И он любил её сильнее, чем Святой Пётр ненавидел грех

Просыпаюсь от того, что кто-то лижет руку. Приоткрываю один глаз. Гридигут. До сих пор не понимаю, как умудряюсь различать собак — выглядят практически одинаково. Разве что у Гризеля морда чуть наглее. — Что такое, круассанчик? Где твой друг? Я приподнимаюсь на локте — глаза закрываются сами собой, неподъемная тяжесть век, — оглядываюсь. Собаки же всегда ходят парой и… — Боже! — Сонливость пропадает моментально. Доггер сидит в кресле у приоткрытого окна, курит и чешет Гризелю холку. Тот вытянулся на его коленях жирной сарделькой и похрапывает, заливая брюки слюнями. В других обстоятельствах даже поумилялась бы, но сейчас я слишком шокирована. — Что ты тут делаешь? Я почему-то одета. И Доггер одет. Неинтересно. — Смотрю, как ты спишь. — Вслушайся, как это звучит. Он улыбается и отворачивается к окну, как будто что-то разглядывает. За окном предрассветно светло. Я смотрю на часы — почти пять утра. Сколько я спала? Во сколько мы приехали? А мы вообще приехали? Ничего не помню. Кроме дула. Револьвера. Которое смотрело в лоб. Мой. Передергивает. Кажется, что вчерашнее — сюрреалистический сон, «Предчувствие гражданской войны» Дали. Только вот запястье до сих пор тянет. Видимо, растянула мышцу. Может, я правда безумная? Зачем я все это сделала? А. Ну да. Ты гордишься, папа? Тебе уже все равно. Вспоминаю, как Доггер помогал мне запивать таблетки — сил держать стакан самой уже не было. Он непривычно раздраженно выговаривал кому-то, что следовало принести шипучие, ведь я могу подавиться. Видимо, речь шла про аспирин. А вдруг это не безумие, а слабоумие? В любом случае, вчера мне повезло — мужчина оказался слабохарактерной тряпкой. Вот значит, как бывает, когда деньги выходят замуж за красивое лицо. Но я вроде бы тоже… не Квазимодо. Но и не Феб де Шатопер, да, Доггер? Обеспокоенно смотрю на него: как же прекрасно, что не знает, о чем думаю. — Прости, я за тебя волновался. — Со мной все в порядке, просто устала. — У меня во рту мерзкий металлический привкус. Но голова, что удивительно, не болит. — Есть с чего просто устать. Мне немного рассказали. — Будешь возмущаться? — Спускаю с кровати ноги. Если чуть отклониться вперёд, можно увидеть себя в зеркало… Боже, что за вид… Гридигут так радуется, видимо, надеется, что сию же минуту поведу его на прогулку. Может, выпустить их в сад? Надеюсь, не разроют анемоны, те только собрались цвести. Нет, вдруг убегут?.. Купила за свои же деньги очередной источник беспокойства. — Буду. Потом, когда придёшь в себя, не сейчас. Приглаживаю волосы. Не приглаживаются, пряди заломились и стоят врастопырку, как у ведьмовской метлы. — Я нормально себя чувствую. — Заметно, цвет лица особенно хорош. — Отстань, Доггер, фу. Говорю и только потом понимаю, что именно говорю. Внутри холодеет. Оборачиваюсь. Доггер смотрит на меня, потом бросает сигарету в банку — нашёл все-таки свою любовь в переднике — и снимает с коленей Гризеля. Гризель недовольно лает, крутит толстым тельцем и обиженно забирается под кровать. — Прости… Я… — Ну, и какая я собака? Он подходит к кровати, встаёт прямо напротив меня, вкладывает руки в карманы брюк. Когда Доггер молча смотрит, пристально разглядывая, то выглядит угрожающе. — Никакая. Это шутка. — А, ну я так и понял. Встаю с кровати. Юбка ужасно измята. Резко провожу по ткани рукой, пытаясь расправить заломы. Бесполезно. Не пойму, я смущена или раздражена? Смущена своим внешним видом, а раздражена поведением Доггера. Никакого чувства такта: ему следовало встать и выйти, как только я открыла глаза. Ему вообще не стоило здесь оставаться. Это неприлично. Впрочем, не могу сказать, что возмущаюсь искреннее. — Пойнтер. У меня, кстати, тоже проблемы с чувством такта. Особенно в начале пятого. Он задумчиво покачивает головой: — Неплохо. — Еще раз подчеркиваю — я пошутила. — Если я пойнтер, ты русская борзая. Ах, вот как. — У меня другая фамилия, с ней шутка не работает. — Понятно. — Он задумчиво смотрит на что-то на прикроватном столике. Я не выдерживаю и тоже оборачиваюсь. Его так сразило что? Флакончик с гвоздичным лосьоном? Ну, простите, иногда у меня бывают проблемы с кожей… — Знаешь, Агата, я тоже по тебе очень скучал. Притягивает за талию, наклоняется и целует. Настолько неожиданно, что первую секунду потрясенно созерцаю часть его носа и глаза. Колокольчики в голове вызванивают «О, благодать». Руки на моей спине. Успеваю обхватить его за шею, когда отстраняется и снова смотрит не на меня, а чуть в сторону: — Пойдем поедим, я уже вижу сквозь тебя стены. Спроси сейчас кто-нибудь, как меня зовут — не смогу вспомнить. Улыбаюсь, как дурочка.

