И он любил её сильнее, чем Святой Пётр ненавидел грех

Когда похищаю Доггера с крыши, рабочие ликуют. — Носферату покидает замок! Я удивленно оборачиваюсь. Самый молодой — Робин, по-моему — стоит во весь рост и довольно улыбается собственной шутке. Пара его товарищей по бригаде гогочет. Впрочем, увидев, как внимательно я на него смотрю, Робин осекается и с чрезмерным усердием начинает что-то прибивать. — И ты ничего не ответишь? — Догоняю Доггера и беру его под руку. — Зачем? Пусть повеселятся. Я же скоро вернусь. — Он склабится, как вампир, и издает маниакальный смешок. Некоторое подобие худого мира Доггер с рабочими заключили лишь неделю назад. Хотя даже такое определение их отношений слишком оптимистично — прораб просто сломался, уступив первенство. До этого они с месяц препирались по всем мыслимым и немыслимым вопросам, потому что Доггер неожиданно для прораба решил контролировать процесс от и до и даже скакал по крыше, как заправский горный козёл, вызывая раздражение и уважение одновременно. Он заставлял рабочих переделывать палки — нет, как же это называется… лаги! — снова и снова, подавляя бунты в зародыше. Остается надеяться, они не организуют стачку, как в двадцать шестом... Прораб, видимо, надеялся, что можно будет сделать кое-как, ведь нанимала его женщина, пусть и по рекомендации, а тут неожиданно появился какой-то козёл… горный, разбирающийся в вопросе и разрешающий устраивать всего лишь два перерыва за смену. Обидно! — Откуда они знают про Носферату? — Может, фильм смотрели… А ты не хочешь сходить в Гомонт в Лидсе? — О, ты приглашаешь меня на свидание? — Я пытаюсь выдерживать строгое выражение лица. В последнее время удаётся все хуже и хуже. — Как неожиданно. Я подумаю. — То есть замуж выйти ты за меня согласилась… — На самом деле предложение сделала я, значит, согласился он. Стоит занести этот факт в анналы семейной истории. Полстакана виски, и какой прекрасный результат! — А насчёт кино подумаешь? — Ты сравнил, конечно. Может, у тебя ужасный художественный вкус. Поход в кино — серьёзное мероприятие. — И ты так разочаруешься, что бросишь меня у алтаря? — Естественно, как Роланд Сильвию. Взмахну юбками, и только ты меня и видел. — О, в таком случае надо изучить рецензии, чтобы не опозориться. — Как вчера? 6:3. Доггер морщится, как от зубной боли. Достойно проигрывать он так и не научился. Но у него будет масса возможностей потренироваться. — Ты что-то сделала с кубиком, чтобы выпадали сплошные шестёрки. Это называется контролируемый бросок, дурачок. Ловкость рук, четыре месяца упражнений — и вуаля, ты глотаешь пыль из-под моих змей. — Тебе просто тяжело принять реальность, в «Змеях и Лестницах» ты аутсайдер. Но можешь покаяться прилюдно на воскресной службе в церкви, и мы начнём собирать паззл. Там нет соревновательного момента. — Да ни за что я не уступлю такому мелкому жулику, как ты. — Доггер, я, между прочим, леди. — Оскорбленно посопеть никогда не бывает лишним. — Вспомни об этом, когда в следующий раз будешь двигать лестницы, пока я отпиваю чай, дорогуша. Я притворно ахаю, он остаётся вполне довольным произведенным эффектом и поднимается по узкой чердачной лестнице. Тут его прорыв в авангард оправдан — самостоятельно поднять люк у меня не хватит сил. Точнее, хватит, но я не хочу потом счищать пыль с платья, а Доггер после нескольких часов на крыше выглядит как типичный разнорабочий. Я зажигаю свет и подвожу его по лабиринту из мебельной рухляди к двум шкафам. Между ними узкий проход. Зачем их поставили у ската крыши, история умалчивает, из-за этого невозможно посмотреть, что за ними лежит. — Я туда не пролезу. — Доггер с сомнением смотрит на лаз, оценивая перспективы. — Попытайся, сними только свитер, чтобы не порвать, я тебя подтолкну. Доггер совершенно не заражается моим оптимизмом и смотрит все более скептически. — Это плохая идея. — Но я обещала Ирме, что найду кроватку, а ей уже вот-вот… — Так, может, если ты обещала, ты и… — Он многозначительно кивает в сторону прохода. — Ой, перестань в самом деле. Давай, мой рыцарь, снимай доспехи и протискивайся. — Но если я там умру, я бы хотел скромное надгробие с надписью… — Жил себе жил, а потом полез за шкаф и умер. Не утрируй. Он тяжело вздыхает и стаскивает свитер. Рубашка задирается, снова вижу рубцы на спине. Выглядит… Его не портит. Но, наверное, это было ужасно больно. Очень длинные, очень глубокие. — Что? — Доггер протягивает мне свитер. Встряхиваю и аккуратно складываю. Так я тебе и сказала что — Доггер не любит сочувствия. Прекрасно его понимаю. — Ничего. — Ты так смотришь. — Это вожделение. — А, тогда все в порядке. Ему приходится протискиваться боком, я и правда стараюсь подтолкнуть его ногой. Доггер злится, пытается перехватить меня за щиколотку и дёрнуть. Какой агрессивный мужчина, а так сразу и не скажешь. Наконец он исчезает в тёмной дыре, слышно только недовольное громкое сопение. Чихает. Оглохнуть можно. — Тут подборка «Сельской жизни» за последние двадцать лет. — Значит, ты достаточно углубился в прошлое. Осмотрись. Я присаживаюсь на «крылатое» кресло, обитое протертым до дыр чинцем. Откуда оно у нас? Надо спросить миссис Тернер — не нужно ей такое домой? Будет неплохо смотреться в гостиной, только перетянуть. — Я слишком стар для таких приключений! — Голос Доггера звучит глухо, но вроде бы не раздраженно. — Не ври, я не видела у тебя ни одного кардигана. — По моему скромному мнению, именно появление кардигана в мужском гардеробе свидетельствует, что старость пугающе близка, а покупка мягких тапочек превращается в жизеннную необходимость. — Я их прячу… Боже! Что-то рушатся, трещит. Я вскакиваю. — Ты жив?! — Вроде. Но вешалку я тебе доломал. — Какую еще вешалку? — Тут сундук, я не могу его сдвинуть. — А посмотри, что внутри. У меня сжимается сердце. И пересыхает рот. И дыхание прерывается. Не может быть! Доггер как нарочно медлит, как издевается: кряхтит, чихает, как будто что-то перекладывает с места на место. — Шуба вроде. — Шуба? — Я сейчас умру. Я сейчас умру от счастья. Это что же получается… Это что же… Я смогу… — Доггер, принеси мне шубу! — В зубах? — Неси шубу! Быстрее. Я приплясываю от нетерпения. Он выкидывает её через узкий проход. Шуба летит, даже в скупом пыльном свете блестит переливается. Поразительно, она почти ничего не весит. Я подхватываю её с пола и зарываюсь лицом в изумительный мех. Пахнет средством от моли, но мне все равно. — Доггер, ты ее нашел. Возрождение утраченного богатства Доггера не впечатляет, он безрезультатно пытается стряхнуть с рукавов и брюк налипшую паутину. Я обхватываю его одной рукой за шею, заставляя наклониться. Больше не смотрит удивлённо — он улыбается. Он привык. И я привыкла. Наклоняюсь к его уху, и шепчу так чувственно, как только могу: — Хочешь… дам тебе её померить первому? — Не выдерживаю и почти всхрюкиваю от смеха.