И он любил её сильнее, чем Святой Пётр ненавидел грех

— Боже, Агата, я ослеплен. — Мэттью взлетает по лестнице. Он настолько полон энтузиазма, что меня начинает подташнивать. Я явно перебрала вчера со змеями. И с лестницами, кстати, тоже — легла в три, а Доггер остался ещё посидеть, как он выразился. Но оно того стоило, было весело. Хотя и не пойму, что именно весело — по большей части я жульничала, а Доггер занудствовал, что я жульничаю. Да. Вчера было весело, зато сегодня неожиданно для себя зеваю с самого утра. Обычно не ощущаю недостаток сна так остро. — Чем? — Твоей красотой, естественно. — Я отмахиваюсь. Впрочем, на мне и правда сегодня платье изумительного кремового цвета, почему бы и не поослеплять кого-нибудь после завтрака. — Ну что, как дела? Я звонил раза три, и мне три раза сказали, что ты где-то носишься. Неприлично, старушка. — Каюсь. — И даже про Доггера мне ни черта не рассказала. Ого, а это кто? — Собаки стоят в дверях и недоверчиво смотрят на Мэттью. Обычная их приветливость куда-то подевалась, только Гризель слегка подергивает сосисочным хвостом. Дверная створка начинает медленно закрываться, я едва успеваю её перехватить. Да что с тобой? Это же Мэттью. — Решила несколько разнообразить рутину. Это Гризель и Гридигут. Мэттью смеется, но на собак смотрит настороженно. — Они тебе ковры попортят. — Гнусные наветы! — Единственное, что попортили собаки — нервы Милли, да и то самую малость, отчего-то именно её выбрали для игры «догони и отними». — В Харвуд-Хаусе никто не портит ковры, правда ведь, круассанчики? Круассанчики довольно вертятся и уносятся обнюхивать машину Мэттью, самого Мэттью при этом игнорируя. Его это, судя по всему, оскорбляет — губы поджимает весьма сурово. — На самом деле это Доггер просил тебя пригласить. Хочет с тобой поговорить. — По поводу? — Понятия не имею. Мы входим в холл, тут странно холодно. Я оборачиваюсь на окна. Приоткрыты. Странно. Да почему же ты настолько не рад? — А надолго он здесь? Или ты решила его насовсем оставить? — В каком смысле насовсем? — Ну, мало ли, может, ты его прикормила. И теперь он в стае. — Мэттью кивает в сторону собак, убежавших к машине. Что за наглость? Доггер живёт в моем доме, значит, только я могу придумывать шутки с его фамилией. — Прекрати, Мэттью. Ты на меня обижен, потому что долго не звонила, но у меня были дела. Это не повод вымещать раздражение на Доггере. — Ну, понятно. — Он хмыкает. Слишком многозначительно, чтобы оставить без внимания. — Что именно? — Вымещать раздражение надо на тебе, а не на Доггере. Какая же ты зануда. — Ты совсем не в духе. Попробуй купить в следующий раз ботинки на полразмера больше. Я стучусь в дверь кабинета. Почему-то Мэттью это несказанно удивляет. Даже открывает рот для едкого комментария, но я успеваю первой: — Доггер, Мэттью пришёл. — Да, я его жду. — Ты теперь за дворецкого? — Мэттью переходит на доверительный шёпот: — Хозяйка не жмотится, платит хорошо? — Ха-ха-ха. Заходи. Давай. Доггер, кажется, влип в это кресло, возможно, виной тому пролитое варенье… Впрочем, судя по желтизне вокруг глаз, он не ложился. Удивительно все же, как подходит кабинету. Такое непередаваемое ощущение — мало того, что кабинет в зеленых тонах, так еще и будто ему по размеру. Тут уместно сравнение с костюмом: на одном будет смотреться как влитой, а на другого сядет комично. Так вот, кабинет подходит Доггеру как влитой. Что радует. Ведь прекрасно, когда комната обретает хозяина, когда хозяин двигает стулья, ищет что-то на книжных полках, капает на столешницу варенье, а потом заботливо протирает ее. Жизнь. А смерть — белые чехлы. Я не хочу думать о запертых, душных, пыльных комнатах второго этажа. Не хочу и не буду. — Доггер, мне нужно присутствовать при разговоре? — Нет, Агата, спасибо. — Интересно, он не подает Мэттью руки, только сдержанно кивает. Впрочем, Мэттью тоже не спешит преодолеть расстояние до стола. Что изменилось? Я же помню, они очень мило шушукались в церкви. Не сказать, что друзья, но такого напряжения точно не ощущалось. — Только откройте окно, проветрить, а то вы оба задохнетесь. И мне придется объясняться с инспектором Митчеллом. На самом деле, послушать бы было интересно, но во-первых, такими темпами Блэквуд меня и правда обезглавит, а во-вторых, Мэттью все равно все выболтает.

