Часть 11. Чай
24 июня 2023 г., 19:53
— Они сами виноваты.
Финчли ведёт машину. Бентли. Конечно, бентли. Потому что роскошно. Деревья, изгороди мелькают быстро, но мне все равно. Красные сиденья. Между нами подлокотник. Я вцепляюсь в него, почти вспарываю кожу ногтями.
— Пра-а-а-вда? — Что-то в моих глазах делает взгляд ужасным, Финчли отворачивается. Я не чувствую себя собой, я кто-то другой. Кто-то, кто улыбается. — Аккуратнее на поворотах, мой палец может дёрнуться.
Револьвер тяжело держать, запястье начинает ныть. Терплю.
— И какая, к черту, разница?! Меня посадят, и Реджина все узнает!
— Вы слишком трусливы для смерти. — Без ответа. Ответ «да» слишком ранит самолюбие. — Вы забрали дневники?
— Какие еще дневники?! — Резко выворачивает руль. Не отрываю от него взгляда. Я улыбаюсь. Движения машины влево-вправо-вперёд. Спина проскальзывает по коже обивки влево, вцепляюсь когтями в подлокотник сильнее. Выравнивает колеса. — Сука.
— Возможно.
Дать ему возможность, шанс выкрутиться, чтобы слушался — вот, что надо; ехать ещё далеко, а голос все резче и злее. А моя головная боль все шире и ярче. Приходится жмурить правый глаз, в нем отчего-то все слишком отчетливо-контрастно. Особенно омерзительный профиль Финчли.
— Вы можете соврать.
— Что?
— Скажете, что гадалка была жива, когда уходили. Куда вы бросили шар после удара?
— На пол!
— Хорошо. — Кто забрал шар? Шантажист? Что он делал там? Гостевая спальня не была жилой. Отец разрешал мне пару раз стрелять из «Раст и Гассера». Тот тяжелее. Стрелять — это громко, закладывает уши. Ничего. Я, конечно же, справлюсь. Только бы головная боль не стала сильнее. — Скажете, что она швырнула в вас серьги, и вы ушли.
— Ты сумасшедшая сука.
— Может. А может, я криминальный гений, револьвер-то у меня. Вы мне его отдали. Что к лучшему, потому что у вас духу не хватит застрелить человека в упор. А у меня вполне. — Я медлю, пытаюсь сдержать раздражение, но не выходит. — Особенно после того, что сделали с домом.
— Какой еще, к черту, дом? Что сделали?! — Он щерится, смотрит искоса. Потом, Агата, потом. Помолчи, пожалуйста, не сейчас.
— Я предлагаю вариант: мне нужно алиби для Доггера, вы — мое алиби. Убийство можно не упоминать. Я буду молчать. Или же вы можете врезаться в дерево, как сейчас планировали сделать. В этом случае мы умираем оба или один из нас, как повезёт. Также вы можете попробовать броситься на меня, я успею выстрелить. С такого расстояния промахнуться невозможно.
— Да кто такой этот Доггер, что ты за него так вписываешься?!
Хороший вопрос. Никто. Дело совсем не в Доггере. Дело во мне. Доггер предлог. Хочу чувствовать, что достойна отца. Пусть он и не узнает. Но, может быть, увидит. Через облака. Сверху. Или. Снизу. Через огненные брызги.
— Это не имеет отношения к делу. Что вы выбираете?
— Первое. — Дергает головой.
— Хорошо. Гадалка писала вам письмо с угрозами?
— Нет. Подловила, когда приезжал в вашу дерьмовую деревню. Сама подошла.
— Это хорошо. Можно сказать, что вы обращались к ней за консультациями по скачкам. Делайте, как я говорю, и каждый из нас получит то, что заслуживает.
Что я заслуживаю?
— И как узнаю, что ты не выболтаешь?
— Никак.
— Ненавижу Англию, ненавижу Харвуд! Я был против покупки тут дома! — Он с такой силой бьет кулаком по рулю, что чувствую вибрацию.
— Закройте рот и ведите машину. Харвуд тоже вас ненавидит. Освальд.
Я улыбаюсь. Он не смотрит на меня до самого Лидса. Моя рука лежит на рукоятке револьвера, револьвер лежит на моих коленях, я смотрю в пространство и совершенно ничего в нем не вижу, кроме белых ветвящихся линий. Сумка. Я забыла сумку. Какая неловкость.
