Часть 6. Галета
7 июня 2023 г., 00:21
Маскировка не пригождается: по пути до Харвуд Мьют не встречаю ни одной живой души, только рассыпчатый, как печенье, свет из окон падает на мостовую. Но сегодня прохладно, и тропал спасает, пусть и пригибает к земле. Тем более бесконечно жаль было бы испачкать выстраданное всеми правдами и неправдами пальто. Сапоги тоже удобнее туфель, хотя пятка неприятно хлопает при ходьбе.
Харвуд Мьют расположен подковой, я медленно бреду и всматриваюсь в двери, пытаясь опознать в темноте молоток в форме линкольновского бесёнка — и правда чертов, даже с моим отличным зрением это не просто.
Нужный георгианский дом оказывается втиснут между двумя точно такими же георгианскими домами — какое занудство в самом деле. К счастью, в домах не горит свет, возможно, жильцы спят, а возможно, стоят за тюлем и смотрят. Боже. Агата. Давай хотя бы не будем приплетать сюда готические романы Блэквуда — и без него тошно. Но меня же действительно могут заметить: кто-то взглянет в окно, когда пойдет попить воды… Я явно лезу не в свое дело. Стоит придерживаться принципа невмешательства и оставить дело на откуп полиции. Можно даже красиво назвать это стратегической независимостью Агаты Ласселс от внешнего мира. Буду как Швеция.
Именно поэтому я обхожу дома со стороны переулка — узкий, вымощен старым булыжником, он явно старше зданий вокруг. В переулок выходят по одному окну каждого дома, и здесь темно, хоть глаз выколи. Крошечный задний двор гадалки окружен низкой стеной из осыпающегося кирпича с деревянной калиткой — я ее просто перешагиваю. Сменим Швецию на Швейцарию — нейтралитет Агаты Ласселс вооруженный. К черту полицию. Инспектор сам сказал: «Используйте другой подход». Конечно, он имел в виду нечто совершенно иное, чем лазить по чужим домам, но… сам виноват — надо формулировать точнее.
Задняя дверь заперта, но ничто не может быть лучше чужой забывчивости: переворачиваю дешевый плетеный коврик, и вуаля — то, что нужно. Ключ.
Я внутри. Теперь понимаю: на улице на самом деле довольно светло — внутри дома совершенная, абсолютная тьма, видимо, шторы задернуты, не пропускают лунный свет. Я стою, не шевелясь, и даю время привыкнуть глазам. Глухо бьётся сердце. Сам дом молчит, он мёртв — непривычно и дико, но, возможно, жив он никогда и не был. Дома — странный организм, чтобы вдохнуть в них жизнь, нужна настоящая любовь, прикосновений и слез недостаточно.
Перчатки. По привычке засунула их в карман юбки. Нельзя трогать вещи без перчаток. Боже, я то ли домушник-неудачник, то ли горе-детектив, пытаюсь определиться, пока ожесточенно тру перчаткой дверную ручку. Скорее всего их придётся выкинуть по возвращении. Жаль. Шелковые. Из прошлой жизни.
Если я сообразила про отпечатки, неужели Доггер не сообразил бы? Ведь умение разгадывать криптограммы заключается не в навыке, а в умении подходить к проблеме…
Фонарик! Если шторы занавешены, то и света никто не увидит. Я нажимаю на кнопку, и слабенький луч выхватывает фрагменты обстановки из темноты. Очевидно, я на кухне: все та же «Aga», столешница, раковина… Все очень чистое, как будто и не пользовались. Может, гадалка предсказала свою смерть и решила напоследок прибраться вместо того, чтобы паковать вещи и убегать, сломя голову?.. Меня, кстати, посещают похожие мысли с утра: если умру и мой труп отвезут к коронеру для вскрытия — не подумает ли он, что одета неряшливо, к примеру: ох, вот ведь, леди, а у подола опушка распустилась, стыд-то какой. Приходится заставлять себя следить за такими мелочами, хотя и порой на них нет сил.
