Часть 5. Жаба в норке
31 мая 2023 г., 14:20
«Красный поезд на платформу Направляет машинист. «Ах, спасибо! До свиданья!» — Прощебечет наша мисс И сбегает по ступеням, Не теряя ни мгновенья, Вдаль, туда, где возле дома Каждой веточкой знакомый Ждёт родной и безмятежный — тихий сельский уголок»
И правда, скорее бы уже приехали. Но добираться на такси до Лондона мало того, что дольше, так ещё и дороже. Потираю лоб и закрываю глаза. Жаль, я не в состоянии прочувствовать оптимизм и жизнелюбие лирической героини — они могли бы принести облегчение, потому что… Отвратительная поездка в британскую библиотеку в Коллингдэйле. Отвратительная встреча с Блэквудом. Он вдруг решил в середине разговора, что если отец умер, а я не замужем, то может делать скользкие намёки на ужин в Савое с последующей увеселительной программой. Вероятно, на Хайгетском кладбище: Блэквуду шестьдесят три, в молодости пописывал готические романы — Хайгет подходит по двум пунктам из двух. В «Фойлз» на Черинг-Кросс идти уже не было ни сил, ни желания. Еще хотела присмотреть себе брюки… Без разницы, какие на мне брюки. Без разницы, в моде ли широкие или уже нет — хоть пятьсот каталогов пролистай, — указаний, как вести себя в сложившейся ситуации, там не найти. С такой ненавистью смотрю на пожилого джентльмена напротив, что тот смущённо смотрит в ответ и решает пересесть. Ну и славно. Всё же эти поезда… слишком грязные, даже снаружи. Не знаю, как остальным, мне «велосипедный лев», забрызганный грязью, кажется оскорбительным. Доггера уже, наверное, арестовали, а ты, Агата, занимаешься делами сомнительной важности. И даже их, Агата, ты умудряешься сделать кое-как: отыскала ответы лишь на тридцать семь вопросов. То, что ты чуть не ослепла, глядя в оверхед , тебя совершенно не извиняет, как и то, что ты искала особенно мерзкие подробности старого убийства. Неважно. Дела, поиски, беседы — предлог, попытка растянуть время. Возможно, Доггера не арестовали. Но, чтобы ни происходило в Харвуд-Хаусе — надо собраться. Один раз получилось — когда отец заболел, — самое время повторить. Весёлую Агату оставим до лучших времен, сейчас нужна Агата деятельная. Я бросаю взгляд в окно. Йоркшир разный, поищи и найдешь — акварельные тернеровские оттенки, черные тени Веласкеса в рощах, золотой период Климта в стерне на полях. Но сегодня Йоркшир не успокаивает меня. Постарайся, Агата, вспомни, как учил отец: необязательно во что-то верить, сделай вид, что веришь, потом это войдет в привычку. Он говорил про Бога, но и для текущего положения дел подходит как нельзя лучше. Сделай вид, что справляешься, и обязательно справишься. Я выдыхаю и снова закрываю глаза. Соберись.***
На этот раз Харвуд-Хаус встречает меня настоящими, не дождливыми рыданиями. То, чего всеми силами старалась избежать в день смерти отца, нагоняет сегодня и отвешивает с размаха пощечину. Миссис Тернер вытирает слезы передником, содрогаясь. Милли гладит её по спине, содрогаясь. Невыносимо смотреть — завидую — умеют плакать, выливать скопившееся внутри напряжение. — Что произошло? — Мистера Доггера забрали! Голову ведет, опираюсь кончиками пальцев о столешницу. Соберись. — Во сколько это случилось? — Днем. — Милли шмыгает носом и глядит исподлобья. Ресницы слиплись от слез. — Во сколько, а не когда, Милли. — В два… в три… когда постель вашу перестилала. Как будто я знаю, во сколько она перестилает постели… Смотрю на наручные часы — «Ролекс» с золотым ремешком мягкого плетения, подарок отца, — не смогла заставить себя продать. Иногда мне кажется, что положение стрелок часов — единственное предсказуемое в жизни. 