***

— Садись. — И что ты собрался есть? Миссис Тернер так рано не приходит. — Соображу что-нибудь. Найду по запаху. — Теперь шутка про собаку будет преследовать меня до конца дней. Доггер быстро оборачивается, улыбается и продолжает колдовать над плитой. С другой стороны… будет и будет, ничего не сделаешь. Пиджак снят, рукава закатаны. Я подпираю голову рукой и наслаждаюсь потрясающими видами спины. Интересно, он отжимается? — Пока можешь рассказать последние новости. Их в переизбытке, я так понимаю. Идёт в кладовку. Гризель и Гридигут лают и стучат своими мисками. — Ещё слишком рано, друзья. Мистер Эндрюс придёт за вами в 6:30, это когда большая стрелка… Собакам все равно, где стрелки, они лают. — Доггер, ты видишь там сушеный рубец? — Возможно. — Судя по тому, как гремит банками и мисками — Миссис Тернер убьет его около шести. И кто будет организовывать похороны? Чур не я. Возвращается с плошкой — вижу острые верхушки яиц — и даёт мне четыре кусочка рубца. Доггер серьезен. Даже собачье угощение в его руках серьезно. Не думай о поцелуе, Агата, не думай, потом вечером, в спальне будешь сидеть и хихикать сколько душе угодно. Держи лицо. Сделай вид, что ты… Ой, ладно в самом деле. Я все равно улыбаюсь, словно Доггер дает мне не сушеное мясо, а помолвочное кольцо. Вот-вот познаю все глубины своей глупости, хотя после вчерашнего, казалось бы, уже достигла дна Марианской впадины. — Если говорить тезисно, я нашла в доме гадалки записную книжку с фразой о некоем Ф. — Финчли, как теперь очевидно. Почерк гадалки совпадает с почерком в письме от неграмотного шантажиста. И я нашла серьгу. — Гризель и Гридигут жадно набрасываются на угощение. Да, это, наверное, повкуснее Диккенса, хотя и он, судя по всему, показался им весьма приятным на вкус — от страницы с моим экслибрисом ничего не осталось. — Как оказалось, эта серьга миссис Финчли. Гадалка шантажировала мистера Финчли. Та узнала, что от него забеременела служанка, и Финчли таскал гадалке украшения жены, чтоб молчала. Своих денег у него нет, а жена — дочь генерального директора «Крагилл». Я не знаю, что это за фирма. Ты в курсе? — Доггер кивает, не поворачиваясь. Какой эрудированный мужчина. — Финчли был там после тебя, у них вышла ссора, он ударил гадалку шаром. Но шар он не забирал, а бросил на пол. Очевидно, его взял кто-то другой, как и ее записные книжки, и украшения… Думаю, это шантажист, больше некому. Они же явно общались с гадалкой, я права, это сговор? Ещё в дом залезли, переворошили твою комнату и мою. Ничего вроде бы не взяли, но поставили по центру моей спальни вазу. Я так понимаю, это намек… А, и в лужу крови еще влип волос Эсмеральды, лошади Финчли. И еще твой Фергюсон просто отвратительный, я его выставила. Доггер поворачивается. Он взбивает в плошке яйца и выглядит неожиданно органично, как будто только этим всю жизнь и занимался. — Да, я успел ему позвонить. Мортимер проорал в трубку, что ты ему угрожала. — Яйца взбиваются все более агрессивно. Венчик оглушительно стучит по металлическим стенкам. — Твой стиль, Агата, неподражаем. — Стиль? Неужели Доггер заметил, как я одеваюсь? А я в таком виде. Как будто участвовала в охоте на лису, но вместо лисы. — Стиль взаимодействия с людьми. У всех есть стиль. Нет. Не заметил. Размечталась. Доггер ставит сковородку на плиту, чтобы грелась, и начинает что-то резать — нож стучит. Как он так легко все нашёл на чужой кухне? Вряд ли миссис Тернер ввела его в курс дела. — Ты пояснишь? — Как ты выпроводила Мортимера? — Сказала, что изобью себя, а тебе скажу, что это он. Доггер закашлялся. Вероятно, это нервное. — А как ты заставила Финчли идти за тобой? — Я плохо помню, если честно. Сперва был длинный и запутанный внутренний монолог, потом я подошла к нему и сказала, чтобы стрелял. Он, естественно, не выстрелил, как ты можешь догадаться, ведь я сижу прямо