Разговор за ужином

Хорошо иметь дачу. А ещё лучше — иметь возможность летом на неё выбираться. Да-с, летний отпуск это самое прелестное, что только может случиться с человеком, чья работа носит постоянный, многолетний характер. А иной раз и вековой. Вот, как например в случае двух этих счастливых нечистых существ, в сей летний вечер разместившихся на веранде своей уютной дачки с приусадебным участком, густо засаженным всякой культурной растительностью, по типу чайных роз, сирени, маков и прочего. А ведь помимо всякого цветочного, у них росли ещё и вишни с яблонями. Не для еды, а скорее для красоты ну и само собой коммерческих целей. Стоит рассказать чуть более подробно об обитателях сего «почти поместья» ростом в два цельных этажа, не считая ещё и чердак. Первый субъект, вот уже несколько веков занятый в такой замечательной специальности, как следователь, Иван Брагинский. Внешне очень приятной наружности, белокурый и слегка курчавый молодой человек, с глазами цвета той же сирени, которую он и выращивает самостоятельно, с мягкими чертами лица и примечательной горбинкой на носу, относительно высокий (сто восемьдесят два сантиметра ростом) и не хилый физически, однако без излишеств в этом вопросе. В сей момент мужчина мирно, несколько вразвалочку от окончательно захватившей его вселенской усталости и измотанности, устроился в уютном кресле, всё так же расположенном на веранде, аккурат около столика и противоположно второму такому же креслу. Свет лампы, припаянной к домику над выступом, закрывавшим верандный закуток, на него вовсе не падал, а свечи, зажжённые и стоящие на столе рядом не сильно раздражали его сонный взор, заставляя разве что изредка потирать переносицу. Помимо явного желания прикорнуть на десяток годков, Ване несказанно хотелось наконец отужинать. С обеденного перерыва на работе прошло уже порядочно времени, потому поздний ужин был бы сейчас как нельзя кстати. Однако трапезничать в одиночестве было бы верхом грубости. Да и его личный повар-добытчик с медицинским образованием ещё не соизволил появиться наконец-то на пороге, с графином полным густой тёмно-алой, точно винного цвета, жидкости в руках. Только было Иван, по отцу Владимирович, подумал встать, да поторопить своего благоверного спутника жизни, как тот и сам почтил русского своим присутствием. Брагинскому в мыслях вспомнилась до жути забавная фраза, когда немец наконец-то показался в дверях: «Помяни чёрта, он и появится!» — действительно подходит под сложившуюся ситуацию. Иван улыбается как-то ленно и совершенно беззлобно, с достаточно ощутимым довольством и каким-то предвкушением, явно читавшемся во взгляде его аметистовых очей. Стоит наконец обрисовать второго субъекта, имеющего возможность проживать в таких хоромах вместе с Брагинским. Мужчина этот был так же внешне молод, как и его сожитель, только кожей был значительно белее, точно больной или человек, систематически избегавший любого загара. И волосы у него были белы, как первый порядочный снег, который иногда мог выпасть и в апреле, особенно в России, где погодные условия частенько любят шутить над людишками и их планами. Физически-то сей субъект слаб не был, но в силу того, что был чутка пониже своего спутника на каких то жалких восемь сантиметров, казался на первый невнимательный взгляд менее плечистым. Но только казался! Однако разительно контрастировали со всей его холодной внешностью лишь две составляющие — кроваво-красные очи, в которых так и читался победный огонёк жизни и иной раз надменно-ехидное выражение лица. Звали этого необычного человека Гилбертом Байльшмидтом. И в сей же момент, у появившегося в более развязном варианте своего рабочего прикида — полураспахнутая белая рубашка, да чёрные классические брюки, без медицинского халата — человека на лице была отнюдь не надменная, а скорее ехидная с нотками какой-то усталости и ласковости в отношении к так верно его ожидавшему сожителю улыбка. В правой руке он каким-то чудесным образом держал два винных фужера, а в левой — тот самый вышеупомянутый графин с густой красной субстанцией. — А вот и Великий, несравненный, неподражаемый и, на секундочку, единственный добытчик в этой горе семье. Заждался меня, а, Ванюш? — с явным самодовольством произнёс немец, плавно пройдясь к столу, аккуратно поставив на плоскую поверхность всё, что было у него в руках, с не меньшей аккуратностью разлив по фужерам содержимое хрустального сосуда, а после смазано поцеловав русского куда-то в висок, лишь затем уселся напротив Ивана во