И он любил её сильнее, чем Святой Пётр ненавидел грех

— Леди Агата, инспектор Митчелл приехал и ждёт вас в холле. Я ровняю стопку листов, убираю их в стол и закрываю ящик на ключ, подальше от любопытных глаз. Всего шесть часов работы, а я чуть было не убила Холмски. Решила устроить маленький Рейхенбахский водопад, только без чудесных воскрешений из мертвых. Но теперь лист с фразой: «И тело его нашли под неприветливыми выбеленными скалами Суссекса, распятое на камнях» лежит разорванный на дне мусорной корзины. Слишком пафосно, читатель такое не любит. И слезливо. Такое не люблю я. Ладно, Холмски, живи, у тебя слишком красивое лицо, чтобы умирать. Да и я уже не настолько возмущена идеей Доггера, чтобы размещать свою ярость в тексте. — Пригласи его сюда. И принеси нам чаю, Милли. Кстати, ты знаешь, что Колин теперь тренирует собак? — Видала. Только меня завидит, сразу мычать начинает. — Она смотрит в пол и недовольно поджимает губы. Так, то есть Колин интересует Милли, но не выказывает должного почтения и тем злит. Хорошо. Ничего хорошего, конечно, но… Может, стоит все же что-то придумать, убедить и себя, и Милли, что на Ласселсах нет проклятия… — Заикаться. — Ну да, а разница-то?! — Очень большая — мычат коровы. Спасибо, можешь идти. Инспектор Митчелл поражает моё воображение, едва появившись на пороге кабинета: в одной руке котелок, а в другой моя сумочка. И он весьма фривольно ею размахивает. — Леди Харвуд, добрый вечер. — Инспектор. — Я встаю и рукой предлагаю ему присесть в одно из кресел. — Сейчас принесут чай. Сумочка удивительно сочетается с котелком. Спасибо большое, что вернули ее. Он кивает и ставит сумку на кресло, но сам не присаживается. — Боюсь, я не могу задерживаться. — Как вам угодно. Могу я спросить, как миссис Финчли? Вы беседовали? Инспектор закладывает руки за спину и поигрывает бровями, явно выражая неодобрение. Что странно, ведь я еще ничего не успела сделать. — Думаю, вам не стоит ехать и выражать миссис Финчли свое сочувствие. — Там меня тоже считают вздорной наследницей? Он улыбается краешком рта: — О, если бы. Не могу себе позволить воспроизвести все эпитеты, которыми вас наградили. Главное, чтобы среди эпитетов не затесалось слово «модная». Все остальное меня мало волнует и вряд ли удивит — сумела за жизнь переварить целый ворох слов, далёких от похвалы моим душевным качествам: вздорная, несносная, беспардонная, взбалмошная, трутень, бездарность, нарцисс и прочее. Впрочем, если со «вздорной» и «несносной» согласна, то остальными награждена явно из зависти. А, да — маленькая дрянь. Сделаю из слов диадему и буду носить с гордостью. — Реджина так расстроена арестом мужа? — Это её смущает меньше всего. — Боюсь, я не понимаю. — И не надо. Мистер Доггер здесь? В доме? Он меняет тему беседы, хотя я, мягко говоря, заинтригована. Что же такое могла выдумать себе миссис Финчли? Она в ярости думает, что была со мной мила и приветлива, а я коварно подговорила ее супруга убить гадалку? Или злится из-за того, что все вскрылось, и теперь впереди маячит развод? Как развод воспринимают американцы? Великий грех или рядовое событие? А возможно, она влюблена в Освальда и оправдывает его… Впрочем, последнее кажется невозможным. Скорее поверю, что Реджина воспринимает Освальда в качестве аксессуара, навроде сапфировой броши, который неожиданно ожил и проявил своеволие. В любом случае, Финчли не входят в круг моих забот: иметь с ними дело, а тем более выражать сочувствие, я не планировала. — Вы хотели бы переговорить с мистером Доггером? Вероятно, он сейчас в другом крыле. — Нет, я хотел убедиться, что вы под присмотром. И не начали расследовать