здесь, а не лежу в прозекторской. В итоге я забрала у Финчли револьвер и сказала, что сама его пристрелю. Вместо кашля — молчание. Гусь прошел по моей могиле, а в комнате шеф-повара раздался такой громкий щелчок, будто порвалась струна пианино. — Стиль. Ты взаимодействуешь с людьми особым образом. Хорошо, кстати, что ты выставила Мортимера столь беспардонно, это может пригодиться. — Пригодиться? Доггер кивает, как обычно, не стараясь ничего объяснить. Даже не оборачивается. Откровенно говоря, я ждала сочувствия или некоторого участливого утешения, а не кивков. Да, Доггер определенно не лишён талантов, но все они в какой-то другой, не интересующей меня области — ничего из сферы взаимодействия с женщинами. Хотя вот у Мэттью все таланты именно из этой сферы, а толку? — Только не подумай, что я все это одобряю. Я откровенно говоря, в ужасе. Я едва слышно фыркаю. Если это ужас, то Доггер плохо репетировал перед зеркалом. — Хорошо держишься в таком случае. Так зачем ты пошёл к гадалке? Ты понял, что она написала письмо? — Я понял это только у нее на сеансе. — Он долго молчит, слышно лишь, как стучит нож, но и тот вскоре замирает. Доггер поднимает от разделочной доски голову и смотрит в окно. Самое смешное, я так четко представляю, что видит, будто его глазами смотрю: гравийная дорожка почти вровень с нижней рамой, очень старый куст магнолии — почти уже дерево с извитыми стволами, и россыпь трехцветных фиалок под ним. — Мы часто ходили с ребятами во время войны. Из интереса. Знаешь, многие из гадалок неплохо разбираются в людях. Когда пришёл, она совершенно неуместно начала говорить, чтобы я срочно уезжал. Я много думал в камере, как все это можно расположить, чтобы выглядело логично. Давно этим не занимался. И не хотел больше, честно говоря. «Это», «этим» — попробуй пойми, о чем он. Вряд ли же Доггер давно не думал? Хотя предложение по смыслу выстраивает именно так. А еще он снова уходит от вопроса, но понимаю это слишком поздно — в момент, когда начинаю задавать следующий: — Этим? Гаданиями? Ты что, тоже гадалка? Доггер смеётся, выливает омлетную смесь — вероятно — на шкворчащую сковородку, накрывает крышкой и наконец поворачивается. Скрещивает руки на груди. Да, так и стой. Чудесно. — Тоже? А кто ещё гадалка? Я не в курсе. — Соседка напротив, Мэри. Она постоянно торчала в окне, следила, кто приходит и уходит. Она раньше тоже этим… — и я туда же, — гаданиями занималась. Я была на заднем дворе мадам Психе. Там узкий переулок, можно войти и уйти. Шанс, что кто-то заметит, сомнительный. Если только случайно. Так я права, шантажист забрал дневники и прочее? Зачем он выгораживал Финчли? — Да, Макс, бывший друг твоего отца, наш добрый шантажист. Тот, второй, о котором я упоминал, к сожалению, умер. Его звали Гарри. Тоже, кстати, что-то лёгочное. — Доггер хмурится, как будто видит некую взаимосвязь. — И он не выгораживал Финчли, он подставлял меня. Думаю, Макс сам планировал убить гадалку, но Финчли успел раньше. — Макс следил за ее домом? — Я был у гадалки два раза. Первый раз, чтобы договориться о времени, второй раз на сеансе. Поэтому Макс знал время, когда я должен прийти, и — да, он следил. Думаю, если бы Финчли не управился шаром, у гадалки под ребрами был бы нож с моими отпечатками. — У него есть нож с твоими отпечатками? Откуда? — Я же пользуюсь ножами. — Доггер поднял разделочный тесак, которым резал лук, и задумчиво рассек им воздух. Тоже получилось весьма органично. Прямо мастер на все руки, как мистер Эндрюс. — При желании можно достать. Тогда бы я так легко не отделался. А так Максу пришлось импровизировать и получилось не очень правдоподобно. — Ты говоришь ужасные вещи. — Старайся про них не думать. Я же стараюсь не думать, зачем ты пошла призывать убийцу к ответственности. — Я хотела тебе помочь. Не только это, но вторая часть слишком личная, не