второе незанятое кресло. — Конечно заждался. Уже хотел за тобой идти, думал ты в прах раньше времени обратился, неудачно кольнув себя в сердце чем-то серебряным или осиновым. — усталый зевок под конец своей речи русский сдержать не смог. — О, как заботливо с твоей стороны, прямо-таки сейчас издохну от милоты. — состроив картинно драматичное выражение на лице, произносит немец, однако после сразу же сменяет его на какое-то самодовольно восторженное, — А вообще, я сегодня чрезвычайно доволен. И ты спросишь, по какому ещё поводу, кроме честно заработанного отпуска? Долго раздумывать, почему ж его дорогой супруг с шилом в одном месте и проблемами с головой так весел Брагинский не решился, — слишком сложно в принципе предугадать, что ж творилось в мыслях у Байльшмидта — потому произнёс коротко и ясно: — Ну так, почему ж? — Потому что сегодня в донорской нашёл кое-что редкое нам с тобой на ужин. — хвалясь своей удачливостью молвил Гилберт своим хрипловатым голосом, следом чуть понизив тон до некоторой бархатной хрипотцы и переплетясь взглядами с заинтригованным русским — Надо ж как-то отметить сегодняшний вечер, ксе-се. — Неужели четвёртая? — спрашивает заметно оживившийся Ванюша с нотой удивления в голосе и взгляде. Мужчины почти синхронно берут фужеры в руки, однако пить содержимое залпом не спешат. Нужно ж по-человечески «чокнуться» ими друг об друга и уже потом пить, неспешно, растягивая сладостный момент удовольствия от насыщения организмом этой багровой жидкостью с характерным металлическим привкусом. — Она самая, Mein Lieben. — И много ты принёс? Никто не хватится? — не из чистого беспокойства, а более для формальности выпалил русский, не задумавшись, какая реакция последует на такую его «неуверенность в способностях своего многовекового сожителя». — Брагинский, ты меня иногда удивляешь… — вздох скорее усталый, чем раздражённый, относительно ласковая улыбка и лёгкая усмешка — Во-первых, достаточно, чтобы нам с тобой цивильно трапезничать. — произнёс Байльшмидт слегка оскорблённо, намекая, что помимо сего прелестного графина в холодильнике, очевидно лежит ещё парочка пакетов с точно такой же по содержанию кровью — А во-вторых, не хватятся. Сегодня на дежурстве Зинка была, а этой женщине в присутствии таких обворожительных мужчин, как Я, тяжело думать рационально. — хвалиться собой было для мужчины так же важно, как хвалиться «своей добычей» — Так что не расстраивай Великого своими опасениями, всё чисто! Иван честно пытался сдерживать смех, каждый раз так легко прорывающийся из уст мужчины, когда его супруг впадает в это состояние обильного самонахваливания. Брагинский всё же смог удержаться и решил, для большего эффекта, долго не церемониться с едой. Они действительно легонько «чокнулись» бокалами, отпили чуть с явным довольством и продолжили беседу. Только уж теперь начал её русский: — Знаешь, а ведь у меня сегодня тоже два повода для радости. Угадаешь второй? Гилберт задумался чутка, однако предположения родились в его мыслях гораздо более быстро, чем ожидалось: — Раскрыли серию или висяк с теми рекетирами-квартирщиками? Ваня ещё заметнее повеселел, от осознания того факта, что немец хоть и бранится по поводу его «постоянных рабочих россказней», а всё ж все их слушает и более того каждую из них помнит. Брагинский зачем-то попытался рукой зачесать курчавую светлую чёлку, очевидно мужчине мешавшую, и лишь потом раскрыл Байльшмидту причину своей небольшой радости: — Жаль, конечно, но всё мимо, родной. Мне зарплату повысили. Будем с тобой теперь жить, как приличный класс. Чуть выше среднего, между прочим. Может и в Крым сгоняем, м, как тебе мысль? — Эх, Ванька, ты потихоньку становишься циником и капиталистом. — привычное «ксеканье» и беззлобная ирония в речи — О прибыли личной думаешь. А как же служение народу и охрана правопорядка? — На чистом альтруизме долго не проживёшь. Мы ж с тобой не монахи, Гил. — резонно парирует русский, допив содержимое своего бокала. — Но и в людской хавке не нуждаемся, так что не оправдывайся, буржуй. — не менее уместно отвечает ему прусс, следом за супругом «добивая» оставшуюся в его фужере багряную жидкость. Суммарно минуло ещё четыре выпитых фужера с багряной тягучей жидкостью, прежде чем Гилберт своевольно переместился со своего кресла к совершенно не противившемуся Ивану на колени. Атмосфера на веранде стала в разы более жаркой, однако ж разговор не был прерван, лишь вектор его изменил свой курс с лёгкой руки слегка захмелевшего, а от того разомлевшего немца: — Вань, а