На первом этаже всего две комнаты — кухня и гостиная. Очевидно, сеансы проходили в гостиной: в центре большой круглый стол, укрытый мрачным чёрным бархатом. Соответствует трагичным событиям. Ещё более соответствует трагичным событиям кровавое пятно на полу. Мне кажется, или оно с вкраплениями бело-костного? Нет, кажется, но крови достаточно много. Кровь должна была попасть и на Доггера, если я правильно понимаю механику удара шаром по голове. Хотя… Должно же зависеть от самого удара? Поражены ли крупные артерии… Не знаю.
Лестница на второй этаж. Скрипучая. Над лестницей репродукции картин Дали в рамках, честно говоря, в георгианском доме ожидаешь увидеть какого-нибудь Тернера или Рейнольдса, но «Великий мастурбатор»… Интересный выбор. Дальше висит более нейтральный Блейк — «Великий архитектор». Думаю, репродукции здесь для создания настроения. Снова свечу фонариком на стол: да, если тяжелое уродливое кресло — место гадалки, то клиент сидит на неказистом стуле и смотрит прямо на «Мастурбатора». И ужасается. Я бы повесила «Предчувствие гражданской войны», она более шизоидна. Но в целом психологически грамотно.
На втором этаже на каждой стороне коридора по одной двери и ещё одна в торце — очевидно, ванная.
Начнём с правой. Гостевая спальня. Кровать заправлена стеганым одеялом застиранного бежевого цвета, комод… Вместо одной из ножек подсунут «Справочник железных дорог, ноябрь 1945 года» — я специально наклоняюсь рассмотреть, — это пока единственная книга или ее подобие, встретившееся в доме. В целом, как и справочник, комната очень занудна. На комоде стоят два парных стаффордширских кувшина в цветочек, от которых так и несет казенщиной, комнатой над пабом.
Вторая комната — хозяйская спальня. Тут, кажется, тоже ничего интересного. Стоит трюмо с крутящимся зеркалом — прекрасный образчик современной мебельной деградации. На трюмо беспорядок: кисти, которые должны стоять в высоком стакане под малахит — экзотичный выбор, — раскиданы по столешнице, грязные, кое-кто не беспокоился о состоянии своей кожи… Впрочем, вряд ли кожа без сыпи смягчила бы удар хрустальным шаром. И… Не может быть. Флакон духов. Витой, закрученный флакон, пробка украшена двумя летящими — крыло к крылу — голубками. Беру его в руку. Это флакон Рене Лалика, не будь я Агатой Ласселс. Я помню, я видела в каталоге. Все равно, что в нем налито, пусть касторка — прекрасен. Свечу на флакон фонариком, свет распадется по граням, хотя, казалось бы, обычное стекло. Почему стоит здесь, такой прекрасный, линии плавные, летящие, голубки как будто сейчас взмахнут крыльями, вспорхнут, потревоженные бесцеремонным светом моего убогого фонарика. Боже. Вспоминаю дешевые кувшины из гостевой, подсунутый под ножку справочник. Флакон — дорого, и духи — дорого, перестала ими пользоваться около четырех лет назад, стало жаль платить наценку за контрабанду. Может, у нее и… О, да. Около десяти пар небрежно брошенных капроновых чулок в выдвижном ящике шкафа. Но по сравнению с флаконом чулки — мелочь. Не то, чтобы я не могу себе позволить такой прекрасный флакон. Конечно, могу. И несколько подобных флаконов даже стоят у меня на туалетном столе — достались от матери, но не флакон Рене Лалика. Чтобы позволить его себе, придется отказаться от чего-то другого, придется выбирать: ремонт «хиллмана» или флакон, мясо или флакон, замена крыши или флакон. Гадалка тоже выбирала — мебель и сам дом убоги. Отчего же, черт подери, так обидно? Такие флаконы дарят мужчины. Вот. Главный мужчина моей жизни — отец — умер, второй подарил банку «Максвелл Хауса» — спасибо и на этом, не стоит быть неблагодарной, ну а третий сидит в арестантской, и что с ним — понятия не имею. Собственно, из-за этих мужчин я и стою здесь в плаще мистера Тернера и стараюсь изо всех сил не взорваться от злости, ведь это, знаете ли, недостойно настоящей леди.