новое убийство. Не собираюсь комментировать эту безыскусную, но заслуженную шпильку в свой адрес. Теперь, чтобы расследовать убийство, мне придется организовать его самостоятельно: вряд ли в деревне случится нечто из ряда вон в ближайшие лет пятьдесят… Я подкатываю библиотечные ступени, чтобы добраться до шестой полки снизу и достать из тайника дневник убитой гадалки. — Леди Харвуд, у меня к вам просьба… — Инспектор Митчелл говорит так вкрадчиво, что сразу понимаю — грядет ужасное. — Не могли бы вы переговорить с Перкинсом на предмет того, что это вы ему звонили? Я промахиваюсь мимо ступеньки и чуть не падаю. Инспектор дергается, чтобы поддержать, но я успеваю зацепиться за шкаф. — Это поставит меня в невыгодное положение. Почему-то все сегодня пытаются меня в него поставить, хотя думаю, дело не во всех, но я все равно ощущаю кармическую предубежденность против себя. — Вы сами создали эту неудобную ситуацию. — Какая прямолинейность. — Уж простите. — Мне пригласить сержанта Перкинса на свидание? — Надеюсь, подпускаю достаточно яда в голос. — Думаю, извинений будет достаточно. — Инспектор Митчелл, что единорог — к действию яда невосприимчив. — Мы, знаете ли, несколько утомились выслушивать восторги по поводу таинственной незнакомки, а теперь Перкинс еще и берет лишние смены, чтобы не пропустить звонок. — Я не раскаиваюсь. — Я даже и не надеялся. — Что ж, это к лучшему. Некоторые базовые принципы общения со мной инспектор все же уяснил. Хотя мне до сих пор неловко, что клеймила его страшным. Надеюсь, сержант не пересказывает неловкий диалог дословно. Или он хотя бы додумался, что «страшный» относилось к характеру, а не к внешности. — Хорошо. Вот. — Я спускаюсь, в этот раз инспектор подходит ближе, готовый если что поймать меня. Даже откладывает шляпу на геридон. — Спасибо. Я листала его в перчатках, никаких отпечатков быть не должно. — Он крутит в руках завернутый в пергамент томик. — Хорошая работа. Вы не делали фото места, где дневник был найден? — Нет, к сожалению, не додумалась взять свой Кодак. — С трудом получается собраться и не выдать свое удивление. Получается, инспектор довольно высокого мнения о моих познаниях в детективной работе. Был. Кодак-то я не взяла. — Имейте в виду на будущее. — Окончательно теряюсь. То есть он уверен, что я продолжу свою… карьеру. Однако. Я вот в этом совершенно не уверена: совершила слишком много ошибок и чуть не пристрелила человека из-за того, что он сменил мебель в доме. Инспектор Митчелл спокойно продолжает: — Благодаря вашим… действиям появились законные основания осмотреть Скэмпстон-Холл, поэтому будем считать, что вы скомпенсировали ущерб от отсутствия фотографий. Интересно, что они там нашли. Неужели идиот Финчли оставил окровавленную одежду? Или удалось отыскать вторую серьгу? Спрашивать бесполезно — у инспектора на лице написано: «не делюсь деталями расследования». — Они так изуродовали его, вы не находите? Инспектор Митчелл смотрит на меня несколько удивленно, вкладывая дневник во внутренний карман пиджака. Кажется, он борется с неким таинственным чувством — об этом говорит напряженное выражение его нестрашного лица. — Вам надо познакомиться с моей женой Пенелопой. — Простите? — Думаю, вы могли бы схлестнуться за чаем в страстном обсуждении или осуждении чужих интерьеров. И тем самым я был бы освобождён от этой каторжной темы для беседы. — Вы шутите? — Нет, ничуть. Она даже выписывает журнал «Британские усадьбы». — И как ей Харвуд-Хаус? Нас там печатали. — Каторжная тема для беседы, леди Харвуд. — Инспектор морщится. — Наш номер есть в телефонном справочнике. Я шокировано замолкаю на пару