5:12. — Спасибо. Миссис Тернер, Милли, успокойтесь, это просто досадное недоразумение. — Такой молодой. Неужто он убил? — Миссис Тернер шумно сморкается в полотенце — хорошо, что не в фартук, — с трудом заставляю себя не отступить на пару шагов. Я на кухне, в конце-то концов, или в театре?! Дают, судя по всему, Гамлета, не меньше. «Идет за горем горе по пятам, спеша на смену». В роли Гертруды — миссис Тернер, в роли остальных — Милли Кингсли. — Повторяю, перестаньте рыдать обе и займитесь делами. Скоро всё образуется. Милли, найди Ванессу, пусть принесёт то самое пальто. — Я специально выделяю голосом «то». «То самое» пальто — кашемировое пальто с воротником из меха викуньи. Если кто-то узнает, что мы с Ванессой создали его из старого драного манто прабабки и довоенного пальто отца, мне придётся умереть молодой, не выдержав позора. Однажды, придя в разгар заседания нашего клуба кройки и шитья, отец вспомнил, что где-то на чердаке хранится викунья шуба, но как мы ни ползали среди паутины, найти ее не удалось. Потом отец изменил показания — с викуньи на обычную шиншиллу, вероятно, пожалел мои нервы… или свои?.. Но до сих пор в голове сидит мысль: где-то там, в кедровом сундуке, заваленном ночными горшками предков и поломанными газовыми светильниками, меня ждёт она. Шуба моей мечты. — Миссис Тернер, собираетесь, я отпускаю вас раньше. — Да как же… А ужин, леди Агата? Вы ж с дороги. — Я поела в Лондоне. — Отворачиваюсь. Панцирь черепахи — вещь-напоминание, вещь-приказ — без жестокости не жди результата. — Не обманывайте старуху, у вас опять началось. Ваше… это… как его… — Это-моё-как-его кроме меня никого не касается. Если я сказала, ужин не подавать, что это значит? — Что ужин не подавать, — миссис Тернер сдается, комкает сопливое — о, боже, не комкай, выкинь! — полотенце в руках и гаснет, стареет. Дом тяжело выдыхает сквозняком. Можно подумать, я сама себя недостаточно осуждаю. От продолжения беседы меня спасает Ванесса — входит, так аккуратно придерживая пальто за плечики, словно это коронационная мантия короля. Великолепный кашемир, великолепный мех, великолепный черный цвет самого глубокого оттенка. Почти коронационная мантия. Самый большой страх, связанный с пальто, которое редко носишь — может стать мало. Но нет, даже с запасом, что, впрочем, тоже не очень хорошо — в таком пальто надо выглядеть изящной, как ножки чиппендейловских стульев, а если не соответствуешь — сожги. Себя. Пальто оставь. — Леди Агата, вы такая красивая, — Ванесса молитвенно складывает руки на груди. Святые Ласселсы, да, помню, смешно. — Спасибо. — Хорошо, что сейчас вечер, днем бы умерла в нем от жары. Я обвожу глазами женщин — три шекспировские ведьмы, — кто же тогда я в этой кровавой истории? — Милли, Ванесса, меня не ждите, начинайте чистить серебро. Миссис Тернер, а вы идите домой. Как писал Байрон: «У тех, кто занят, нет времени грустить». Прислуга при деле — правда, Милли чуть ли снова не рыдает от перспективы чистить ложки, — осталось лишь занять себя.***
Доггера не могли отвезти в Харвуд — вместо полицейского участка там клетушка для буйных выпивох, место, где можно проспаться без вреда для себя и не оскорбляя нежные души окружающих. Скорее всего, он в Лидсе — от Харвуд-Хауса около получаса езды. Надеюсь, успею добраться до того, как инспектор отбудет домой. Впрочем, понятия не имею, во сколько инспекторы обычно отбывают домой — в моих детективах полиция всегда на месте, а если на дворе ночь, я зажигаю солнце. Мои герои — несчастные люди без личной жизни. Буквально через десять минут от начала поездки не выдерживаю и решаю поступиться своими принципами. — Мистер Моррис, вас не затруднит сегодня ехать чуть быстрее обычного? — Ради вас, леди Агата, я бы снова сел за штурвал! Мистер Моррис во время войны летал на «Спидфайере». Я закрываю глаза, не хочу представлять себя, летящей на «Спидфайере» — правда в том, что