Зачёт-незачёт

— Нет-нет-нет! Всё не так! Филлип сбился и с выражением вселенского пренебрежения перевёл взгляд с противоположной кулисы на единственного человека в зале. — Профессор, что… Однако договорить ему не дали, перебив начавшийся вопрос продолжением восклицаний. — Совершенно ужасно! — придирался противный профессор, и Карлайл мысленно представил, как он мог бы старчески стучать тростью по полу. Если бы у профессора были проблемы с ходьбой, конечно. — Это никуда не годится, Карлайл! Вы же не играете, вы просто текст радисту надиктовываете! Филлип закатил глаза. О боги. Кто же знал, что сдавать актёрскую игру придётся лично этому пренеприятнейшему человеку. — Мистер Барнум, я думаю… — Вам это вредно, Карлайл, вредно вам думать! Вы играть должны, а не решать в голове тригонометрические уравнения! Мольер, всю жизнь занимавшийся только написанием пьес в тёмной каморке при свечах, сыграл на своей премьере героя Альцеста лучше, чем вы с багажом всех учений Станиславского* спустя более чем три столетия — ну куда это годится?! От его слов Филлип весь передёрнулся. У него было самоуважение, и он не был готов терпеть придирки этого мерзкого старика в свой адрес — они же переходили все мыслимые границы! — Мистер Барнум, — произнёс он чётко и с расстановкой, но, кажется, на этот раз его и не собирались перебивать, — могу ли я напомнить вам свою фамилию? Мой отец… А, нет, всё же собирались. — Можете, можете, Филлип, но зачёт я вам за это не поставлю, — уверенно покачал головой профессор, опуская взгляд в свои бумаги. — Итак, либо вы делаете последнюю попытку сыграть хотя бы чуть лучше, чем дети на школьном утреннике, либо я назначаю вам дополнительные отработки и милости прошу на пересдачу. Нет, ну это уже ни в какие ворота! Карлайл гордо вздёрнул подбородок и, вместо того чтобы начать заново зачитывать свой монолог, сошёл со сцены и направился в сторону выхода, даже не грядя в сторону старого брюзги. Это возмутительно! Оскорбительно! Унизительно! Никто не смел выставлять Филлипу свои требования и помыкать им, как личным служкой! Терпеть это было ниже его достоинства; его высокопоставленная семья не для того отдала сына в актёрский университет и платила за его обучение, чтобы он тут подчинялся всяким высокомерным выскочкам. В спину ему раздался звучный, бесяще-насмешливый голос профессора, который словно бы торжествовал: — Что ж, вы сами выбрали свою судьбу, Карлайл! Филлип с силой грохнул тяжёлой дверью зала за спиной, совершенно не желая слышать больше ни секунды этого гнусного издевательства придирчивого маразматика. Раз его работу не хотят принимать, он не будет унижаться в чужую угоду. … — И как это всё, чёрт подери, понимать?! Филлип, пыша гневом, влетел в кабинет профессора, и не подумав озаботить себя стуком. Профессор Финеас Тейлор Барнум с неохотой оторвался от полупустой чашки своего чая и отставил её чуть в сторону от подписываемых документов. — О, Карлайл, добрый день. Разве вы не знаете, что у педагогического состава сейчас обеденный перерыв? Я занят. — Что это за чертовщина, я спрашиваю?! Перед каменно-спокойным профессором на стол приземлился исписанный лист бумаги. Барнум невозмутимым взглядом смерил лист, пока Карлайл перед ним продолжать задыхаться от гнева и сжимать руки в кулаки. — Полагаю, это списки на отчисление. — В которых есть моё имя! — О, Филлип просто невероятно негодовал, словами не передать. — Какое право вы имеете на такое?! Профессор продолжал выглядеть так невпечатлённо, что это только распаляло ярость студента. Спокойным, ровным голосом Финеас Барнум ответил: — Отчего же только я? Я лишь поспрашивал других профессоров, и в итоге нашим общим коллегиальным решением было добавить ваше имя в списки, так как… — Когда мой отец узнает об этом..! — Не перебивайте меня, мистер Карлайл, — не дал ему договорить Барнум, оборвав на полуслове и обжигая арктически ледяным тоном. От неожиданности Филлип поперхнулся и закашлялся, чем не преминул воспользоваться его оппонент. — Кого-кого, а меня ваша фамилия уж точно не напугает. За весь семестр вы посетили едва ли половину моих лекций, если не меньше, а о присутствии на практиках я вообще предпочту промолчать. Не рассчитывали же вы, что с таким отношением к моему — прошу