помнишь нашу с тобой первую встречу? — смотрит прямо в глаза, ухмыляется, чутка поёрзав на чужих коленях, как бы устраиваясь поудобнее. А Ванечка невольно сглатывает, потому как чует своим несомненно нечистым духом некую интимность момента и к чему это клонит его вечно неугомонный и вечно привлекательный благоверный. Чует, понимает, а потому правой рукой плавно приходится по чужой спине, умышленно касаясь дорожки даже из-под рубашки заметных и выпирающих на чужой белёсой коже позвонков, а левой же рукой как-то по-хозяйски поглаживает бедро немца. — Конечно, такое не забудешь. Восемнадцатый век на дворе, Пётр Третий в императорах, а мне в тот год 900 стукнуло… — сталкиваясь своими аметистами с некоторым лукавым блеском в чужих вишнёвых очах, русскому кажется, что лучше и спокойнее момента в его жизни после смерти уже никогда более не будет. Сидеть вот так вот в собственном доме, будучи сытым, довольным, без страха за своё будущее, да смотреть в глаза родного тебе существа, в коих ясно читалось желание — это ли не мечта во плоти? Ваня вдруг почувствовал себя ещё более смущённым, чем следовало бы. Хотя, казалось, что ничего необычного сейчас не происходило — секс у них с Гилбертом случался часто, следовательно, и прелюдии с разговорами тоже. Вот только осознание этого факта вовсе никак не мешало мужчине краснеть уж чуть более заметно от действий и главное бездействия супруга. Более заметно для Байльшмидта, который в глубине своей тёмной души лелеял эти моменты, когда ему удавалось смутить мужа одними лишь томными переглядываниями и несколько развязными действиями. — Старикашка ты, Великому тогда 513 было. — пытаясь прикрыть ироничностью своей фразы растущий накал всей обстановки в целом, небрежно тянет предложение немец. — И ты был засранцем. — в той же умилительно весёленькой манере, что и его муж, дополняет русский, сразу же после ощутимо громко вздыхая, когда чужая шальная бледная рука довольно юрко обходится с ремнём, тут же оказываясь у него под брюками, да начинает неспешно поглаживать уже порядком так затвердевший член. Чёрт, и когда это он успел так быстро… Впрочем, Брагинский знает простой ответ на вопрос о своём быстро распалившемся настрое — виной, хотя правильнее сказать заслугой, этому был один белобрысый, иной раз ведущий себя точно неподвластная никому и ничему стихия, субъект, несомненно заметивший последствие своей «работы» и уж не менее несомненно довольный таким результатом. — И я был засранцем, но зато каким обаятельным! — усмехается, точно забавляясь от всего происходящего, хотя и сам уже чувствует, что следует уж переходить к чему-то более активному, потому как собственное возбуждение тоже стало несколько мешать здраво мыслить. Только Гилберт подумал об этом, как Ваня уже притянул супруга к себе поближе, коснувшись его чуть раскрасневшейся щеки рукой и умело впиваясь в чуть прохладные губы чувственным поцелуем, более похожем на страстные попытки перенять друг у друга инициативу и ведущее положение. Пускай и проблема с нехваткой кислорода уж точно вовсе не могла быть существенной для них, Брагинский отстранился первым, на выдохе произнося довольно, с едва ощутимым ироническим уколом: — Верно, иначе бы я тобой не увлёкся. И не стал бы стреляться с тобой за ту идиотку княгиню из чистого «долга перед дамой» или прочей ерунды. — О, какой дивный вечер откровений от тебя, Ванюш. Что же дальше, утром снег пойдёт? — саркастично подмечает некогда подданный Королевства Пруссия. — Ага, метель. А вообще, кто-то сейчас дошутится и с этим — неожиданно резковато касается возбуждённой плоти немца, вызывая у того непреднамеренно вырвавшийся стон, с лёгкой ухмылкой выделяет словом всю ситуацию — будет разбираться самостоятельно. — Что я слышу, угрозы от порядочного следователя. — молвит бархатно свою лёгкую издёвку, попутно подбрасывая мужу одну дельную мысль — Может ещё наручники на честного гражданина Германии нацепишь, ненадолго прикинувшись оперативником? — Вполне может быть. Графин с багряным продуктом опустел, а на веранде было почти тихо и безмолвно. Этим «почти» являлись обоюдные жаркие стоны и хрипы двух влюбленных относительно бессмертных существ, нарушавшие это самое безмолвие на пару с тишиной. А в Крым они всё же поедут, месяцем позже. Тут уже не только Иван загорелся идеей, но и Гилберт перенял этот энтузиазм от супруга. Может быть ещё и «сестру» русского — Наташу — с собой утянут. И «брата» немца — Людвига — уболтают в кой-то веки выползти из их фамильного дома в пригороде Берлина.