боюсь высоты. Зачем Доггер пошел к гадалке? Не похож на целевую аудиторию брошюрки «Вы и ваши звезды», в которой печатают гороскопы. Вот Милли да — регулярно вижу, как вместо того, чтобы убираться, читает ее, шевеля губами. Что за тайны на пустом месте? Доггер не хочет меня втягивать — боже, как благородно, — а потом убивается, что всех подвел. Можно подумать, я как героиня «Ребекки» Дюморье — истеричка, на которую нельзя положиться, и которая сперва навыдумывает себе сентиментальной ереси, а потом носится с ней, вместо того чтобы спросить прямо. Книга мне понравилась, она отлично и ловко написана, но героиня… Доггер на неё, кстати, похож, даром, что ему сорок, а той что-то около двадцати: оба предпочитают сидеть во власти тяжёлых раздумий, считая неприличным ими с кем-то делиться. Кошмар. Я в ярости и недоумении. А давай, Агата, если уж ты так зла, представим, что Доггер на самом деле убил гадалку, откинем личные симпатии к его потрясающей спине. Нет. К спине оставим, к Доггеру откинем. Да. Он мог пойти к мадам Психе по личному вопросу. Мало ли как Доггер выглядит, я тоже не выгляжу, как садовод-любитель, но в прошлом году, когда мистер Эндрюс заболел, целую неделю поливала из шланга огурцы. Мне даже понравилось. Это было лучше, чем сидеть и неметь у постели отца. Неважно. В этом случае мотив для убийства такой — гадалка сказала Доггеру нечто, что сподвигло Доггера заставить её замолчать. Что она могла сказать? «Богатые наследницы»… «Заберите свои деньги»… Гордость? Фамилия Доггер плохо сочетается с гордостью. Впрочем, ладно, и без гордости так себе версия, думай дальше, Агата. Вот представь, что ты, Агата, Холмски, на самом деле так и есть, но теперь нам нужна полная идентичность: Доггер и гадалка — возможные точки пересечения. Доггер занимался вопросами шантажа, он сомневался, что письмо от руки написано тем же человеком, что и криптограммы. «Он». Да, в словах Доггера проскальзывало именно это местоимение. Он написал криптограммы, а письмо от руки могла написать и гадалка — «она». Доггер это как-то узнаёт — разговор в пабе мог навести на эти мысли, — и вот Доггер идёт разбираться и убивает её. Зачем? Как? В драке? Доггер дерётся с женщинами? Доггер идиот, и не додумывается стереть отпечатки пальцев? Доггер идиот в квадрате — он входит и выходит через парадный вход, а не, к примеру, через окно? Он же работал с отцом в какой-то там секретной организации — не хочу верить, что сон меня и моих соотечественников защищают настолько некомпетентные кадры. И откуда гадалка могла узнать о первых письмах, или это трагическая случайность и у нас на руках сразу два не связанных между собой шантажиста? Абсурд. Убийство Доггером гадалки не встраивается в общую картину. За десять лет в деревне произошло два выдающихся криминальных события: петух клюнул девочку в лоб и пьяный утонул в Уорфе. А теперь шантаж, убийство, что дальше? Гитлер на самом деле не застрелился, а переехал в Лидс, и Мосли помогает ему организовать локальный Рейх? Не иначе как Харвуд заметил, наконец, Старый Гарри и живот от смеха уже надорвал. — Леди Агата, мы на месте, домчались с ветерком! Я выныриваю из мыслей и поднимаю голову. Кучерявый мистер Моррис очень душевно улыбается мне с водительского места. — Благодарю. Вы сможете меня дождаться? Я уверена, визит не займет много времени. — Конечно, леди Агата. Говорю ж, для вас — все, что угодно! Боже, почаще бы такое слышать от мужчин, жизнь моя стала бы намного проще. Хотя. Мистеру Моррису я плачу за поездки, причем, уверена, мой тариф отличается в чуть большую сторону, а остальным платить… Ой нет, спасибо, справлюсь сама. Опять мистер Моррис забывает, что полагается сделать… Повышение тарифа выглядит еще более неоправданно. Я тяжело вздыхаю и сама