Рука с фонариком трясется, я прикрываю глаза и делаю над собой усилие, изнутри подымается муть, тошнота, делаю еще усилие, больше предыдущего — муть опускается на дно. Открываю глаза. Свет фонарика выхватывает подолы двух летних шелковых платьев интересной расцветки: одно в чёрную вертикальную широкую полоску — мне очень нравится, второе — в крупный нежно-красный цветок — выглядит несколько аляповато. А сколько гадалке было лет, позвольте узнать? Получается, все средства она вкладывала в себя? Я ничего не слышала о мистере Психе. Рассчитывала удачно выйти замуж? В нашей деревне? Не вяжется. Судя по платьям и флакону духов: Харвуд — перевалочный пункт между Лондоном и Парижем…
Ещё раз свечу фонариком в нутро шкафа, нет, ну надо же в самом деле… У нас даже приблизительно одинаковый размер. Снова возвращаюсь к столику — а что у нее с косметикой, неужели вся французская? В выдвижном ящике навалены коробочки. Кто же так хранит… Мадам Психе была весьма неряшливой особой… Хотя в доме очень чисто. О чем это говорит? Такой вопрос обязательно задал бы себе Холмски… Прости, друг мой, понятия не имею, на этот раз сюжет выдумываю не я. «Ревлон» — посредственно, водостойкая тушь — «Максфактор» — разрекламировано, несколько лаков от Хелен Нойсшауфер — они мне тоже нравятся… Коробочки теней. Синие. Даже чёрные есть. Весьма оригинально, я такие и не видела, возможно, столь вызывающие цвета нужны для создания образа мадам Психе? Как иначе заинтересовать публику, если не быть экзальтированной таинственной особой? Можно ещё чучело ворона добавить на плечо для атмосферности… Или это скорее про пиратов?..
Среди коробочек, флакончиков и пузырьков натыкаюсь на маленькую книжечку, по размеру почти как бальная, наверное, не перебирай я так тщательно, сочла бы за очередную палетку теней, но книжечку выдает фактура обложки — тканевая, приятная на ощупь. Я открываю, подсвечиваю фонариком. Первое, что вижу — безграмотность и знакомый почерк:
«Ф. сегодня предет? интересно что притащит на этот раз»
Ф?
Перечитываю. Записей больше нет. Сплошные пустые страницы. Перелистываю их снова и снова. Книжечка такая маленькая, а я так сильно листаю, что один раз она выскакивает из рук лягушкой, лезу под столик, бьюсь головой — что-то звякает, только бы не разбила флакон, он же ручной работы… Нет, все в порядке — голубки не потревожены. Но удар совершенно не вносит стройность в мысли.
Когда она это написала? До того, как пришёл Доггер? После? В прошлом месяце? Ни дат, ничего нет. Только загадочное Ф. Почему в книжечке ничего нет? Вероятно, гадалка или забросила вести такого рода записи, или только начала новую книжку, или… Я не знаю, я опускаю руки с книжкой на колени и пялюсь в стену с обоями в бодренький цветочек. Мысли-синицы, где же вы? Но почерк такой же, как в письме с шантажом, только более неряшливый, конечно, тут она писала для себя.
Почему книжечку не нашли?.. Неважно. Исходим из фактов, стараемся не углубляться в побочные ветви. Достаточно и того, что вряд ли мужчины-полицейские копались бы в горе косметики как одержимые.
Подумай, Агата, если бы ты была гадалкой — не зря же у вас одинаковый размер платьев, примем это за перст судьбы, — что бы ты писала в такого рода дневниках?