***
Я не могу пойти с револьвером в руке в полицейский участок. Точнее, могу, но это будет расценено не в мою пользу. — Дайте мне пиджак, Освальд. — На черта?! — Я не прошу вашего мнения на этот счёт. Просто дайте. Неловко стаскивает… Понимаю раньше, чем швыряет пиджак в лицо — перегибаюсь через подлокотник, ствол упирается под чужую челюсть. Мне тяжело дышать. Я старательно не замечаю, как тяжело мне дышать. — Я, может, и сука, но уж точно не дура. Выдираю пиджак из его рук. Ткань трещит. Ничего, купит новый, если Реджина с ним не разведется. Перекидываю пиджак через руку — так, чтобы скрывал пистолет, — видела в фильме. Надо же, оказывается, смотреть кино полезно. — Пойдемте. — Я передумал, пристрели меня. — Руки на руле дрожат. Он дрожит. — Вы должны сказать, что видели гадалку после Доггера. Что тут сложного?.. Вы ждали у заднего входа, пока у нее не закончится сеанс? Смотрели через окно на кухне? — Да. — И как только Доггер вышел, вы зашли? — Нет. Она ушла наверх, а я зашел и ждал ее внизу. — Вот и прекрасно, видите, как подробно. А потом вы ушли. Все хорошо. Ничего страшного. Очень логично. — Я воркую. Я себе отвратительна в эту секунду. — Я никому не буду рассказывать ни об украшениях, ни тем более о волосе. Такая сомнительная улика, правда? Никто мне не поверит, я всего лишь какая-то там женщина. А инспектор Митчелл обычный деревенский инспектор, ничего он не поймет. А потом вы поедете домой и выпьете. Хотите, я выпью с вами? Он смотрит на меня пустыми глазами. Зрачок расширен. Я не уверена, что Финчли понимает, что именно говорю, но он должен считать интонацию. Меня тошнит. Я вдруг становлюсь очаровательна и обворожительна, он вдруг кивает. Головная боль едва выносима. Я щурю глаза. Вокруг Финчли расплывается желто-коричневая аура. Не сейчас. Нет. Я улыбаюсь. — Пойдемте, Освальд, ну. Давайте. Это совсем не страшно.***
Сержант Перкинс сидит за столом. Наверное, ждёт ту. Из трубки. Простите, сержант, ваш галстук сегодня висит идеально ровно, но он не принесёт вам счастья в личной жизни. — Мы бы хотели поговорить с инспектором Митчеллом. — Леди Харвуд? Он смотрит на меня — улыбаюсь, он смотрит на Финчли — дергается, как марионетка, смотрит на пиджак — встаёт. — Что у вас случилось, леди Харвуд? — Мы бы хотели поговорить с инспектором Митчеллом. Я улыбаюсь ещё шире. Ещё немного, и исчезну, останется только улыбка чеширского кота. Сержант Перкинс боится меня. Сержант Перкинс уходит. Я не могу перестать улыбаться и смотрю на Финчли. Очень долго. Отворачивается, бормочет что-то под нос. «Ненавижу Харвуд». Может, все же выстрелить?.. Все становится черно-белым. Как в телевизоре. Инспектор Митчелл идёт так быстро и смотрит так обеспокоенно. Его брови сведены. Его губы поджаты. Он держится очень прямо. Я не должна стрелять при инспекторе Митчелле. Я уже достаточно огорчила его своим прошлым визитом. — Я привела вам своего друга, инспектор. Поговорите, пожалуйста, с ним. — Как вы себя чувствуете, леди Харвуд? — Инспектор Митчелл бросает быстрый взгляд на Финчли, у того дергается глаз. Ха, слабак. — Прекрасно. Я не нагрубила Перкинсу. — Это-то и пугает. Зачем вам пиджак? — Холодно. — Думаю, тогда вам следует выпить чаю. Сержант Перкинс? Отведите леди Харвуд в комнату отдыха и возьмите у неё пиджак. Леди Харвуд его непременно отдаст. Ведь отдадите, леди Харвуд? — Я не могу говорить больше, киваю. В черно-белом мире распускаются цветы. Вокруг инспектора — зеленые, вокруг Перкинса — голубые. Я смаргиваю. Все становится нормальным. Надолго? — А мы пройдем с мистером Финчли, и он расскажет мне, что же произошло.***