готова делиться ей ни с кем. — Агата… — Он было включает менторский тон, но, к счастью, сразу же понимает, насколько бесполезно читать мне нотации. — Ладно. Ничего. Всё произошло, как произошло. — Это ты накануне убийства вернулся в дом так поздно? — Да. Гулял. — Какое неожиданное откровение. Я окидываю Доггера взглядом. Не очень-то он похож на романтичного юношу, любителя гулять под луной. Скорее уж напоминает Робина Гуда. Робина Гуда, который всаживает богатею в глаз нож во имя заботы о бедных. Интересно, я подхожу под категорию бедных? Вряд ли. Если только духовно нищих. — Не смотри на меня так, инспектора Митчелла этот ответ тоже не устроил. Доггер отворачивается посмотреть под крышку. У меня чувство, что он специально затеял готовку — прекрасная возможность избегать пытливого взгляда собеседника в стратегически важные моменты. — В любом случае, пока я здесь, в дом Макс не полезет. Кстати, а это… — Обрывает себя, снова отворачивается. Да, Доггер специально свел разговор и готовку в одно. Причём я в невыгодном положении: во-первых, постоянно отвлекаюсь то на его плечи, то на спину, во-вторых, вынуждена сидеть и ничего не делать. — Что он так вцепился? Думает, у меня тут несметные богатства? — А что — нет? Что это за кастрюля? — Он ткнул в одну из викторианских кастрюль из меди — парадно расставлены на специальной полке. Надо, кстати, сказать Милли, что пришло время слез и полировки. — Она из batterie de cuisine… Они закупались для французского шеф-повара в… — Неважно. Сколько она стоит? — Понятия не имею. — С удивлением смотрю на ряд висящих медных сковород. — Я даже не знаю, пользуется ли миссис Тернер ими. Но ты же понимаешь, я никогда не продам и собачьей миски из этого дома? — И кто об этом знает? Ты? Я? Вряд ли Милли предоставила гадалке полную оценку твоих планов и намерений. — Откуда ты знаешь, что Милли к ней ходила? — Это очевидно. — А ещё что тебе очевидно? — Немного. Макс вступил с гадалкой в долю, наплел ей, наверное, что-то про Агастуса. Не правду, конечно, а то бы она как-то намекнула об этом в письме… От такого взаимодействия сплошные плюсы: он в курсе всех событий в доме, контролирует ситуацию, чувствует себя хозяином положения. А про два письма: Макс, скорее всего, надеялся, что ты либо не найдёшь письма отца, либо не поймёшь, что это, поэтому попросил написать гадалку. Он не принял в расчет меня. — Боже, это так сложно. — Да не очень. Уверен, если бы ты была в спокойном состоянии, ты бы все поняла сама. Мы некоторое время молчим. Я пытаюсь прикинуть, сколько может стоить медная кастрюля. В голову лезет ужасная история про Кейт Вебстер, которая сварила свою хозяйку в кухонном котле, а потом этот котел с радостью выкупили желающие приобщиться к истории своей страны. Хм. А правда, если Милли меня в ней… — Готово. Но нужна тарелка. — Так углубилась в мысли о том, какая часть моего тела влезет в кастрюлю, астрономически взвинтив на нее цену, что не заметила, как Доггер закончил. Он стоит со сковородкой в руке и вопросительно на меня смотрит. — Тарелка? Одна? А ты? — Я не хочу. — Тогда и я не хочу. Он тяжело вздыхает. — Хорошо. Я тоже буду. Я достаю из буфета две тарелки — ничего интересного, обычный фарфор — и ставлю на стол. Доггер лопаточкой делит омлет на две части, себе кладет поменьше, мне побольше. Какой оптимист. Но пахнет весьма неплохо. Садится не напротив, а рядом. Наверное, это что-то значит. Но пока я думаю не о способах рассадки за столом, а о том, как мадам Психе размозжили голову, и о том, как ужасно выгляжу. Чувствую себя, кстати, тоже не очень — странная слабость в руках. Не хватает ножей. Чем меньше приборов на столе, тем выше шансы начать есть руками. Пока достаю ножи из ящика буфета, понимаю что не могу больше сдерживаться. Убийство, угрозы убийства, шантаж — это, конечно, прекрасная разминка для ума, но я хочу быть