чрезмерное. Но это, знаешь, как всегда — вырвешь из контекста, и кто угодно предстанет уродом редкостным. — Я знаю, Арс, знаю. — Возможно я и правда человек… ну, так себе, — говорит вдруг Арсений, и голос у него становится очень маленький. — Арс… — Ты не объективен, Антон, что ты здесь можешь сказать? Я тебе нравлюсь, поэтому ты… ну… Антон жмет его к себе крепче, прячет его нос себе в шею. Нос холодный и несчастный. — Арс, ты сегодня сидел с Аней до ночи, хотя тебе даже за это не платят. — Мне иногда кажется, что я столько с ней ношусь, только потому, что она лесбиянка, — глухо говорит ему в шею Арсений, — и я просто из чувства солидарности это делаю. — А Заяц с Шевелевым геи? — Понятия не имею, — шмыгает Арсений. — А еще тысяча выпускников твоих и нынешних учеников, которых ты буквально пропихиваешь в лучшие институты? Арсений, если тебя бесят уродские тетки, которые развели вокруг тебя непонятный хейт, это ничего о тебе, как о личности, не говорит. Только о них самих это что-то говорит. — Ну, вокруг тебя вот нет хейта, — Арсений не отстраняется, а, наоборот, льнет сильнее, хотя сидят они не очень удобно, — необязательно быть такой скандальной персоной, как я. — Ты талантливый, Арс, — Антон усмехается, мысленно добавляя «и сложный пиздец», — считай, это просто неизбежные побочные эффекты. И зря ты считаешь, что вокруг меня нет хейта. Я вторую неделю в столовой один ем. — Серьезно? — Арсений отстраняется, — это еще почему… это что, из-за меня? — поражается он. Глаза принимаются бегать по лицу Антона, как взбудораженные муравьи в муравейнике, — Антон! — Да нет, — отмахивается Антон, — я тоже, знаешь, не фиалочка нежная. Во-первых, Михеева не в восторге от нашей беседы про растраты. Во-вторых, я потом еще высказался Гивиевне на тему змеиного коллектива, и что нехорошо сплачиваться против кого-то — они и обиделись все смертельно. — Но ты не стал бы высказываться, если бы не замутил со мной. — Замутил, — хихикает Антон, — да, Арс, если бы мы не «мутили», то может быть, я и промолчал бы лишний раз. Но, думаешь, оно мне приятно было бы? Нет. Так что все к лучшему. Я дал им шанс, и не один, общался нормально, в кафе ходил с Ириной даже… — Чегоооо… — Да это еще до тебя было. Ну, думал, мало ли, у всех людей есть предрассудки, но если нормально лично поговорить — можно же достучаться? Но нифига, иногда просто стенка бетонная, злая — и все. — Ничего себе, как патетично, — Арс сползает обратно на свой стул и хватается рукой за стакан с водой, — блин, что-то мне аж нехорошо стало, давление, что ли. Антон подливает ему воды из фильтра, дает отдышаться. Потихоньку Арс успокаивается, начинает рассказывать что-то про свою Захарову, потом про занявшего первое место в предыдущем туре олимпиады Зайца, отвлекшись, делает бутерброды — сначала Антону, потом себе. В тебе много любви, думает Антон, ты, может быть, не всех на свете терпишь, и не со всеми на свете умеешь взаимодействовать, но сколько же в тебе светлого и хорошего, Арс. И все, кто отказывается это видеть — многое теряют. — Достань мне пива, — просит он. Арсений, потянувшись, достаёт ледяную бутылку из холодильника, открывает ее и только потом возмущается: — А волшебное слово? — Скоро скажу, — смеётся Антон, — уже вот-вот. Fin