Если вести записи, можно не держать всю подноготную клиентов в голове, а быстренько оживлять в памяти мелкие детали и интерпретировать их так, как тебе нужно. Если условная Бэкка спрашивает об условном Дэвиде, а Дэвид уже был на сеансе и упоминал некий любовный интерес, можно дать потрясающе правдивый совет. Умно. Да, такое лучше всего проворачивать в деревне… За хороший совет я бы и сама отдала последний шиллинг. Стоп. Если письмо написала она, то получается… Не получается. Потом. Ищи книжечки. Давай, Агата, решим, что они были…
Я обшарила все. Даже ванную — преодолевая брезгливость, посмотрела за бачком унитаза. И покопалась в камине: не осталось ли там каких-то обрывков, вдруг кто-то сжёг книжечки, но снова нет — сплошная зола, а я не Шерлок Холмс, чтобы различать золу от дерева и золу от бумаги…
Все, что удалось найти — золотая серьга с, видимо, горным хрусталем, но надо будет сперва отмыть ее от крови и уже потом рассмотреть камень при нормальном освещении. Серьга блеснула в свете фонарика — ищи я днем и не на коленях — не обнаружила бы. Она завалилась между рассохшимися половицами, которые вздымались и опускались, как морские волны. Кровавые морские волны. Я ползала на коленях, стараясь не вляпаться в лужу, которая подсохла, конечно, но все равно отвратительно пахла. Несколько успокаивал только тот факт, что пол чистый и не испачкаю платье. Но, несмотря на чистоту, в лужу влип длинный черный волос. Странно, если волос гадалки, то носить такие длинные уже немодно — плохо вяжется с платьями, зато хорошо вяжется с балаганными хиромантами и прочими. В любом случае, никаких дневников… Или их забрала полиция, или еще кто-то, или их вообще не было, или они спрятаны как-то особенно хитро… Серьга и книжечка — уже неплохо для несносной богатой наследницы, как выразился мистер Митчелл. До Харвуд-Хауса идти чуть больше получаса, а в хлопающих сапогах так и все сорок минут, я смотрю на часы — 4:25, скоро рассвет, что ж, прекрасное время полюбоваться красотами йоркширских холмов.
***
Доггер стоит передо мной в тропале, военных сапогах и перчатках для верховой езды и орет, и он всё орет, и орет, и рубит воздух рукой, и как будто даже собирается ударить меня — вижу, как сжимается кулак. Я не понимаю, чего он хочет. Почему-то никак не могу расслышать слова, всё переспрашиваю и переспрашиваю, так отвратительно, так заискивающе, а потом он швыряет книжку мне в лицо, но падает она на колени. Раскрывается. Едва могу прочитать через взвесь перед глазами: «И сам я сказал, ответ всегда один — НЕТ и НИКОГДА, с такой, как ты». Вздрагиваю всем телом и просыпаюсь. Боже. Заснула на диване в библиотеке, у меня заложен нос, глаза слезятся, в голове обрывки — страх, отвращение, разрыв. С трудом заставляю себя сесть. Какой ужасно глупый сон, вряд ли у Доггера есть перчатки для верховой езды… На мне все так же юбка, испачканная понизу, измятая блузка. Какой непозволительный… — Леди Агата! Пожалуйста! — В дверь стучат, на мне нет туфель, оставила их у миссис Тернер. На этот раз ледяной пол не приносит облегчение стопам, а впивается в кожу шершавым каменным холодом. — Заходи, Милли. Нет сил встать, сижу, согнувшись, и пытаюсь прийти в себя. В голове шумит, не получается сосредоточиться. — Леди Агата, там… Что с вами? — Она замирает в дверях, комкая передник. Такое изумление в широко распахнутых глазах. — Все в порядке. Что произошло? — Пытаюсь поправить прическу, впрочем, без толку, я же вчера не накрутила бигуди… Зато вытаскиваю из волос