открываю дверь. Маленькая парковка перед полицейским участком на Парк-стрит заставлена черными «рейли», между ними и служебными велосипедами приходится протискиваться с особой осторожностью, чтобы не испачкать пальто. Единственное украшение краснокирпичного здания полиции — широкие металлические жалюзи на окнах снаружи. Интересно, их повесили во время бомбёжек для светомаскировки или на случай штурма разъяренными гражданами?.. Я быстро взбегаю по истертым ступеням. В холле сержант в галстуке, сползшем влево, перебирает бумаги и не собирается уделять мне ни секунды своего внимания, хотя стою прямо перед его столом. До этого нарочито громко процокала каблуками по полу, прямо как цирковая лошадь. Что ж. — Я хотела бы видеть инспектора Митчелла. — А у вас назначено? — Он не поднимает головы, но сама постановка вопроса радует — вероятно, инспектор все еще на рабочем месте. — Да. — И как вас зовут, дамочка? — Дамочку зовут леди Агата Харвуд. Рекомендую встать и поправить галстук, пока вас отсюда не вышвырнули. Наконец поднимает глаза. Сперва цепляется взглядом за часы, потом за мех, а потом сглатывает. Уверена, выражение осуждения на моем лице легко может дать фору таковому же на лице леди Луизы. Она бы мной гордилась. Может быть. Вряд ли на самом деле. — Вы еще здесь, сержант? Сержант вскакивает, опрокидывает стул, поднимает стул и бежит куда-то направо, по узкому коридору. Я чуть наклоняюсь вперед — коридор заканчивается стеной с черными стальными засовами. Пока сержант упражняется в беге и, надеюсь, поправляет галстук, я осматриваюсь. Вид упаднический… У стены четыре стула для посетителей — ужасного вида, думаю, даже старьевщик отказался бы положить их на свою тележку. Стол сержанта, кстати, не уступает им в великолепии, поэтому в целом все выглядит гармонично. Пахнет почему-то бензином. Раздаются шаги, я снова натягиваю на лицо гримасу леди Луизы. Инспектор Митчелл лично. И явно мной недоволен. Позади него маячит сержант, галстук теперь лихо свернут на правую сторону. — Прошу вас пройти за мной, леди Харвуд. Кабинет инспектора приятнее обшарпанного холла: маленький — не больше нашей кладовки для тканей, зато впечатляющий своей аккуратностью. Возможно, я бы согласилась выпить здесь чаю, но — смотрю на осуждающе вжатые уголки губ инспектора Митчелла — мне его вряд ли предложат. Инспектор садится за стол и рукой указывает на стул. Присаживаюсь на самый краешек и начинаю эпопею со снятием перчаток: почему-то это всегда и на всех производит впечатление, особенно если снимать их как бы задумчиво, медленно стягивая с каждого пальца по очереди. — Леди Харвуд, я бы попросил вас впредь перестать вести себя в нашем полицейском участке как вздорная наследница несметных богатств. Я приподнимаю бровь. — Звучит грубо. — Вот бедному Перкинсу тоже так показалось. Если он начнет заикаться, виноваты будете вы. — Он назвал меня дамочкой. — Странным образом мои слова звучат, как оправдание. А еще я испытываю острый укол стыда. Нет, все же инспектор Митчелл по праву занимает свою должность. Я ещё никого не убила, а мне уже стыдно. — Я проведу разъяснительную работу с сотрудниками. За спиной инспектора стоит картотека и висит книжная полочка. Помимо беллетристики на ней живет фотография весьма эффектной женщины в легкой летящей юбке. В ее руках изящный кружевной зонтик. Вероятно, фото сделано у моря, выглядит освежающе. — Я хотела бы видеть Доггера… мистера Доггера, — быстро поправляюсь, но промашка очевидна — у инспектора Митчелла едва заметно дергается угол рта. — Боюсь, не могу удовлетворить вашу просьбу. Мистер Доггер пробудет здесь пару дней, а затем, возможно, будет переведен в другое место. Какое именно, говорить не имею права. Пара дней. Другое место. Из слов строится