Под колёсами любви

      Он выглядит странно, немного жутковато и всегда перевозбуждённо. Темные глаза его, контрастирующие с бледной кожей, извечно глядящие сквозь тебя, блестящие в противном желтоватом искусственном свете даже излишне как-то. У него же зрачки огромные, глаза как блюдца стеклянные, а взгляд ищущий-ищущий такой, словно он потерял что-то и, взгляд этот останавливающийся всегда на Олеге. Задерживающийся на пару секунд, ресницы быстро взлетающие, а затем снова поиски неизвестности тёмными безднами его глаз.       Ему приходится не замечать ничего, вокруг, кроме Олега. Он другой: с осмысленным взглядом и умным видом. И Диме приходится бороться каждый день с желанием рассказать ему все тайны мира. Потому что однажды это точно произойдет, он его за руку после съёмок поймает и до синяков сожмёт, судорожно рассказывая о наболевшем в первой подворотне.       Однажды он не сможет ждать больше. Хватка его будет цепкой и крепкой, он словно хищник глянет на Олега немного снизу, взгляд свой бегающий остановит на тёмных волнистых волосах и выдохнет наконец. Выдохнет, но не отпустит. Только крепче войдёт пальцами в кожу, цепляясь ногтями и пожирая взглядом. Потому что Олег — вкусный, а он — энергетический вампир, он его целиком и полностью за пару приёмов съест и даже не подавится. Потому что Олег — сгусток тёмной материи внутри, принимающей разные оттенки от светло-серого до цвета бездонных блюдец Матвеева.       Он не выдерживает это через пару недель, прижимая запястья Шепса к холодной стене и держит, держит, держит загнанно дыша. А Олег спокойный, хладнокровный, да и сам словно ядовитая змея — Василиск. Он внутрь Димы проникает, без слов чувствуя его душу, тело и то, насколько он жаждет его прямо сейчас. Ему и внимание, и тело нужно целиком и полностью, отдаться до последней клеточки, чтоб поглотить того, и кричать мысленно «Мой-мой-мой!»       У Матвеева голос ледяной, такой же, как стены кафельные в санузле съёмочной площадки, да и не хуже взгляда его будут. В воздухе запах сырости и железа, словно бы крови. Она невидимыми дорожками течёт по зеркалам, стёкла уже липкие и грязные, а в них двое отражаются пятнами тёмными.       — Дим, Дима… — он на пробу наконец рукой двигает, а его ещё крепче держат. Запястье болит, пригвожденное ладонью чужой. Неприятно, но понимающе как будто даже, хоть тот ещё и слова ему не сказал, глядит только своими глазами пожирающими.       — Ты же видел всё это! Всегда смотришь на меня, ты смотришь, ты… Понимаешь что что-то не так, да? Знаешь же, знаешь же, знаешь… — речь быстрая, да несвязная, как на испытаниях его.       А Олег видел. Видел куда больше, чем ему бы хотелось, куда больше чем ему было нужно и дозволено. Диму же всё выдавало: взгляд этот бешеный, руки вечно дрожащие, да движения дёрганные. Его выдавало всё — и запах, и поведение, и внешний вид. Этот крик о помощи незамеченный никем, хотя не увидеть мог только слепой. Людям ведь куда проще игнорировать друг-друга, чем пытаться вникнуть и помочь — лишняя трата времени, а в данном случае это и не нужно, ведь Дима для них в первую очередь конкурент, а потом уже коллега и просто человек. Они не дружить сюда пришли, не помогать друг-другу и спокойно чай с сушками по вечерам пить.       И Олег тоже игнорирует немые крики о помощи, которые напоминают заблудшие души — оно есть и ты это чувствуешь; оно обволакивает словно невидимая, но такая густая дымка, что даже вздохнуть тяжело и больно.       Ему пришлось кричать, чтоб его услышали. Ему пришлось насильно хватать Олега в свои руки и тащить, тащить, тащить за собой за двери и по узким коридорчикам с тусклым светом едва горевшей лампочки. В Матвееве было слишком много понимания того, что он теряет себя с каждым днём всё больше и больше, и то слишком пугало.       — Я не понимаю о чём ты, — вместо правды говорит Олег, расслабившись и распластавшись по стене сзади себя. Хохот сквозь наворачивающиеся слезы пугает его настолько, что приходится снова напрячься. Он отворачивается в сторону зеркала и наблюдает за неловкими движениями Димы, что по карманам рукой шарит. На пол летит блистер с разноцветными таблеточками, а потом ещё один, и ещё, а из внутреннего кармана пиджака выпадает зип-лок с колёсами. В голове Шепса щелкает. Всё встаёт на свои места.