Арчи Гудвином, а не Ниро Вульфом. — Так почему ты изменил мнение про вздорных наследниц? — Рядом с тарелкой кладу нож, а руку кладу ему на плечо. Доггер не дергается. Он ковыряет омлет и не подымает головы. — Про кого? — Меня так инспектор Митчелл назвал. — Метко. — Доггер. — Садись и ешь, пожалуйста. Я не буду говорить, пока ты не начнёшь есть. — Шантаж? — Модная штучка в наше время, да? Я сажусь и запихиваю в себя кусок омлета, забыв про чертов нож, чтобы вышло быстрее, просто отсекаю вилкой. Доггер берет мою руку, мои пальцы между его — замок. Он очень серьёзен. — Ты подкупила меня «бычьим глазом». Поглаживает большим пальцем по запястью, рисует круги. Оказывается, это очень приятно. Я впихиваю в себя ещё омлет. Чуть не поперхиваюсь от волнения. — А если серьезно? — Думаю, твои чувства вызваны скорбью, и скоро ты поймёшь, насколько я неподходящий вариант. Но пока я, как настоящий эгоист, могу подержать тебя за руку. Буду вспоминать об этом грустными одинокими вечерами. Да, конечно, одинокими, обязательно найдётся какая-нибудь Эмма или Полли, которая вцепится в него насмерть. Прямо как я. Но мне можно. Я в конце концов Ласселс, а Ласселсы рабовладельцы по натуре. — Ты не можешь знать наперёд, кто для меня подходящий вариант… Теперь кладет мою ладонь поверх своей и мягко поглаживает каждый палец. Мы совершенно точно не делаем ничего неприличного, но ощущения у меня именно такие. Возможно, дело в том, как смотрит — зелёный помутнел, как будто Доггер пьян. — Какой-нибудь виконт… — Какой-нибудь виконт. Молодой, красивый, богатый? — Да. — Он не смотрит на меня, только на мою руку — так внимательно, будто хочет сфотографировать в памяти. Я в таком раздражении, что впихиваю в себя ещё кусок. Проглатываю, не разжевывая. — Или герцог? — Ты в ярости? — Именно. Это же мой стиль взаимодействия. — Я мягко освобождаю руку из клетки его пальцев. Боже. Как там Милли говорила? Тугой. Идеально. Спасибо, Милли. — Ты хотела честный ответ. Вот он. Он не должен тебе нравиться. — Смотрит, как вызов бросает. — Если бы я тебе соответствовал, поверь, я бы не медлил. Не верю. Это удобно, говорить в таком умозрительном плане: а вот если бы это, а вот если бы то — похоже на избегание реальности и нежелание брать на себя ответственность. Удивительно, как избегание сочетается в Доггере с решительностью. Я задумчиво смотрю на кусок омлета. Был помолвлен. Возможно, разрыв прошел травматично и теперь ему спокойнее жить в воздушных замках. Безопаснее. Помню, читала про Джонаса Хенвея, и меня так удивило, что в молодости он испытал разочарование в любви и поэтому на всю жизнь остался холостым. Нет, «удивило» неправильный глагол, я была сражена глубиной мужской глупости. Не хотелось бы думать, что Доггер страдает от чего-то похожего, но… ковыряет омлет так расстроенно… Ладно. Эмоциональные встряски вроде бы не ввергают его в хорошее настроение, можно попробовать задачки на логику. — Странно, я думала, ты считаешь моего отца умным человеком. — О чем ты? — А ты подумай, мастер криптограмм, анаграмм и прочих грамм. Он усмехается и чуть приподнимает брови, но в глазах интерес. — Ты меня дуришь. — А может быть, и нет. — А может быть, и да. Агастус не мог так все рассчитывать, — Доггер отстраняет ногой Гридигута, тот не оставляет попыток взобраться на его колени и пожрать все съестное со стола. — Но письмо-то он положил в пижамы, а тебе сказал приехать без вещей. Что на это скажешь? Совпадение? Не думаю. И на похоронах был еще один мужчина. — Джейреми? Он женат. — Вот видишь. — Да перестань… — Доггер улыбается, но как-то неуверенно. Зеленый светлеет. — Как Агастус мог… — Мистер Доггер, святой вы человек, вы её накормили! Дайте, я вас обниму! Обескураженно-испуганное выражение лица Доггера, когда миссис Тернер прижимает его к своему необъятному бюсту, стоит каждого съеденного через силу куска.