стена, которая вот-вот обрушится. — Тогда я хочу знать, по какой причине мистер Доггер арестован. — Мистер Доггер не арестован, а задержан по делу Хильды МакКинли. Задержан. Против Доггера весомое предположение, но не бесспорные факты. Постой ещё чуть-чуть, стена. — То есть против него есть улики? — Я не могу вам открывать детали дела, тем более обсуждать улики. Кем вам приходится мистер Доггер? — Никем. Снова это дёрганье. Он что, считает, у нас с Доггером роман? — И поэтому вы примчались сюда в таком виде и угрожаете моим сотрудникам? Что не так с моим видом? А. Имеется в виду парадное пальто. Сочту за комплимент в таком случае. — Именно. Я очень импульсивна. — Не сказал бы. — Мистер Доггер друг моего покойного отца. Мне он никто. Такого уточнения для вас достаточно? — Кроме вашего отца он знаком с кем-то в деревне? Инспектор Митчелл раскрывает записную книжку и берет карандаш с подставки. Мне это совершенно точно не нравится. — С чего вы решили, что я буду отвечать на ваши вопросы, если вы отказываетесь отвечать на мои? — Мисс… — Леди. — Простите. Леди Харвуд, разрешите я скажу откровенно? — Почту за счастье. — Вы просто невыносимы. Может, мистер Доггер и правда убил гадалку, чтобы от вас отдохнуть? Чуть приподнимаю бровь и тут же смеюсь. Какая неожиданно едкая правда жизни. Мне самой странно слышать свой смех, он так редко появлялся в последние годы. Инспектор откидывается на спинку кресла, его плечи чуть опускаются. Спящий тигр остается тигром, но хотя бы без невыносимого напряжения перед броском. — Проще было бы убить меня, вы не находите? — Туше. — Он швыряет карандаш на стол и криво улыбается. — Думаю, чтобы что-то получить, вам стоит применить несколько иной подход. — На что вы намекаете? — Я быстро смотрю на фотографию женщины над его головой. Она же не может быть дочерью. Ей около тридцати. — На вежливость, леди Харвуд. Боже мой, а я-то подумала… Какая неловкость. Что он сказал? Другой подход. Применить. Другой подход. Возможно. Почему нет?.. — В таком случае, не буду вас больше утомлять. — Как будто расписываюсь в собственной неспособности к вежливости, ну и ладно. — Не могли бы вы передать мистеру Доггеру от меня… — Я пытаюсь подыскать нужное слово. Презент? Передачка? — Это. Я достаю бумажный пакет с «бычьим глазом» и четыре пачки сигарет. Уголок губ инспектора снова дергается. Да пусть думает, что хочет, в самом деле. Пусть хотя бы в воображении инспектора Митчелла у меня будет страстный роман. Смотрю на наручные часы — 6:47. Миссис Тернер скорее всего уже дома, в Харвуде. Прекрасно.***
Снова вспоминается Байрон. Надо что-то делать, если полиция не хочет делиться информацией… «Хочет» неуместное слово… Полиция не должна делиться со мной информацией. Ну и ладно. Я сама прекрасно справлюсь. Конечно, я не инспектор Митчелл и не находчивый Холмски, но стоит хотя бы составить свое мнение о ситуации, что я собственно уже начала делать по пути в полицейский участок, только фактов совсем мало, да и те… Весьма размыты, может, и не факты вовсе, а так — досужая сплетня. Мне же по сути не надо искать убийцу, нужно просто… Просто. Ещё одно неуместное слово. Найти алиби совсем непросто. В Оксфорде я так ни с кем дружески не сошлась, только приятельствовала. И одна из приятельниц — Луиза Харгрейв — как-то бросила во время бомбежки, когда жались друг к другу на Оксфордской площади: «В жизни каждого должно быть приключение, надеюсь, что это не оно». Пусть же и в моей жизни будет приключение, а не сплошные метания между домом, умирающим отцом и выдуманным мужчиной-детективом. — Спасибо, мистер Моррис, вы меня очень сегодня выручили. — Я протягиваю ему деньги с заднего сиденья. Деньги он берет, но выглядит отчего-то обеспокоенно и не отворачивается. — Как