отметить, одному из самых важных в программе — предмету я позволю вам получить зачёт? Не хотел бы вас разочаровывать, но это просто невозможно. Не только у вас тут есть самоуважение. Поэтому вы будете вынуждены смирить свою гордость и потерпеть моё общество — крайне неприятное для вас, я знаю, — если не хотите вылететь из нашего прекрасного университета на раз. Так что, мы договорились? Это уже точно что-то за гранью. Никто и никогда в этом учебном заведении не противился воле Карлайла — все были прекрасно осведомлены, какой властью и каким богатством обладала его семья. Перечить этому было бы попросту… абсурдно. Нелепо, неразумно — глупо, в конце концов! И из всех профессоров это посмел сделать именно он, именно Финеас Тейлор Барнум — человек без роду, без племени, который в высшее общество попал по нелепой случайности! Он принёс в театр свои совершенно безвкусные, оскорбительные и унизительные постановочки, где опускался до примешивания к высокому, древнему и великому искусству актёров какие-то глупые цирковые черты и нелепые детские песенки для низшего плебса. Популистские игрульки для ширпотреба! Какое-то время назад об этом трубили все местные газеты, об этом шли пересуды на закрытых светских раутах. И этот человек, таким жалким способом заработавший своё состояние на развлечении бедняков и бродяг, сейчас смел что-то предъявлять представителю такого известного и богатого рода, как Карлайлы! — Я не опущусь до услужения вашим прихотям ради зачёта, профессор! — негодующе выплюнул Филлип, морщась от брезгливости. — Нет, что вы, какие услуги. — Барнум развёл руки в стороны так, словно и правда не держал никаких подобных тёмных намерений. Карлайл ни на секунду ему не поверил и нахмурился. — Давайте поступим с вами так… Вместо месяца дополнительных занятий мне потребуется ваше присутствие всего на один вечер. Ничего экстраординарного или, хм, унизительного для вашей персоны, я могу вам поклясться. Филлип не собирался доверяться какому-то старому брюзге, который славился только своими обманами да скандалами. Однако вылететь из-за этого из универа… Отец бы точно назвал это действие порочащим род. А с другой стороны… Эта замена отработке, кажется, правда ненадолго… — Всего один вечер, Карлайл. Решайтесь, лучшего предложения не будет, — словно читая его мысли, повторил Барнум, и смотрел он при этом так, будто пришёл заключить сделку с наивным праведником на пустынном перекрёстке. Филлипу не понравилось это сравнение профессора с Дьяволом, но ничего поделать он не мог. Ставки слишком высоки. Вылет из университета, безусловно, не закрыл бы ему все существующие двери в жизнь, но если этого можно избежать… Пусть никто не смеет сомневаться в терпении и сдержанности единственного наследника рода Карлайлов. — Хорошо. Профессор усмехнулся так, словно только что узнал, что выиграл в лотерею. Всё же, если бы Дьявол существовал, у него была бы точно такая же безмерно торжествующая и самодовольная улыбка. — Надеюсь, мы придём к согласию с вами, мистер Карлайл. Послезавтра, в шесть вечера, на перекрёстке Ричмонд-стрит и Пэлл. И прошу вас, оденьтесь достаточно презентабельно, у меня большие планы. Ужасный человек. Отвратительный во всех отношениях, особенно в общении. Филлип просто уже не знал, куда ему девать всю свою неизбывную злость на профессора, который не только оскорблял его, кажется, абсолютно каждым своим словом, жестом и взглядом, но и сам будто бы не проявлял других эмоций, кроме ничем не заслуженного превосходства. В какую же такую подозрительную аферу этого старого пройдохи Карлайл умудрился вписаться? И стоило ли это всё того? Похоже, задаваться этими вопросами ему придётся ещё полтора дня до послезавтрашнего вечера. … Вообще-то, строго говоря, Финеас Барнум был не таким уж и старым. Многие другие профессора универа были куда старше и неприятнее его, но они хотя бы понимали весь вес имиджа Карлайлов и не смели идти поперёк желания молодого Филлипа. И они уж точно даже не подумали бы назначить наследнику рода пересдачу, опасаясь возможных последствий. Сам Филлип попал на актёрский почти случайно. Отец сказал, что искусство имеет выгодный потенциал в глазах общества, и предложил на выбор музыку, изобразительное искусство и театр. По сути, у