Я почему-то не помню, как оказываюсь в комнате. В моей руке — чашка чая, в руке Перкинса — револьвер. — Что ж вы делаете, леди Харвуд! Могло, знаете ли, случится несчастье. Оно уже случилось, вы опоздали, сержант. Я улыбаюсь и отпиваю чай. В него что-то капает, не пойму что… Когда чай отпивается, я поднимаю глаза и оказываюсь в кабинете инспектора Митчелла. У меня нет в руках чашки. — Что же вы делаете, леди Харвуд? Мистер Финчли сказал, что вы вломились в его дом и угрожали пристрелить. — Он врёт. — Так. Вы не угрожали его пристрелить? — Угрожала. — Тогда, будьте добры, поподробнее. — У Финчли была связь с одной с горничных. Она от него забеременела. Пошла к гадалке. Гадалка сказала ей уезжать из Лондона. Она уехала. Гадалка начала шантажировать Финчли. Он приносил ей украшения жены. В последний раз они поссорились. И он убил ее. — Так. Хорошо. Вот и мотив. Мысль пробивается через боль: — То есть улики у вас есть? — Леди Харвуд, как звали того бездарного инспектора в Шерлоке Холмсе, вы не помните? — Лестрейд. — Я похож на него? — Нет. Но вы не ответили на вопрос про улики. — Я сказал достаточно. А вы могли бы прийти со своими соображениям ко мне. — Вас не было на месте. — А. То есть это все же вы задурили Перкинсу голову. Так я и думал. — Я совершенно разбита. Я говорю совершенно не то. Слишком откровенно. Где моя сумка? Провожу ладонями по коленям, под пальцами только плотная ткань юбки. — И да, я бы вас выслушал. У вас есть доказательства этой теории? — У меня есть признание Финчли. Но я посоветовала ему соврать. Сказать, что он просто ходил к гадалке узнавать про скачки после Доггера. Иначе бы мы не доехали. — Это плохо. Вы усложнили допрос, подсказав мистеру Финчли вменяемую версию. Еще? Инспектор сидит напротив, руки в замке, лежат на столе. Он специально это делает. Он совершенно точно не дурак. Он видит, как мне плохо и пользуется этим. Очень умно, инспектор, вы точно мой родственник. — Серьгу, которую нашла в доме, я отдала обратно Реджине. Есть беременная служанка, записная книжка гадалки с записью о некоем Ф. И лошадиный волос в луже крови в гостиной гадалки. — Так. Вы были в доме гадалки. Вы были в перчатках? — Плечи инспектора так напряжены, что кажется, будто на нем держится здание. Возможно, так оно и есть. — Да. — Тут вы молодец. Я могу вас попросить отдать книжку? — Она у меня дома. Она и горничная. — Можете вспомнить, Финчли сказал вам что-то важное? — Карандаш появляется в его руке из ниоткуда. Я молчу слишком долго, пытаясь припомнить, инспектор не двигается. — Что бросил шар на пол. Вы его забрали? Почему на нем не было отпечатков? — Леди Агата, вы явно плохо себя чувствуете, но можно было бы и запомнить, что я не буду делиться с вами деталями дела. — Карандаш скользит. Слова пишутся. У инспектора Митчелла черные волосы. Я не могу понять, все черно-белое или нет. Но самый главный вопрос все тот же: — Я могу забрать Доггера? Сегодня. Инспектор пристально смотрит на меня. У него дергаются уголки губ. — Мистер Доггер и так бы вернулся к вам завтра. Но учитывая, что вы вот-вот упадете в обморок, я отпущу его сегодня. Вам нужен сопровождающий. — Как?.. — От неожиданности слишком резко дергаю головой. От боли слишком сильно поджимаю губы. — Перкинс сказал, что его переводят. — Он не мог этого сказать. Мистер Доггер был задержан, а не арестован, леди Агата. — Инспектор Митчелл говорит это так медленно и монотонно, словно объясняет латынь школьнику-дуболому. Коим я в его глазах, видимо, сейчас и являюсь. — Задержан до выяснения обстоятельств и сидел он тут не из-за каких-то уникальных улик, а из-за упрямства и нежелания сотрудничать. Прямо как и вы, спешу заметить. — Школьник-дуболом. Да, я поняла, спасибо. — Похоже, это отличительная черта проживающих в Харвуд-Хаусе. Я совершенно неожиданно говорю правду: — Мне так жаль, инспектор, я такая дура. Боюсь, что инспектор кивнет, но он не кивает — лишь постукивает тупой стороной карандаша по столу. Тук. Тук. Тук. Я терплю этот звук. Мне не нравится амплуа дуболома. Хотя оно идеально подходит под