Чарли? Несколько секунд пытаюсь осознать, кто такой Чарли. — Я не видела мистера Доггера. Меня к нему не пустили. — Хороший парень. — Бровь приподнимается сама собой. Парень? Мистер Моррис совершенно неверно истолковывает мое выражение лица: — Ну мы с ним в дартс играли в пабе. Он там всех сделал. Даже одним дротиком в другой попал на спор. Не верю я, что он кого-то грохнул. Что я вообще знаю о Доггере? Ничего. Оказывается, он хорошо играет в дартс. Не понимаю, с чего взялась такая симпатия… Фамильярно хватает меня под локти и захлопывает перед носом двери. Вряд ли это меня привлекает, правда ведь? Неужели только внешность, я так поверхностна? Наверное, все же нет, наверное, дело в том, что я так долго была в одиночестве, словно в пузыре, что стоило появиться хоть кому-то — вцепилась в этого кого-то, как борзая в зайца. На самом деле так вести себя ещё более недостойно, чем быть поверхностной. — А кто тогда? Как вы думаете, мистер Моррис? — Да поди ж ты разбери! К этой Психю полдеревни таскалось, кто-то из половины и грохнул. — Спасибо, мистер Моррис. — А как вы назад, леди Агата? Так же, как открываю двери в такси — самостоятельно. — Все в порядке, спасибо. Коттедж миссис Тернер в тюдоровском стиле горит окнами, желтый падает на лужайку, вырезает из темноты расплывчатые силуэты старомодных цветов — мои любимые шток-розы, анемоны, а это вроде бы астильбы. Летом садик должен выглядеть очень нарядно. Я иду по гравийной дорожке, стучу в красную голландскую дверь, готовая выслушать целый ворох причитаний. Ничего, справлюсь, в конце концов за любую информацию нужно платить. За эту заплачу душевными страданиями. — Простите за вторжение, миссис Тернер. Миссис Тернер в простом бежевом платье — без фартука выглядит странно, будто у нее не хватает руки, к примеру — смотрит и часто-часто моргает. Цвет ее лица сливается с цветом оштукатуренных белым стен. — Божечки, да что ж вы… Леди Агата… Да… Божечки… Случилось чего? — Все в порядке, миссис Тернер. Разрешите войти? Она суетится, пропуская меня. Перед тем, как повесить пальто, скидывает куртку супруга прямо на пол, бормоча про то, что Артуру и так сойдет. — Мейбл, чего там? Снова, что ли, викарий с бр… А вот и собственно Артур, которому и так сойдет. Супруга миссис Тернер я видела на похоронах отца, но тогда была не в том состоянии, чтобы составить о нем хоть какое-то впечатление. Артур Тернер похож на постаревшего монаха Тука, по крайней мере, читая в детстве «Робина Гуда», я представляла его себе таким — кряжистый, лысый, с хитрыми глазами. Увидев меня, мистер Тернер в отличие от жены не теряется: — О! Леди Агата! А я думал, старый черт викарий! — Артур, что ты мелешь! — А что я сказал? Леди Агата, а вы как думаете, викарий-то наш тот еще старый… — Артур, уймись! Мы неловко толчемся в маленькой прихожей, я смиренно разглядываю виндзорский стул у вешалки. Кстати, я же его и отдала миссис Тернер пару лет назад. И кстати, вынуждена согласиться — викарий наш и правда тот еще старый черт. — Я бы выпила чаю. Руки взлетают к лицу пуганными утками — миссис Тернер бежит на кухню ставить чайник. Я следую за ней. — Ассама-то у меня не водится. Тетли-то вы не побрезгуете, леди Агата? — Все прекрасно, Тетли замечательно. Кухня маленькая, с традиционной плитой «Aga». У миссис Тернер, оказывается, довольно большая коллекция стаффордширских тарелок: тут белые, зеленые и синие экземпляры с сельскими пейзажами и сценками — они занимают почетное место на узкой полке для посуды на стене напротив плиты. Не могу сказать, что я в восторге от этого вида декоративного искусства, но они удивительно дополняют образ самой миссис Тернер. — Я приношу извинения за то, что так грубо вела себя на кухне, миссис Тернер. — Да что вы, леди Агата! Я