Филлипа не было выбора, поэтому он ткнул наугад, и таким образом попал туда, где находился сейчас. Не то чтобы он ненавидел то, чем занимался, но… Театр был такой скукой смертной. Иначе, чем обучению актёрскому ремесленничеству, а не искусству, Карлайл свои занятия назвать не мог. Зачем ему ходить на все эти лекции и практики, если там говорят лишь одно и то же, снова и снова, по кругу и без конца? От этого было тошно, но доучиться он был обязан, если не хотел лишиться поддержки отца. А он не хотел. Поэтому приходилось делать то, что делать совсем не хотелось, и даже отыгрывать унылые роли в не менее унылых классических постановках, которым уже давно исполнилось больше пары веков. Вот только впервые за его игру кто-то посмел его осудить, кто-то посмел придраться и не засчитать её как необходимый минимум по нижней границе, пусть и с натяжкой в виде денег или угроз. До недавних пор всё работало как часы. Профессор Барнум, видимо, и правда слишком сильно отличался от всех прочих, если решился на нарушение всех возможных негласных договорённостей. Впрочем, Карлайл ничего не мог ему противопоставить в этом случае. Эх, только бы об этом инциденте не узнали те, кому не следует, ведь тогда его репутация будет разрушена… … — Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — как одержимый, шёпотом твердил себе под нос Филлип, подходя к месту встречи. В этот день его бесило абсолютно всё, а вечер, казалось, сулил пройти ещё хуже, ведь будет неминуемо проведён в обществе этого… — Вы даже почти не опоздали, Карлайл, я впечатлён, — бархатисто усмехнулся Барнум, когда задумавшийся на ходу студент чуть не врезался в него. Ни здрасте, ничего. В ответ до головокружения захотелось огрызнуться. — Ради всего святого, можно мне поинтересоваться, куда же мы всё-таки идём? — вместо этого пробурчал Филлип, сдержанно сглотнув с кончика языка все оскорбления поглубже в горло. — Можете, можете, — покивал Барнум, и Филлипа продрало мерзкое ощущение дежавю, которое поспешило подтвердиться, озвученное безмерно саркастичным тоном: — А вы не замечали за собой, что злоупотребляете однообразными конструкциями в речи? Настоящий актёр должен владеть своим языком и словарным запасом так же хорошо, как любой мышцей лица и тела. Вот же крыса облезлая, ещё и издевается. Вечер точно будет ужасным — начало диалога прямо кричало об этом. — Спасибо, я приму к сведению, — отозвался Филлип с такой ощутимой ненавистью, что, кажется, из-за неё вокруг стало на несколько градусов холоднее. — И всё же вы не ответили на мой вопрос. Профессор лишь загадочно улыбнулся, прежде чем свернуть в сторону, обойдя студента, и неторопливым прогулочным шагом устремиться вверх по улице. Как будто он был тут один. Карлайл, конечно, и не подумал его догонять. Много чести. Очевидно, Барнум это ощутил каким-то шестым чувством, потому что спустя пару шагов он остановился и вполоборота развернулся к отстающему со своей неизменной завлекающей полуулыбкой фокусника. — Вместо слов всегда предпочитаю показывать. Идти тут недалеко, и разве вам не интересно, что же такое необычное, по моему мнению, может заменить целый месяц сверхурочных отработок, Филлип? — и пошёл дальше. От собственного имени, произнесённого этим голосом, Карлайл поморщился. Какой кошмар. А главный кошмар — это то, что он неохотно, но всё же направился следом за уходящим вдаль по улице профессором. … — Серьёзно, театр? Это что, шутка такая? Филлип и правда с трудом удерживался от истерического смеха. Театр. Преподаватель со скандально известным в кругах искусства именем привёл студента актёрского факультета в чёртов театр. Рыбка вывела малька поплавать в воду. Буквально. То есть, что это за бред? Вот что он там не видел?! Да его тошнило от всех тех пьес, что он имел честь раньше наблюдать. — Какие шутки, что вы, всё абсолютно серьёзно, — подтвердил его опасения Барнум. — Мне кажется, вам будет полезен наш сегодняшний визит. — Искренне считаю его заочно бессмысленным и нерациональным, — сквозь зубы прошипел Филлип преувеличенно учтивыми выражениями, сочащимися ядом в его устах. — Ох что это у нас тут: актёр, который не любит театр? — профессор почти в открытую забавлялся, ведя себя совершенно неподобающе для своего возраста. Сколько ему