Осознание

      — Ты видел. Ты видел, и я знаю… Я знаю! Ты видел как я жрал их на прошлой неделе, и видел сегодня утром. Ты видел! И ничего не сделал… — голос звучит так отчаянно, почти срывается. Он начинает судорожно собирать всё что выронил, назад — это так нужно-нужно-нужно. Он же без них не выдержит… Пару часов, и надо ещё! Пару часов, и ещё парочку, пожалуй… Чтоб добиться эффекта получше, чтоб продлить удовольствие и забыться ещё на время.       Розовые, красные, жёлтые, зелёные. Круглые, квадратные, треугольные и в форме многоугольника. В разных упаковках. Он жрал их пачками невзирая на последствия — это последнее о чём хотелось думать, когда от тебя осталась только оболочка.       — Я ничем не могу тебе помочь, — всё так же безразлично. Потирает запястья со следами болючими, но даже не пытается с места скрыться, лишь глядит сверху вниз на него. Матвеев на коленках по полу ползает не жалея брюк идеально сидящих, собирает обратно каждую таблеточку аккуратно.

А если найдут?

А если не хватит.

      — Можешь, — вскакивает резко, лоферами своими красивыми давит в жёлтый порошок одну, с болью в глазах глядит под ноги собственные. Олега хватает за плечи, висит на нём откровенно, в лицо заглядывает.

Пожалуйста пожалуйста пожалуйста пожалуйста.

      — Ты не хочешь бросать, по тебе же видно. Не буду же я тебя заставлять, — Олегу искренне хочется выйти из душного помещения, где по прежнему пахнет железом и стены свидетели странного разговора их.       — Я очень хочу. Только ты можешь мне помочь! Олег, пожалуйста… — на колени снова опускается, ему в ноги почти. Унижается перед ним, падает так низко, насколько это только возможно.       — Это не мое дело. Дай мне выйти отсюда, мне нужно ехать домой. Матвеев, блядь! — Шепс руки одергивает вверх, потому что по костяшкам губы чужие мазнули, а в воздухе всё больше слышится «Пожалуйста».       Диалог их невкусный, сухой, бессмысленный. Он хочет уйти, и руки Димы отпускаются совсем. И он такой же. Олегу тоже всё равно на него. Никто не поможет.       — Олег, ну пожалуйста! Олег, — ладони у него обжигающе холодны, он цепляется за него как за последнюю ниточку надежды своей, пальцы в руку чужую вкладывая полузакрытую. — Я же один не справлюсь.       — Ты и со мной не справишься, — невзирая на слова собственные, он пальцы Матвеева тонкие сжимает покрепче. Пальцем большим по костяшкам его гладит, да зрительный контакт держит. А глаза у Димы влажные, губы всегда идеально-розовые покусаны.       — Помоги мне, — брови ползут к переносице, а темные омуты глаз пускают первую слезу, что медленно течёт по его бледной щеке.       — Помоги. Ты должен!       Олег выдыхает, руки́ бледной его не отпуская.       — Пойдём, нас дома ждут.       Диму никто не ждёт дома. Только всепоглощающая пустота и звенящая тишина съемной квартиры.       — У меня дома, — добавляет Шепс, помогая тому встать с колен.