веточку. — Там мужчина… Он не представился, я пыталась его не впустить, но он все равно вошел и сел в холле. — Как он выглядит? — Невысокий, полный, с маленьким чемоданчиком. Плюгавый в общем, и костюм такой… ну… вы поняли. — Принеси мне туфли и юбку. Ту, с двумя подкладами, туфли с перемычкой, бежевые. Быстрее. Милли убегает, а я кое-как встаю. В библиотеке никогда не висело зеркала, храню небольшое круглое в ящике стола, как раз на такой случай. Изящная позолоченная ручка, на тыльной стороне под стеклом композиция с засушенной бабочкой. Пыталась найти ее название по каталогам, но, оказывается, если ты не занимаешься лепидоптерофилией — большинство бабочек примерно на одни крылья. Что, впрочем, не лишает их изящества. Подкрашиваю губы, салфеткой пытаюсь убрать расплывшуюся тушь. Вот тебе и «максфактор» — когда надо, перестает быть стойким. Про «водо-» и говорить нечего. Брови ужасны — кое-как выравниваю карандашом. Это, конечно, замечательно, бабочки, брови, «максфактор», но кто может ждать внизу? Шантажист ведь «он». Как может выглядеть таинственный «он»? Не закусываю губу только потому, что помада еще не просохла. Как правильно поступить? Сумасбродно? Рационально? Сперва спуститься, все выяснить и только потом… — Юбка и туфли, леди Агата. Я смотрю на Милли и едва удерживаю себя от желания посоветоваться. Нет. Никогда не посвящай слуг в личные дела. Молчи, Агата, разбирайся сама, как знаешь. — Скажи, что я переоденусь и спущусь. Милли все мнется и никак не уйдет, я замираю с юбкой в руках и выжидающе смотрю на нее. — Вы что-то потеряли, леди Агата? — Не понимаю, о чем ты. Она бросает на меня странный взгляд, полный не то сочувствия, не то паники.***
Иду по пассажу, и мне не нравится, как меня шатает на каблуках. На часах 6:35. В моем мире так рано являются или шантажисты, или сумасшедшие. Останавливаюсь. Шаг. Шаг. Держи спину прямо, будто проглотила флагшток. Улыбайся. Да. Хорошо. Вхожу в холл. На прекрасной обивке моего прекрасного стула сидит, закинув пухлую ногу на другую пухлую ногу, недоразумение. На недоразумении пожеванная шляпа, крупный мясистый нос и дряблые щеки в сосудистой сетке. Дешевый костюм не по размеру и балморалы, которые совершенно с костюмом не вяжутся — рассчитывал на глубокую грязь?.. Я видела недоразумение в галерее, у гроба отца, но тогда он не казался настолько несуразным. — А, вот и наша Агата, что-то долго вы носик-то пудрите, — голос визгливый, резкий, свиньи хрюкают мелодичнее. Я замираю на месте, руки по швам. Никогда в жизни ещё человек не внушал мне такое отвращение первыми же словами. — Понятно, чего Чарли хвост распушил, аж про меня вспомнил, ну, где он сам, рассказывайте. — Как я могу к вам обращаться. — Мортимер Фергюсон, и вам привет. — Встаньте. — Что? — Встаньте, Мортимер Фергюсон. — С характером? — Он ухмыляется. Но и это не красит Мортимера Фергюсона. Жаль, что я не мужчина, дала бы ему в челюсть без разговоров. — Ну, ты с Чарли пожестче, ему такое нравится, со мной-то не надо. — Обязательно учту, когда в следующий раз решу высечь мистера Доггера хлыстом. Спасибо, что зашли, но я не нуждаюсь в помощниках. — Так я тебя, деточка, по всему Лондону искал, в деревню вашу прилетел, а ты так себя ведёшь. Я же только из уважения к Чарли. Ты-то его ни во что не ставишь, раз врёшь. — Мои отношения с мистером Доггером вас не касаются. Мне жаль, что вышло недопонимание, я готова оплатить вам такси до Лондона в качестве извинений. — Не нуждаешься, значит, а вид что такой