иногда мелю, что мельница. Ничего, сказали и сказали, я уж забыла. Вы за этим, что ль, приехали? — Не совсем. Расскажите мне, пожалуйста, всё, что вы знаете про убийство гадалки. — Она оборачивается, сжимая в руках хрупкий заварочный чайник так сильно, что я боюсь, как бы тот не треснул. — Вам-то к чему эта печаль, леди Агата? Я не собираюсь объяснять ей про приключение, и про Доггера, и про то, что с ума сойду окончательно, если буду сидеть на месте и ждать. Я ждала пять лет, самое время начать делать хоть что-нибудь. Я не собираюсь объяснять, поэтому снова начинаю стаскивать перчатки. Кажется, молчание для миссис Тернер лучший ответ — отворачивается. — Так чего я знаю-то… Тут немножко рассказали, там немного подсказали… Помешались все на этой Психе. Как появилась у нас здесь… Скушайте хоть печеньку, вы же такие любите. Смотрите, прям свеженькие. — Я не голодна, спасибо. — Вот ведь засранец этот Доггер, что его черт туда понёс? Миссис Тернер ставит чашки — симпатичные, с ивовым узором, — но они не подходят под тарелки на стенах. — Простите, не улавливаю связи между печеньем и Доггером. — Ой, леди Агата, это не по этому вашему, конечно, по этикету, или как там, но всё вы улавливаете. — Миссис Тернер, я же просила не говорить со мной на эти темы. Давайте вернёмся к гадалке. Миссис Тернер недовольно поджимает губы, но смиряется. — Псише эта… ну, года три назад приехала… она ж не местная. А откуда приехала, не говорила. Говорила, духи нажужжали… Харвуд сэр тогда плох стал, вам не до гадалок было. Гадала она, значит, и на картах, и по рукам, и по черт ещё знает чему. Рассказывала, что её в Лондон сам Черчилль вызывал, чтобы она ему помогала планы фрицев разгадывать. — Черчилль? Даже я не видела Черчилля, если уж на то пошло, только по радио слышала. Он так говорит, будто кто-то только начинает упражняться в чревовещании, но Фултонская речь — нечто совершенное, нечто, что возрождает в тебе личную ответственность за то, как прожит каждый из дней. — Ну, вот вы тоже поняли, что языком она только мелет. Если корочка-то сладенькая, на начинку пирога и не глядят, да? А начинка там, леди Агата, была… А все ж верили. Я Милли нашей ещё сказала, что если узнаю, что ходит, за уши оттаскаю… И тут её значит шаром по голове. Очень быстрый переход, но миссис Тернер лучше не останавливать. — И Мэри говорит мне, главное, идиотка эта старая, я вашего видела — да его как не заметишь, он же за шесть футов давно уж уехал, и лицо, что у этих ваших на потолке, у нас тут таких и не водилось отродясь… Вот он вышел, значит, а потом, значит, вошла Эмма и так заорала, что Мэри услышала и побежала, и уже вместе они полицию вызвали. — Кто такая Мэри? — Да Мэри Бэккер, глаза у нее еще такие прозрачные, ведьмины… знакомка моя. Да вы ее точно видели. — Я не поняла, куда Мэри побежала и откуда выходил Доггер? — Так из гадалкиного дома. — Вы можете назвать адрес? — А вам зачем, леди Агата? — Я составляю карту Харвуда. Очередной блестящий пример лжи. — Старуху обманываете. — Миссис Тернер качает головой, а потом вдруг необыкновенно оживляется: — Знаю, знаю, чем вас угостить! Ох, вы в детстве и любили! За уши было не оттащить! — Неужели у миссис Тернер припрятаны плитки из конской мяты?.. Нет, она достает из духовки «жабу в норке». О боже. К горлу подкатывает ком. Бедная миссис Тернер забыла — я ненавидела «жабу в норке», ненавижу и буду ее ненавидеть до конца своих дней. В этом блюде отвратительно все — от названия до внешнего вида. — А? Кусочек? Непробиваемая женщина! — Миссис Тернер, я вам очень признательна, и совершенно не хочу вас обманывать, но… — Меня сейчас вырвет от этой жабы, а, боже. — Придется, если вы будете задавать вопросы, на которые я не хочу отвечать. И нет, я не буду «жабу в