***

— Тук-тук? Леди Агата, можно вас почтить своим присутствием? — Можно, почтите. Как прошёл разговор? Я выдергиваю из машинки лист и кладу написанным вниз на стопку. — Ну… — Мэттью падает в кресло, закидывает ноги на подлокотник. — Доггер запретил мне тебе рассказывать. — И ты его послушаешься? Мэттью выглядит даже немного виновато — потирает шею, будто та затекла. Доггер что, дал ему подзатыльник для устрашения? — Он был очень убедителен. — Мэттью пытается напустить на себя серьезный вид, нахмуриться, но у него не выходит. — Почему ты не рассказала, что у тебя проблемы? — Не успела, Мэттью. Я их решала. — Убираю стопку листов в ящик стола. Мэттью никогда не интересовался, что я постоянно печатаю. Может, думает, веду таким образом бухгалтерские книги?.. — Ну, мы могли бы решить их… вместе? — Я роняю ключ, он ударяется о ножку кресла, улетает куда-то под стол. Распрямляюсь и с удивлением смотрю прямо на него. Мэттью что, хочет меня поддеть? Не похоже. Вполне искренняя улыбка. — Мы уже пробовали, Мэттью, не вышло. — Что-то не понимаю, о чем ты. Когда пробовали? — Как это… Ты не понимаешь?.. — Я в удивлении смотрю на Минерву. Отвечает мне точно таким же взглядом, полным непонимания. Да даже Гомер с тромплея чуть ниже смотрит озадаченно. Философы, мыслители и поэты бессильны, когда речь идёт о людской логике. О мужской логике. Она настолько загадочный зверь, что и Карл Линней его не классифицирует. Где он, кстати? А, вот. Привет, Карл. Бюст стоит на полке над дверью, и уверена, сплетничает обо мне ночами с бюстом Ньютона. — Ну, поясни, старушка, сжалься. — Я тебе писала на фронт, правильно? — Да. — И ты мне отвечал? — Да. — Нет. — Я очень стараюсь говорить спокойно, но зачем-то беру в руки карандаш и так давлю на его концы, словно хочу переломить. — Точнее через раз. Я думала, ты просто не можешь отвечать. И когда я приехала тебя встречать на вокзал, кого я там увидела? — Меня? — Ты что, совсем идиот? — Откидываю карандаш от себя к чёрту. Не хочет ломаться, и не надо. Сломаю что-нибудь другое. — Я увидела там Люсьен, которая кричала на Амалию. — Ты даже помнишь, как их звали? Что ж, этого и следовало ожидать. Тяжело вздыхаю. Такая ремарка вполне в стиле легкомысленного Мэттью. А на что ты рассчитывала, Агата, на раскаяние? У него всё, что было две недели назад — уже далекое прошлое. А тут ты говоришь о событиях почти пятилетней давности. Кому оно нужно, кроме тебя? Впрочем, нужно-не нужно, но мой Гейнсборо как висел, так и висит в пассаже, а вот Харрингтоны своего продали года два тому назад. Возможно, это как-то связано, возможно, если не дорожишь воспоминаниями, настоящее тоже рассыпается. Впрочем, что расстраиваться, я явно была во власти детского незрелого чувства, первой влюбленности. Отвержение прошло травматично, но оно необходимо для вступления в сознательный возраст. Ведь взросление — потеря иллюзий. — Да, помню. — Я тогда не был готов к серьёзным отношениям с тобой. — Ну, ты же не думал, что я буду ждать, когда ты будешь к ним готов? К чему сейчас такие предложения? — Вообще-то думал. — Прости? — Ты даже в Лондон не ездишь, сидишь тут, как престарелая тетушка. — Неожиданно в его голосе появляются мерзкие увещевательные интонации. — Поэтому… Я не дослушиваю. Я встаю, он осекается. Я встаю так медленно, что сама не могу понять, как у меня это выходит. В руках откуда-то берется нож для писем. Бросаю его вниз к карандашу. Мэттью снимает с подлокотника ноги. И сводит брови. — Ты что о себе возомнил, Мэттью? Я буду тебя ждать? Я?! — А какие у тебя варианты, Агата? Мой дед… — Он опускает голову, как бык. Прекрасно. Давно хотелось выломать чьи-нибудь рога, но приличия сдерживали. — Твой дед? Твой дед был баронетом. Дед! Баронетом! Не позорься! — А у Доггера у твоего кто дед? Из работного дома кто-то?! — Не смей. Оскорблять. Доггера. Если тебе нечем похвастаться, кроме деда баронета… — Ах, как ты запела, графиня Харвуд! — Он вскакивает и сжимает кулаки, издевательски покачивая головой: — То-то