сущность. — Возможно, излишняя самоуверенность в ваших действиях и была, но как минимум с поиском улик вы справились лучше полиции. Да простит меня суперинтендант. Я бы вас нанял. — Он медлит. Я пытаюсь переварить комплимент. Не получается. Меня так тошнит! — Где была записная книжка? — В ящике с косметикой. — А серьга? — Золотая с бриллиантом. Упала в половую щель. Он хмурится и кивает: — Понятно. Секунду. Встает, собирается подойти к двери, но потом неожиданно задерживается и смотрит на меня очень внимательно. Я с трудом оборачиваюсь — пытаюсь двигаться корпусом, а не шеей. — Вы ведь знаете, что он засекречен? — Кто? — Военная карточка мистера Доггера изъята. — Вероятно, это какая-то ошибка, я не знаю. Я недостаточно хорошо его знаю. — То есть вы в курсе и вас это не смущает. — Он кивает сам себе. Инспектор Митчелл явно переоценивает мою осведомленность. Пусть. Это говорит лишь о том, что считает меня прозорливой. — Как и пристрастие мистера Доггера к лакрице. Хорошо. — Он открывает дверь в коридор и громко кого-то окликает: — Констебль! Приведите мистера Доггера. А туда второго. — Финчли арестовывают или задерживают? — Я спрашиваю это из последних сил, у меня отчего-то слезятся глаза. Платок в сумке. Сумка… — Леди Агата, я не буду отвечать на ваши вопросы, даже если вы попытаетесь плакать. — Я не умею плакать. — Что ж, и такое случается. — Йоркширская присказка звучит приговором. Пытаюсь встать — получается, опираюсь одной рукой о спинку стула, пытаюсь держаться прямо — не получается. В кабинет порывисто входит Доггер, чуть ли не впечатывает в стену инспектора Митчелла. Он растрепан, у пиджака не выправлен ворот. Смотрит на меня. Зеленый, как листва, просвеченная солнцем. Сейчас начнёт кричать. Сгребает меня одной рукой, прижимает к себе — чувствую, как губы касаются макушки. Кладу руки на его спину, пока не отпрянул, ладонями на прохладный хлопок рубашки, что-то чувствуется под тканью… Рубцы?.. Прижимает к себе ещё раз очень сильно — слышу, как колотится его сердце, колотьба отдается в моем горле. — Рекомендую вам провести разъяснительную работу с леди Харвуд. Она конвоировала к нам подозреваемого, угрожая ему револьвером. — Агата вообще в Лондоне, инспектор. — Я слышу, как зарождаются слова в груди Доггера. Вибрация. Удивительно. — А, тогда, как вернётся, поговорите с ней.***
— Где машина, Агата? Ты помнишь? — Машина? — Я смотрю на Доггера, и меня пошатывает, Доггер как-то расплывается. Опять на улице темнеет. А где инспектор Митчелл? — Я не знаю. Дома? Он подхватывает меня за талию и прижимает к себе. Становится спокойно. И спрашивает очень спокойно: — Ты приехала сюда на чем? Ты не помнишь? — На машине Финчли. До этого я шла пешком. — Хорошо, сейчас я все устрою. Он отпускает меня — жаль, — снимает свой пиджак, кладет его на бордюр и усаживает меня поверх пиджака. — Он же испачкается. — Ты никуда не уйдёшь? — Присаживается на корточки, не забыв поддернуть брюки. Они даже не измяты. Доггер спит стоя?.. — Не планировала. — Сиди, я сейчас приду, хорошо? Мы поедем в Харвуд-Хаус или в больницу? — Ни за что. — Я вспоминаю запах карболки и ужасно покрашенные стены и закрываю глаза. Когда открываю — Доггер все еще здесь, но откуда-то у него в руках появляются ключи. — Пойдём, Агата, пойдём. — Куда? — К машине. Домой. — Точно. Домой. — Я пытаюсь встать, но рука проскальзывает по камню, и я утыкаюсь лбом в плечо Доггеру. Сижу так и не двигаюсь. Яркие вспышки под веками складываются в созвездия, потом они гаснут, и я снова могу говорить: — Извини, у меня очень болит голова. — Ничего. Я помогу. — Сильные пальцы подхватывают под локоть. Дальше что-то непонятное, Доггер сажает меня в машину, помогает перекинуть ноги внутрь салона. Мне неловко и ловко, фиксируюсь на нем на секунду — стоит полубогом и смотрит на меня. Я закрываю глаза, и больше ничего. Пустота.