секунд. Наверное, я действительно могла бы позвонить женщине с ажурным зонтиком. Пенелопа. Какое чудесное имя! Почему нет? Тем более инспектор Митчелл сам предложил. Вряд ли он бы стал шутить на такие серьёзные темы. — Спасибо, инспектор. — Я спешу перевести тему, пока инспектор не передумал и не отозвал право звонка. — Я взяла на себя смелость предупредить Ирму, что вы можете захотеть переговорить с ней. Иногда все же стоит прикинуться кроткой овечкой, но, видимо, это амплуа настолько мне не идет, что инспектор Митчелл издает нечто, похожее на смешок. — Очень прозорливо. — Инспектор, а мистер Финчли… где он? Он арестован? — Он в полицейском участке. Вы его опасаетесь, леди Харвуд? — Я? Нет, конечно. У меня же есть револьвер в несгораемом шкафу. — Выражение лица инспектора становится настолько отрешенным, что кажется, что будто прямо сейчас проводит мысленный диалог с самим Господом. Ой, он не ответит, я пробовала, видимо, обрывы на телефонной линии. — А он угрожал почтить Харвуд-Хаус визитом? — Он в полицейском участке, леди Харвуд. Если ваши вопросы иссякли, я готов поговорить с Ирмой. — Конечно. Мне позвать её или вы… — Я думаю, лучше, чтобы меня проводила ваша горничная. Также я думаю, чуть позже возникнет необходимость более предметного разговора с вами. Надеюсь, мы сможем его совместить с вашим визитом к сержанту Перкинсу в полицейский участок. — Да, надеюсь, мы сможем совместить. Каков хитрец. То есть мне в любом случае придется приехать в полицейский участок. Я рассчитывала принести извинения в письменной форме и избежать прилюдного приступа косноязычия. А если быть еще более честной, я вообще хотела сделать вид, что забыла про просьбу инспектора — не вижу на внутреннем горизонте ни облачка вины: поступи я иначе, сообразно навязанным правилам приличия, Перкинс сперва не пустил бы меня к инспектору, а потом так вообще отказался говорить по телефону. Сам виноват. Вот так вот. Я тоже умею не брать за себя ответственность, в конце концов мне необходимо держаться в образе. Только собираюсь нажать кнопку звонка — слава богу, хотя бы электрика в доме работает на удивление исправно, — как раздаётся стук в дверь. Милли в своём репертуаре: ещё пара лет, и её уши вытянутся наподобие заячьих. — Будьте благоразумны, леди Харвуд, — говорит инспектор вместо «до свидания». Леди Харвуд натянуто улыбается в ответ и думает, не подарить ли инспектору на Рождество дамскую сумку, если уж они ему так идут. Впрочем, он открыл мне дверь к знакомству с женой… Простим инспектора и подарим ему занудный галстук. Стоит мне сесть за машинку, как в дверь снова стучат. Доггер. У него и правда тяжелая рука — стук выходит весьма специфическим. Две встречи за один день, не считая обеда — вот это да. Не иначе у нас роман. Почему я так раздражена? Не могу нащупать причину. Возможно, из-за знания, что за моим прекрасным домом кто-то следит в бинокль и вовсе не для того, чтобы восхититься элегантностью линий?.. А возможно, дело в том, что меня пытаются выставить приманкой для Макса. Это не добавляет душевного спокойствия. Впрочем, иных вариантов, я так понимаю, нет. Как говорил отец, критикуешь — предлагай, но тот редкий случай, когда мне предложить совершенно нечего. — Да. — Агата, ты очень занята? — Доггер необычайно возбужден. Зелёный горит прожектором. В деревню завезли свежую лакрицу, что происходит? — Нет, я… — По Би-Би-Си 2 начинается «Тёмная башня». Пойдём. Ты слушала? — Нет. Что-то стоящее? — Да, мне очень нравится. Пойдем, — он протягивает руку. Смотрю на неё и не верю своим глазам. Какой чудесный сегодня день! Боже! Неужели мой ангел-хранитель вышел наконец из отпуска!