побитый? Замечательно, мы перешли на новый этап знакомства — этап оскорблений. Не надо, Агата, не отвечай на провокации, не оправдывайся. — Это вас не касается. — Так что у тебя тут происходит? Чарли кого-то случайно грохнул и его засадили, правильно я понял? — Я все сказала. — Он просто попросил помочь, чего ты ерепенишься? Он встаёт и идёт прямо на меня. Чтобы не сделать шаг назад, требуется вся моя выдержка. Остатки моей выдержки. Смотрю на него и чувствую только брезгливость. Откуда у Доггера такие друзья, откуда у моего отца такие знакомые? — Я не знаю значения этого слова, и прошу вас уйти. — А ты знаешь, кого ты прогоняешь, деточка? — Чувствую его несвежее дыхание на своём лице, как омерзительно. Терпи. — А вы знаете, с кем вы разговариваете? С дочерью Агастуса Ласселса. Смените тон. Или вы думаете, что можете вести себя как угодно, если мой отец мертв? — Я не по своей воле здесь, — упоминание отца его несколько смягчает, но он стоит все еще слишком близко. Может, закричать? — Так идите. — Я Чарли должен. — Я объясню мистеру Доггеру происходящее и возьму на себя всю ответственность. — Самоуверенность никого до добра не доводила. — Черчиллю это расскажите. Успех — умение двигаться от неудачи к неудаче, не теряя энтузиазма. И я его полна, как никто. — Собираюсь развернуться и уйти, он перехватывает меня за запястье, с силой сжимая пальцы. Мне мучительно трудно выдерживать спокойное выражение лица. — Если вы немедленно не отпустите мою руку, я расскажу Доггеру, что вы меня избили. — А он тебе поверит будто. — А что мне мешает избить саму себя до синяков, и сказать, что это сделали вы? И что тогда сделает Доггер с вами, как думаете? Я чуть наклоняюсь, сближая лица и перестаю дёргать рукой. В глазах Мортимера отражается мое лицо и что-то похожее на уважение. Неожиданно. Я понятия не имею, что сделает Доггер и сделает ли он вообще что-то ради меня, но Мортимер это знает точно — разжимает пальцы. Опускаю руку слишком резко. — Уходите. Я вам не рада. Уходите. Он колеблется, отводит глаза. Затевать со мной драку явно не в его интересах, он боится Доггера. Почему-то. — Ты что-то про такси говорила. — Предложение больше не действует, вы меня разочаровали. До свидания, мистер Фергюсон. — Сколько тебе? Лет двадцать? — Двадцать три. — Далеко пойдёшь, если дойдёшь. — И вам всего хорошего. Спасибо за визит. Выметайся, черт бы тебя подрал, выметайся немедленно. Он ещё раз оборачивается в дверях, хочет что-то сказать, открывает рот, но потом натыкается на мой взгляд и просто разворачивается и уходит. О, я умею делать правильное выражение лица. Оно передается по наследству вместе с титулом, шантажом, домом, чиппендейлом и самомнением. Умею смотреть на собеседника так спокойно, что у того не остаётся ни капли сомнения — он низший класс, и должен немедленно закрыть свой поганый рот. Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные. Глубокая оторванность, тотальное непонимание. Весь мир создан, чтобы Британия и я могли править над ним. Правь, Агата! Агата, правь волнами: Ласселсы никогда не станут рабами. Дверь за Фергюсоном захлопывается сама по себе, будто от сильного сквозняка. Спасибо, старичок. У меня дрожат руки, сцепляю их в замок и пытаюсь дойти до кресла. Получается. Хорошо. Смотрю на медведя в наморднике. Выглядит довольным. Он меня одобряет. Я сижу, и у меня совершенно нет сил положить ногу на ногу, наваливаюсь левой стороной на ручку кресла и замираю. Время останавливается. — Леди Агата, все в порядке? Слышу голос Милли, но не могу поднять головы. — Да. Прекрасно. Спасибо. Желудок режет. Сгибаюсь, пытаюсь вдохнуть. Нет. Не выходит. Тошнота, лоб покрывается испариной, еле сдерживаюсь. Едкая слюна. Желчь. — Ванессу. Позови. Смотрю в мраморные плитки пола, пытаюсь заставить себя сосредоточиться на узоре, мышцы как размягчаются, только в желудке… Шомполом… Нет, только не при прислуге. Пожалуйста.***