лет вообще? Сорок? Вряд ли сильно больше сорока трёх. Филлип, пожалуй, даже специально преувеличивал из мстительности. Однако сейчас он не мог не замечать весёлых юношеских бесенят в карих глазах преподавателя. Беспредел. Даже не так. Бес-предел. Боже, кажется, Карлайл заразился той общей легкомысленной и беспечной деградацией, которую распространял вокруг себя этот человек. Каков позор. Однако его презрение будто бы вовсе не замечали, бодрым тоном продолжая: — Уверяю, сегодня вам доведётся увидеть что-то весьма нестандартное, то, что вы никогда не видели прежде! — Сомневаюсь. Все представления, которые он видел до этого, были довольно однообразны и несли мысли, давно уже продуманные и опостылевшие, как из позапрошлого века. Что ж, театр всегда был весьма консервативен сам по себе. Лицемерное переигрывание актёров, чересчур пёстрые, аляповатые декорации и какой-то безмерно устаревший, легко предугадываемый сценарий по какой-то старой, ветхой книге — то, на что у семьи Карлайлов было принято покупать билеты. Стоило хоть немного проникнуть за кулисы этого мира, как за актёрами уже совсем не получалось видеть персонажей, а только хорошо или, что случалось чаще, не очень хорошо проделанную работу. — А сомнения — это вы зря, Карлайл, очень зря. К тому же отступать уже в любом случае поздно. Ну так что, мы идём? Барнум первым сделал шаг в сторону длинной вычурной лестницы перед входом в театр. Он встал на первую ступеньку и обернулся, чуть склоняясь и неожиданно призывно протягивая руку своему спутнику, вторую заложив за спину, как заправский джентльмен, приглашающий даму на первый вальс вечера Ещё пару минут назад Филлип бы подумал, что это такая насмешливая форма издевательства. Однако сейчас так думать совсем не получалось — уж слишком непривычно живо и азартно улыбался профессор, которого Карлайл до этого привык видеть лишь недовольным или разочарованным. Будто другой человек, едва ли на пару лет старше. Может, всё же не зря кто-то считал его достойным актёром? Запретив себе слишком много думать, Филлип с озлобленной решимостью ребром ладони отодвинул протянутую руку и сам зашагал по ступеням, обгоняя профессора и оставляя его позади. И может, студенту лишь показалось, но за его спиной тихо прозвучало и тут же растворилось в городском шуме одобрительное хмыканье Барнума. … — Располагайтесь. Самая дорогая ложа, находящаяся над самой сценой, на которой шла последняя подготовка к скорой постановке, дружелюбно, но не без пафоса распахнула свои двери перед профессором и студентом. Карлайл был, честно сказать, удивлён. Даже его родители обычно выбирали место дальше от действа. А тут кто-то вроде Барнума… — Не ожидал от вас такого, — скрыть удивление в голосе получилось плохо, и Финеас, очевидно, это заметил. — Такой щедрости. Вы всех своих студентов так в театры водите? — Нет, вы особенный, — как-то совсем весело и непринуждённо отозвался Барнум и, прежде чем Филлип успел хоть немного осознать его ответ, добавил загадочное: — Мне ещё нужно уладить кое-какие дела, но до третьего звонка я точно управлюсь. До встречи. И ушёл. Вот просто так взял и ушёл, настолько невежливо бросив своего, по факту, гостя в полном одиночестве. Конечно, если не считать людей, шуршащих возле сцены. Филлип раздражённо закатил глаза, но вовремя вспомнил, что сейчас он тут — подневольная жертва обстоятельств и кое-чьих несговорчивости и самодурства, а значит, протестовать он не имел никакого права. Хотя хотелось, это да. Но пришлось умерить пыл своего внутреннего голубокровного аристократа и заняться чем-то более безопасным. Нормально оглядеться по сторонам, например. Потому что смотреть было на что. Зал был сравнительно небольшой, уж точно не похожий на древние замшелые консерватории, и это странным образом делало его уютнее, теплее. Внизу уже были видны первые зрители, которые начинали занимать свои места. Их было на удивление много — до начала представления оставалось ещё около получаса, а люди полностью забили первые ряды, остальные тоже постепенно заполнялись. Филлип отнюдь не был идиотом — по дороге, пока Барнум настойчиво тащил его по лестницам, залам и коридорам за локоть в нужную сторону, он успел мельком приглядеться к висящим в холле афишам. Из всех