«О, благодать, спасён тобой Я из пучины бед; Был мёртв и чудом стал живой, Был слеп и вижу свет»

***

Собаки валяются полешками у ног. Доггер обнимает меня за плечи, пальцы чуть шевелятся, поглаживают ткань блузки. Сидит с закрытыми глазами — иногда поднимаю глаза на его лицо, — можно подумать, что уснул под радиопостановку, но, похоже, внимательно слушает — кивает в подходящих местах или хмурится — зависит от течения сюжета. Иногда улыбается. Странное чувство. Сопричастность. Мы слышим одинаковые вещи, и то, что происходит здесь и сейчас, находит отклик в нас обоих, у каждого свой. Я слушаю не очень внимательно, по большей части занята обведением линий, составляющих квадраты на пиджаке Доггера. Он не против. Дом молчит, даже не гудит привычно трубами, будто боится испортить час тишины. Всё замирает, но остаётся беспощадное тиканье часов. Нет, Агата, ты ничего не можешь контролировать — стрелки часов и те выходят из-под контроля. В секунду сходятся ножницами и перерезают линии квадратов: диктор объявляет о финале, Доггер встает — его рука пропадает с моих плеч, моя голова пропадает с его плеча, собаки вскакивают, дом скрипит полом, как старик артритными суставами. Контролируй себя, Агата, это, похоже, единственное, что тебе подвластно, да и то не до конца. — Так. И каково твое мнение? — Чуть наклоняется, как будто боится не расслышать, и пытливо заглядывает в мои глаза. Мнение мое… Мое мнение… С тобой, Доггер, очень приятно обниматься. Как тебе такое мнение?.. Пьеса довольно оптимистична, что большая редкость для британских радиопьес, иногда мне кажется, что британцы уже рождаются с разбитым сердцем. Но некоторые моменты… Например, главный герой оставляет свою возлюбленную, Сильвию, потому что пьеса, понимаете ли, о рыцарском поиске, а Сильвия, понимаете ли, мешает Роланду карабкаться. «Умирая, мы срываемся и падаем. И все же, пока живём, должны карабкаться». Уважаемый автор, что вы, в самом деле, пропагандируете? «Чувствительные люди особенно склонны к соблазну. Я знаю, что у вас нежное сердце, для вашего дела, пожалуй, лучше иметь потверже… избегайте влюбленности». Не слишком ли? Надеюсь, Доггеру нравится больше рыцарская часть, а не эти сомнительные советики, хоть они и уместны в контексте… Но, давай честно, Агата, тебе же понравилось идея, что ведет героя к Дракону, к объединению, к высшей цели, ради которой стоит преодолеть соблазны? А возмущаешься ты, потому что сама их преодолевать не хочешь. Была бы возможность, упала бы в соблазн, как в пенную ванну, наслаждаясь моментом. И, кстати, Агата, ты недостаточно искренняя, вспомни, когда Эдуард VIII отрёкся от престола, ты же первая кипела гневом — как посмел бросить нацию в такое тяжёлое время ради какой-то американской профурсетки! Так что умерь пыл и склони голову перед силой чужого характера. Но… Сильвия не профурсетка! И склонять голову совершенно не мой стиль. — Я сейчас испытываю весьма противоречивые чувства. Если пьеса их вызывает — это хорошая пьеса. — Доггер с энтузиазмом кивает. — Мне очень понравилось абсурдное гадание на кактусе и часть про семью: «В нашей семье все средства направлены к цели». — «В моей семье не делают денег?» — «В вашей семье делают историю». В нашей семье тоже что-то уже давно никто не делает деньги, зато историй хоть отбавляй. А тебе что импонирует? — Что Роланд идет сражаться с Драконом, а Дракон оказывается Граалем. Спасибо, что не рекомендации бросить невесту у алтаря, во имя высшей цели. Хотя, наверное, это эгоистично с моей стороны. А почему