То, что происходило в ванной, думаю, стоит вычеркнуть из памяти. Ванесса около получаса сидела по ту сторону двери и иногда испуганным голосом справлялась, все ли со мной нормально и не надо ли позвонить доктору Краучу. Естественно никакого доктора Крауча я видеть не желала и не желаю. Особенно в своей ванной. Чищу зубы уже второй раз. Смываю пену под струёй воды — так плохо течёт, несчастные трубы, что там с вами происходит. Отвратительный кислый привкус зубная паста перебить не в силах. Правильно ли, что выставила Фергюсона? Может, он и профессионал, и Доггер ему доверяет, и он работал с отцом, и действительно мог бы помочь, но манера поведения… что-то американское. Беспардонность. Нет, это не то дело, в котором нужны такие помощники. Тут нужен мой отец. До болезни. Уверена, разобрался бы с ситуацией в два счета, одним правильным телефонным звонком. Наверное, поэтому ему, когда был в силах, и не присылали никаких криптограмм. Агастус Ласселс был сверхчеловеком, но не по Ницше — его свехлюди кажутся скорее мечтой извращенца, а сверхчеловек в моем понимании готов принять любой вызов, несмотря ни на что. Его бы уж точно не мучали приступы тошноты от нервов. Будь у него сын… Ладно. Смотрю на себя в зеркало. Наверное, если бы меня выдернули из ледяной воды после крушения Титаника, и то выглядела бы лучше. Главное, не надевать сегодня зеленое, цвет лица сольется с цветом ткани. Что-то светлое?.. Так правильно, что я выставила Фергюсона? Доггер будет недоволен. Ну и черт с ним, с Доггером, надеюсь, он прекрасно проводит время в полицейском участке, упрямый… Я резко распахиваю дверь, Ванесса вскакивает со стула и испуганно смотрит на меня. — Я бы съела галету. У нас есть галеты? — Конечно, леди Агата. — И чай. Без молока. Милли что-то говорила про беспорядок в комнате. Что случилось? Сажа? Один раз забыли прочистить камин в музыкальном салоне, потом пришлось отчищать весь музыкальный салон, включая потолки. Неужели опять… — Я… Мы подумали, что вы что-то искали у себя в комнате и в комнате мистера Доггера. — Что за вздор. Что я могла искать в комнате мистера Доггера? — Мистера Доггера. — Она шепчет так тихо, что скорее угадываю по движению губ, чем слышу. Что ж, я пока ещё в силах убийственно на неё посмотреть.***
Моя прекрасная комната перевернута, китайские крестьяне скрылись внутри домиков, нарисованных на обоях. Кровать разворошена, из гардеробной выкинуты вещи. Каждый из ящиков трюмо выдран и перевернут. Браслеты разбросаны по комнате, вижу один, светлого янтаря, зацепившийся за ручку кресла. Два овальных зеркала отражают разгром, завитки листьев на рамках огорченно сникли. В центре комнаты, на самом видном месте, свободном от разбросанных вещей, стоит зелёная китайская ваза. Она из гостевой спальни. Из спальни Доггера. Я поднимаю с пола свою расчёску работы Фаберже. Прижимаю её к груди, как младенца. Думаю, так просто и легко думаю, как никогда раньше не думала: я убью его, кто бы он ни был. Я возьму из несгораемого шкафа револьвер и пристрелю его как бешеную собаку. За то, что посмел дотронуться до моего прекрасного дома.