ты перед ним скачешь. Время поджимает? — Ты понимаешь, что и кому говоришь? Или совсем повредился в уме от величия деда баронета? — Ах, простите, ваша светлость, как посмел! — Пошёл вон, Мэттью. — Даже и… — Встал и вышел, я сказала. — Подумай, Агата. С таким характером, как у тебя… Я не желаю это выслушивать. — Мой характер никогда не был твоей проблемой и никогда ей не станет, Мэттью Харрингтон. Пошёл вон, невоспитанный ты… Хлопает дверью так, что бедный Линней, кажется, чуть смещается. Это моя дверь. Это мой Линней. Снова сажусь, хватаю нож и в озлоблении стучу им по стопке листов. С каждым разом все сильнее и сильнее. Я-то решила, что нехороша для него. В этом нет ничего ужасного, это правда жизни, — подумала, может, ему нравится другой тип женщин, может, он… А он, оказывается, ждал, что я буду ждать его! Я! Его ждать! Я! Агата Ласселс будет ждать Мэттью Харрингтона! Убедила себя, дура, что должна держаться молодцом и не портить многолетнюю дружбу своими никому ненужными излияниями чувств. Делала в письмах прозрачные намёки, что скучаю по нему не только, как по другу. Отец говорил: мужчину на войне надо поддержать! Поддержала! Я, Люсьен и Амалия! Дура! Ещё и… А-а-а! Снова отбрасываю нож. Моё время поджимает… Поджимает моё время. Когда моё время действительно подожмет, я подожгу дом вместе с собой, чтоб он не достался побочным Ласселсам. Вот так вот. Каков наглец! Дверь приоткрывается, набираю в лёгкие воздуха, чтобы закричать по-настоящему. Во весь голос. Но это Доггер. Ещё его не хватало. — Агата, это ты… была так возмущена? — Выглядит обеспокоенно. Ещё и ты меня предал, каменный ты чурбан! Ударяю по столешнице ладонью. Кабинет Доггера вообще в другом крыле! Как ты умудрился! Что-то жалобно присвистнуло в каминной трубе. Вот и не смей больше. Не так и громко я ругалась. Первый раз в жизни, можно сказать. — Я бы хотела побыть одна, Доггер, извини. — Хорошо, прости, что помешал. Дверь закрывается, но не до конца. Да что ты хочешь?! Мне проверить, что он точно уехал? Хорошо! Отлично! Подхватываю с каминной полки канделябр. Прадед Мэттью баронет, а мой прапрадед вешал браконьеров на суку, так почему бы его праправнучке не запустить в хорнет канделябром? Не в порыве ярости, а вполне сознательно! Быстро выхожу из кабинета — Доггер уже куда-то делся, — прохожу влево, вправо, через музыкальную комнату и внутренний дворик — о, древовидные пионы в этом году расцветут на редкость густо, астильбы тоже дали много стрелок… Не отвлекайся от злости на астильбы, Агата! Воинственно встряхиваю канделябром и прохожу в одну из закрытых комнат. Когда-то официально называлась гостиной четвёртого графа Харвуда. Но граф умер и гостиная умерла. Приоткрываю окно и неожиданно слышу голос Доггера. Прячусь за штору, от пыли хочется чихать. Видимо, разговаривает с Мэттью у машины. Ещё бы собаки так громко не лаяли, было бы замечательно. — … ей сказал? — Отвали, Чарли, не твоё дело. — Звук открывающейся двери. — Теперь моё. Боже мой. Какие откровения. Я отставляю канделябр на столик. У Доггера очень злой голос. Неожиданно злой. — Это с чего вдруг твоё? С того, что ты тут вписался, как родной, на все готовое? Доггер так яростно и коротко смеется, как лает — вот ведь привязалось, — что я крепче вцепляюсь в занавеску. — Зависть, Мэттью, грех. — А, значит, выслужился, получил, да? Раздаётся звук — Мэттью то ли всхлипывает, то ли вскрикивает, — я не выдерживаю и высовываюсь из-за занавески. Доггер запихивает его, держащегося за живот обеими руками, в машину. Доггер не церемонится, кажется, еще немного, и начнет помогать себе ногой. Может, их окликнуть? Нет, плохая идея, Агата… Доггер хватает Мэттью за шею и впечатывает лицом в руль. Пронзительный вопль гудка. Собачий лай. Боже ты мой. Наклоняется, шепчет что-то Мэттью на ухо и аккуратно захлопывает дверцу. Прячусь за занавеску вовремя — Доггер разворачивается, вкладывая руки в карманы, и собирается подниматься по лестнице. Выслужился? Я присаживаюсь на накрытое чехлом