эгоистично? Я просто сочувствую Сильвии — осталась одна с попугаями. Понятно, попугаи — это метущиеся мысли Роланда, ла-ла-ла, да и Сильвия лишь отражает его стремление к жизни без рефлексии и цели, но, если не ударяться в метафоры, сцена прямо скажем так себе. Сильвия ведь плыла за ним на плоту, пока Роланд Великолепный развлекался на круизном лайнере с красоткой-сиреной! Да даже трикстер Одиссей вернулся к своей умной Пенелопе! Подходит ли Доггеру амплуа рыцаря? Наверное, подходит, и не могу сказать, что меня этот факт воодушевляет. Уже сравнивала его с Робином Гудом. В случае обоих сравнений оказываюсь в проигрыше. — Доггер, а как ты починил, кстати, радио? Оно перестало включаться еще до смерти отца. Мистер Эндрюс пытался обнаружить поломку, но у него ничего не вышло, а я и не настаивала. Что за удовольствие слушать радио в полном одиночестве? — Починил? Я просто повернул ручку. — Возможно, скоро Доггер сможет ремонтировать вещи в доме, просто к ним прикасаясь. Прекрасно. Стоит в таком случае попросить его посмотреть на агонизирующий «хиллман». Аккумулятор радио он тоже зарядил прикосновением? Мистика. — Это же не какой-нибудь «Парасет». — «Парасет»? Что это? Он досадливо дёргает губой, будто щерясь. — Ничего, неважно. Снова садится на диван, и по его лицу очевидно, что разговор про таинственный «Парасет» можно считать закончившимся раз и навсегда. Надо тоже так как-нибудь сделать — обронить что-то вроде… Как тебе апду? Он спросит, что это такое, а я закачу глаза и ничего не отвечу. Впрочем, настроение он сам себе, похоже, испортил. — А угадай, что у меня есть. — Я лезу в карман и загадочно улыбаюсь. — Даже не знаю, наверное, что-то чиппендейловское. — Ха, лучше, — вытаскиваю лимонный леденец — стянула у миссис Тернер из буфета. Доггер старается не улыбаться. — Агата, ну я же не… А давай. Он увлеченно шуршит фантиком, упершись локтями в колени. Какая прелесть. Собаки тут же пытаются конфету отнять, подпрыгивая и лая, но Доггер, судя по всему, не из тех, кто делится сладким. — А ты смотрела «Душу солдата»? — Конечно. Даже несколько раз. На самом деле ходила на фильм из-за главного героя — его звали Шон, и когда Шон смотрел в камеру, целый ряд девчонок начинал сдавленно похихикивать: уж больно хорош был Шон в своём летном шлеме. А так фильм очень патриотический, да. — И как тебе? — Доггер смотрит как-то искоса и хрустит конфетой. Собаки пытаются вырвать фантик из его рук, он вяло отпихивает алчущие морды ладонью. — Очень вдохновляющий, хороший закадровый текст. — Вдохновляющий Шон… как же звали актера?.. Джон Миллз? Вроде бы нет. — Он же сорок третьего? Попал в общие настроения весьма точно. Почему ты спрашиваешь? — Просто так. — Хруст достигает своей кульминации. — Перестань, скажи. — Не скажу. — Так, ладно, сама угадаю. Ты там не играл, я бы тебя запомнила… — Неожиданная догадка заставляет меня повысить голос и сместиться на самый край дивана: — Ты написал текст?! Поэтому тебе интересно моё мнение? Из-за того, что тоже пишу? — И еще одна неожиданная мысль вдруг озаряет небосклон моего затуманенного его спиной сознания: — Тебя не уволили. Ни в каком транспортном отделе ты не работал. — Почему? Уволили, последние четыре года я правда работал в отделе транспорта. — Доггер выбирает безопасную тему. Что ж. Стоит сделать вид, что я не заметила, как блеснули его глаза, когда выдвинула свое предположение. Я под впечатлением. Насколько помню, текст был простеньким, но очень ладно скроенным, ровно таким, чтобы цеплять за живое, что-то навроде «Белых скал Дувра» Веры Линн. Если я права, Доггер заслужил не одну конфетку, а целый мешок. Буду думать, что права, даже инспектор Митчелл назвал меня сегодня прозорливой. А инспектор Митчелл, как король Георг VI — слов на ветер не бросает. — Что ты там делал, боже? В транспортном отделе? — Грустил по большей части. — Он равнодушно пожимает плечами. — Но мне нравилось, что можно уйди с работы вовремя и больше о ней не думать. Странным образом это откровение выводит меня на мысли о Максе. Что он за человек? Как два настолько разных человека — Доггер и Макс — могли работать вместе? Еще и мой отец. Немыслимо. — А Макс, он… Вы поддерживали связь? Он всегда был таким фиксированным? — Последние годы я с ним не общался. С Максом, думаю, дело в том, что тяжело встроиться в обычную жизнь после. — После чего? — Того, как необычная заканчивается. — Но ты же как-то справился. Что же… — Да, поэтому сижу здесь — отец семейства, с успешной карьерой. — Он досадливо дергает головой и складывает фантик, с усилием проводя по сгибам ногтями. — Извини, ерунда. Мне хочется как-то его утешить, но я не умею утешать мужчин. Может, как с Гридигутом… Пододвигаюсь и запускаю Доггеру пальцы в волосы, чуть почесывая. Едва ощутимо вздрагивает от неожиданности, чуть поворачивает голову, будто подставляет под руку затылок. Боже мой. Собаки ревнуют, лают. Погодите, сперва большой Доггер, потом маленькие. Доггер не пользуется бриолином, волосы мягкие и густые, в них очень приятно зарываться пальцами. — А когда ты был помолвлен? До войны? — Нет, четыре года назад. Хочу спросить ещё — про семью и где он учился, важные вопросы, на которые не хватало времени до этого, — но он успевает первым: — Когда приезжают рабочие? — Какие рабочие? О боже! Я забыла! — Резко убираю руку — он дергается и оборачивается. Кажется, расстроен прекращением почесываний, но из-за неожиданного тревожного приступа не могу сосредоточиться на выражении его лица. — Я забыла позвонить лорду Эшертону! Quelle horreur! Я должна была с ним договориться ещё неделю назад! — С Джеймсом? А какие у тебя с ним дела? — Откуда ты знаешь лорда Эшертона? — Мне все еще хочется восклицать на всех языках, которые знаю, в том числе и на латыни, но приходится взять себя в руки. В ноги взять себя не получается — дрожат. — Однажды я был кое-где, и он там был, и у нас состоялась беседа. — Кое-где? В Букингемском дворце? — Нет. Так что за дело? У него есть сын. Намек так прозрачен и так прямо отсылает к разговору на кухне, где Доггер пытался меня сосватать хоть кому-нибудь с титулом, что не могу удержаться: — А у меня револьвер в несгораемом шкафу. — Какая ты ядовитая, Агата. — Как наперстянка. Твоё сердце же бьётся сильнее, когда видишь меня? Секунду Доггер сидит с непроницаемым выражением лица, а потом начинает смеяться и тереть глаза рукой: — Боже. Это экспромт? — На самом деле, я хотела вставить это в книгу, но не придумала как. Видишь, пригодилось. — Я вполне довольна произведенным эффектом, тревога отступает, я улыбаюсь и помогаю Гризелю забраться на диван и мокро облобызать свою щеку. Гридигут обиженно дуется на Доггера под столом. — А почему, кстати, у Холмски нет… романтического интереса? Только какая-то грустная история про бывшую жену. — Потому что я хочу, чтобы он был так же одинок, как и я. Мы молчим. Доггер складывает фантик до состояния спичечной головки, я делаю вид, что рассматриваю уши Гризеля. Зря я это сказала: создала в откровенном разговоре неловкую паузу — это раз, со стороны можно подумать, что я жалуюсь — это два. Хотя на самом деле просто констатировала факт. Доггер первым нарушает молчание: — Так какие у тебя дела с Джеймсом? Или это тайна? — Нет, никакой тайны. Я хочу открыть сад для посетителей и развалины… — Тут и развалины есть? — Да, старый замок, можем туда позже сходить, прогуляться, я все покажу. Но чтобы это сделать, надо привести сад в подобающий вид. Мне не хватает денег, я узнала, что лорд Эшертон охотно жертвует на разные творческие… так сказать… авантюры. Я хочу предложить ему поучаствовать в восстановлении сада взамен на процент с предполагаемого дохода… — Я замолкаю, раздумывая. На самом деле этот предполагаемый доход смущает меня больше всего. Захотят ли люди платить, чтобы посмотреть мои рододендроны? Возможно, ботаники — у нас есть несколько чрезвычайно редких для этой части света сортов. Каждую осень мы прыгаем с мистером Эндрюсом, как парочка сумасшедших, пытаясь укрыть гигантские кусты на зиму. — Я сейчас говорю это и понимаю, что звучит сомнительно… — Почему? — Доггер, напротив, неожиданно оживляется. — Вполне здраво. Но ты должна понимать, что люди будут в большей степени платить, чтобы попялиться на твои окна. И повздыхать. — Об этом я как-то не подумала. Но, с другой стороны, я готова отдать часть своего личного пространства на растерзание чужому интересу. Макс вот пялится в мои окна бесплатно, что в корне несправедливо. — А дом? Планируешь открывать? — Ни за что. Хотя осенью приедет съёмочная группа… — О которой я тоже благополучно забыла. А ведь надо сказать Милли и Ванессе, чтобы начинали снимать простыни в северном крыле. — Я… Ладно, что-то я не могу сосредоточиться, слишком всего много. Я могу дать тебе прочитать свои записи, там все по пунктам. Но лорд Эшертон… Надо пойти позвонить… сколько времени… — Оборачиваюсь к часам, сгоняя Гризеля с коленей. — Десятый… Поздновато. Ладно, думаю, лучше все равно сейчас… Доггер удерживает меня за руку, когда собираюсь встать. Не хватает фамильярно под локоть, как раньше, и не сжимает запястье, почти ломая кости, как Фергюсон, а мягко берет за ладонь. Я удивленно присаживаюсь обратно. — Хочешь, я позвоню Джеймсу? Только изучу твои записи и разберусь, что к чему. Какое удачное предложение. После мизансцены с Перкинсом я не имею никакого желания говорить с кем-либо по телефону. — Хочу. Тем более он хотел говорить с моим му… — Очень зря, Агата, не время вносить дополнительный хаос. Муж? Мужчина? Музыкант? Муравей? Вот черт. — Можешь сказать, что ты мой официальный представитель. — Хорошо, а если не согласится, будем его шантажировать. И может решить проблему одним телефонным звонком. Боже. Я же совсем недавно так думала об отце. Доггер не видит моего замешательства, и смотрит, ожидая некой реакции. Ладно. Ничего. Мой отец весьма достойный человек, что же мне, теперь в силу внутреннего противоречия крутить романы с кем-то навроде Фрэнсиса? Фу. — Он тоже гомосексуалист? — Нет, просто дурак. — Доггер хмыкает. — Не хочешь поиграть в «Змеи и лестницы»? — Видимо, он заметил коробку с игрой на одной из книжных полок. — Или тебе надо работать? Вчера я позвонила Блэквуду и уточнила, чем мне грозит срыв сроков. Он сказал смертью. Но ради «Змей и лестниц» с Доггером готова рискнуть. — Ох, я уже боялась, что ты не предложишь. Доставай! Миссис Тернер уже ушла, но у меня в кабинете лежит банка варенья. Если ты поможешь ее открыть, я могу сделать что-то вроде сэндвича, будешь? Доггер как-то странно смотрит на меня — успеваю подумать, что предложение слишком эпатажное: — Ещё бы. Давай.