норке», спасибо большое. — Эх! — Она искренне расстраивается и прячет противень обратно в духовку. — Да, на Харвуд Мьюс, домик там такой. У неё ещё на двери бесёнок. Я отпиваю чай и встаю, вновь натягивая перчатки. Харвуд Мьюс совершенно точно недалеко, всего лишь надо пересечь Черч Лейн и… Улица недалеко, если правильно представляю дорогу — с ориентированием на местности у меня некоторые проблемы. Когда была ребенком, группы девочек-бойскаутов еще не организовывали, ведь девочкам свежий воздух и солнце вредят. Девочки должны быть бледны, анемичны, чтобы потом достойно умереть в родах ко всеобщему удивлению. Как моя мать. — Спасибо за чай, миссис Тернер. — Леди Агата, а назад-то вы как? Такси-то уехала. — Я… Тут на кухню заходит мистер Тернер. Я совершенно забыла, что он в доме, так тихо сидел в гостиной. — Мейбл, а ты к Поттсам сходи, там ж, может, Джон как раз… — Ох, и правда что. Ждите, леди Агата. — Все совершенно… — Да пусть старушка сходит, она ж не уймется. Я снова сажусь на стул — напору четы Тернеров мне нечего противопоставить. Хлопает входная дверь, мистер Тернер оживляется: — Диверсию планируете? Разведку? У нас десять минут, пока Мейбл дохромает туда-обратно. — Мистер Тернер, я совершенно ничего не планирую. — Так, леди Агата, либо вы мне доверяете, либо я помочь вам не смогу. В напряжении стискиваю ручку сумки. Мистер Тернер смотрит на меня, выжидающе прищурившись. В балладе монах Тук затевает с Робином Гудом драку, но я не той комплекции, чтобы драться с мистером Тернером. С чего вдруг он хочет мне помочь? С чего вдруг мне принимать его помощь? — Разведку. Он так громко хлопает в ладоши, что я вздрагиваю, и издает победный смешок. — Вот и славно! Я в вас не ошибся. Мистер Тернер с неожиданной для своего возраста стремительностью убегает с кухни. Я смотрю в темное окно над раковиной. Как он вообще понял, что я собираюсь сделать? Не проходит и минуты, как возвращается — в руках потрепанный тропал и резиновые сапоги. — Переодевайтесь, леди Агата. — Зачем? — Так у нас разведка или что? Маскировка, леди Агата, вот что важно! Ваше-то пальтецо, может, и красивое, а попади вы в болото? А? Что будете делать, леди Агата? — Умру, очевидно. Определённый резон в его словах есть. Я встаю, ставлю сумку на стол и стаскиваю перчатки — просто стаскиваю, не жеманничая. — Тропал мне друг отдал, он в норвежской кампании участвовал, сорок девятая пехотная дивизия. Ему без надобности, а мне сгодится, я-то сам в восточно-йоркском полку служил, линия Мажино, слыхали? — Я киваю. Тропал на подкладке из слежавшегося пуха пригибает к земле и очень широк в плечах, но мистера Тернера это не смущает, напротив, он одобрительно кивает. — Там молодёжь все больше была, да и пара старичков — так, боевой дух поддерживать. — Снова смешок, глаза блуждают. — Сапоги, сапоги, леди Агата, вам косынку бы ещё какую, да времени нет. Ну что, готовы? Куда у вас вылазка? В тыл врагу? Может, он нездоров? Или он так шутит? Но я не протестую. Во-первых, это глупо, когда у человека так горят глаза, во-вторых, всё, что он говорит, звучит разумно. Наверное, мистер Тернер просто воодушевлен вечерним визитом и маячащей на горизонте тайной… Погоди, Агата, ты про него или про себя? — В кармане фонарик. Не абы что, «Суперлюкс», вам может понадобиться. Теперь выходите через заднюю дверь и никогда не говорите Мейбл, что я все это устроил. Я буду все отрицать. А она завтра вещи в Харвуд-Хаус принесёт. Сапоги великоваты? Это даже хорошо, никто не подумает, что в разведку пошла женщина. — Хорошо, мистер Тернер, как скажете. Я киваю и считаю уместным улыбнуться. Как они ходили, маршировали в этом тропале? Тяжелый, ткань плохо гнется… Происходящее сейчас очень глупо, но зато оно происходит. В реальности.