кресло. Ветхая ткань натягивается и трещит, в воздух поднимается столб пыли. Прикусываю ноготь аккуратно, чтобы не попортить лак. Выслужился и получил? В каком… А. О! О… Боже. Ну, Мэттью Харрингтон, вы превзошли себя. Кто бы мог подумать? А ведь был такой милый мальчик. С чего его так… разнесло? Ничего же не случилось… Это ревность? Очень глупо в таком случае. У него была масса возможностей проявить свой интерес, а так получаюсь детской игрушкой: у одного есть лопаточка и второму тоже надо. Впрочем, я плохо знаю детей, может, они так себя не ведут… Но что-то похожее на драку за обруч у нас с Мэттью было абсолютно точно… Впрочем… Я умаляю свое достоинство сравнением с лопаточкой. Но иначе поведение Мэттью не объяснить. Это все, безусловно, грустно, и я даже немного осуждаю Доггера… Но разбитый нос Мэттью греет душу. Вероятно, я плохой человек. С ужасным характером. С другой стороны… Какой есть. Уж извините.

***

Весь прошлый день Доггер многозначительно на меня смотрел, особенно за ужином. Обсуждали разные мелочи, пока он неожиданно не проявил невиданного интереса к развалинами. Я около часа сперва живописала их, а потом ещё полчаса рассказывала свои теории, почему замок в итоге покинули. Никаких таинственных происшествий, но, скорее всего, это связано с неудобством жизни в нем. Доггер слушал, кивал, подкармливая рассказ вопросами, пока я наконец не обнаружила, что у меня пересохло горло от такого долгого монолога. Удивительно, но за завтраком Доггер сидел также в прекрасном расположении духа, что странно — ведь Макс ходит где-то неподалеку, — пока, наконец, не сказал: — Я позвонил Джеймсу. — И? Что он сказал? — Не доношу до рта третью ложку каши. Ещё немного, и все же доковыряю до герба. — Он несколько удивился, что ему звоню я. — Наверное, «удивился» тут заменяет «чуть не умер от страха» — не будем забывать, что все знакомые Доггера его отчего-то боятся. — Но потом на все согласился. — Замечательно! Доггер сдержанно улыбается. Какая прелесть, теперь, может быть, что-то и получится. На самом деле идею с открытием сада мне косвенно подсказал отец — рассказал, что одни из его знакомых разрешают за скромное вознаграждение устраивать свадьбы в своём саду. А ведь у Де Люров нет даже водопада — я специально уточняла. А у нас и мост есть, поэтому вознаграждение будет нескромным. Помощнику режиссера я же обозначила сумму в два раза выше той, что они предлагали, но ничего, помялись, пофыркали, потом вспомнили, что у меня аутентичная девятнадцатому веку обстановка, и сдались. Возможно, задумки все же реализуются, и получится в следующий сезон отложить немного на ремонт. Очередной. Пока ремонт абстрактный, но как только сумма скопится, обязательно что-нибудь случится. В прошлый раз ни с того, ни с сего рухнул один из пролётов оранжереи — сгнили деревянные части конструкции. — Тебе надо будет все подробно расписать и отправить ему письмом. Если немного надавить, думаю, он может отказаться и от процента. Доггер задумывается за столом. А Гризель задумывается под столом — смотрит на меня и чуть ли не плачет. Господи. Да зачем тебе эта гадость? Я зачерпываю в ложку побольше овсянки. И только собираюсь опустить её под стол, придерживая снизу салфетку, чтобы не капнуло, как Доггер так рявкает, что я чуть не роняю овсянку Гризелю на голову: — Не смей! — Господи, Доггер, не надо так орать. Я испугалась. — Извини, это собаки, Агата, а не дети. Не надо приучать их кусочничать. — Да, я заметила, что это собаки. Ты прав, но он так смотрит… — А если я так на тебя буду смотреть, ты тоже будешь скармливать мне все подряд? Я смеюсь над строгим выражением его лица — совершенно не подходит под сказанное. — А ты попробуй, и узнаешь. Он отчего-то смущается и утыкается в тарелку. Я хочу скормить Гризелю кусочек хлеба, пока Доггер не смотрит, но тот успевает умчаться по важным собачьим делам. Да, возможно, стоит начать готовить керосин уже сейчас. Даже с настоящими кобелями не ладится, что уж говорить о кобелях человеческой породы.

***

Колин что-то к нам зачастил: не прошло и дня, а он снова тренирует собак на лужайке. Как бы такое рвение не нанесло бюджету непоправимый урон. Надеюсь, мистер Эндрюс, когда договаривался с Колином, намекнул, что мои финансовые возможности не беспредельны. Впрочем, результат — я наблюдаю на этот раз из-за потрясающе разлапистого килеватого можжевельника — есть. Гридигут несколько неохотно, но садится по команде. Нет, собаки, конечно, необыкновенно милы, но, думаю, причина частых визитов все же в другом… Неожиданно меня посещает действительно хорошая идея, и, что удивительно, на этот раз она никак не связана ни с сюжетными поворотами в детективе Холмски, ни с убийствами, ни с угрозами малознакомым людям. — Колин! Здравствуйте. Он страшно смущается, краснеет, но на этот раз хотя бы не роняет сушеное мясо в траву. — З-з-з… Я взмахиваю рукой, прерывая Колина, к его же облегчению, судя по беспомощно вытянувшемуся лицу. — Колин, я хочу провести эксперимент. Возьмите Гризеля или Гридигута на руки и гладьте. Колин смотрит на меня, как на сумасшедшую, но смиряется с чужой волей и покорно подхватывает Гридигута на руки. Тот не очень понимает, что происходит, или чувствует запах угощений от рук Колина, и пытается выкрутиться. Не всегда надо делать то, что хочешь, дорогой. Иначе я бы только и делала, что листала «Иллюстрированную Британию» и перечитывала Ивлина Во. Отчего-то «Незабвенная» не оставляет меня равнодушной, я вновь и вновь возвращаюсь к роману, и каждый раз нахожу все новые неутешительные параллели. Единственные, с кем герои, по сути, имеют отношения — покойники, с живыми людьми у них не ладится. Я недалеко от них ушла. Хотя сам роман, безусловно, гротеск. А может быть, и нет. Я морщусь — к чему тут эти размышления? Остается только провести парочку параллелей с «Черным обелиском» Ремарка, и можно писать аналитическую статью. — А теперь гладьте его. Только смотрите на собаку, а не на меня. В глазах Колина читается уже не просто удивление, а страх. Вероятно, из-за страха и делает то, что прошу. Гридигут недовольно тявкает. — Как вам погода сегодня? — Хорошо, когда солнечно, леди Агата. Вы не подумайте… Опачки. Боже, да неужели. Может, стоить сменить фамилию на Фрейд?.. Или имя на Зигмунд. Довольно эпатажно. Я улыбаюсь. — Берите Гридигута, Колин, и идите поговорите с Милли. Она очень расстроена, что у вас не получается побеседовать. Скорее, Милли раздражена, но об этом лучше умолчать. Колин мнется и продолжает наглаживать Гридигута. Тот, похоже, смирился со своей участью — навертелся и решил подремать. — Да я ж… Да Милли ж… — Почему бы не попробовать, Колин? Что же, вечно прятаться в саду? Иногда стоит рискнуть. Тем более, заикание роднит вас с королем Георгом VI — он справился с проблемой, и вы справитесь, я уверена. — Какой чудесный совет, Агата. Почему твои чудесные советы не работают на тебе самой? Ты всегда достаточно настойчива, а выходит чаще всего как-то… на грани хамства. Колин благодарит меня вполне искренне и больше не запинаясь, но я его не слушаю. Я бреду вглубь сада, к лабиринту, он плохо выстрижен — мистер Эндрюс не успевает ухаживать за самшитом. Ничего, если ситуация с лордом Эшертоном и правда разрешится благополучно, найму еще людей… Наверное, я справлюсь. Я постараюсь. Я тоже хочу быть, как Георг VI.