названий, более половины из которых были ему знакомы по долгу учёбы, взгляд особо зацепился за одно — за афишу с именем Барнума. Точнее, с упоминанием его труппы. О, эти люди были также достаточно известны. По слухам, большинство из «барнумцев» было самоучками, а настоящее актёрское образование имела точно менее чем треть участников. Среди высшего общества таких никогда не воспринимали всерьёз, оставив их самих и в особенности их лидера на откуп простым людям с их непритязательными вкусами. Филлип слышал от знакомых и из прессы об их выступлениях достаточно, чтобы составить собственное мнение. «Жалкие, бесталанные выскочки, которые отчего-то решили, что имеют право попирать своими ногами великое искусство театра, играющие на низших инстинктах безмозглой толпы». Ни больше, ни меньше. А теперь, очевидно, Барнум затащил его на концерт этих трубадуров-клоунов, которым не место на настоящей сцене. Похвастаться он, что ли, хотел? Профессор, наверное, думал, что сможет впечатлить нерадивого студента тем, как вытащил этих неумёх из подворотен и научил их играть… Как он говорил? Ах да, «лучше, чем дети на школьном утреннике». Мол, если они это могут, то ты, наследник рода, уж точно сможешь. Или того хуже — Барнум ведь может поставить эту шайку Филлипу в пример. Неужели, по его мнению, бродяги с улицы в актёрском мастерство лучше, чем человек, с детства воспитанный в рамках истинного искусства и культуры? Бред какой-то. Не мог же он быть настолько слеп, Карлайл просто в это не верил. Желание уйти отсюда прочь почти ощутимо душило, но он вспоминал своё имя, так ужасно смотревшееся среди других в списке отчисления, утверждённом профессорами, и чистой силой воли удерживал себя на месте. Кстати о профессоре… Второй звонок уже был, а он так и не объявился. Верх бестактности. Филлип никогда не позволил бы себе такое неуважение к тому, кого сам пригласил на какое-либо мероприятие. Даже если это мероприятие гостю до глубины души противно — тогда особенно не стоило его бросать. А то вдруг сбежит или ещё чего. Заснёт, например. Как гром среди ясного неба, прозвенел последний, третий звонок, означающий приближение спектакля. Барнум так и не пришёл. Филлип всё больше задумывался о том, чтобы плюнуть на это всё и в самом деле уйти, потому что терпеть выступление тех, кем брезговал весь высший свет… Не прельщало, мягко говоря. Если бы узнал отец — Карлайл мог бы уверенно распрощаться с частью наследства. Просто за сам факт присутствия на подобном зрелище для ширпотреба. Отец из вредности завещал бы часть своих денег не сыну, а в очередной коррумпированный благотворительный фонд, просто чтобы проучить нерадивого потомка. Объяснить ему, что его насильно сюда привели и вообще в качестве скорее уж наказания, как подневольное лицо, точно не получилось бы. Старший Карлайл никогда не отличался вниманием к словам своего сына, потому что заочно считал их жалкими и недостойными оправданиями. Свет в зале постепенно погас, обрывая последние мысли, и Филлип волей-неволей устремил взгляд в единственное ныне освещённое место — на сцену. И не поверил своим глазам. Потому что на сцене появился сам профессор Финеас Барнум. Да, это точно был он, хоть огненно-красный сюртук и сильно менял его. Он вообще казался мало чем похожим на свой обычный образ, который студент видел в стенах университета, и эти здорово сбивало с мысли. Филлип был изумлён и не до конца осознавал происходящее. Ну кто же мог знать, что выступление труппы Барнума означало и выступление самого Барнума! Карлайл нигде не заметил этого уточнения, даже если оно и было на афишах, которые мельком попались ему на глаза. Он думал, что просто «барнумцы» без имени своего благодетеля в рекламе никому не были нужны. Тем временем человек на сцене (которого всё ещё было сложно ассоциировать с профессором) приятным, завораживающим и прекрасно звучным голосом заговорил: — Уважаемые зрители, прошу прощение за небольшую задержку нашего спектакля. Ряд чрезвычайно неприятных случайностей притормозил наш выход, однако сейчас все мы готовы показать предел своих способностей. Не смею больше задерживать, ведь вы пришли сюда не за праздными разговорами. Итак, надеюсь, вы готовы увидеть «Величайшее шоу мира»! Последнее предложение вместе с ним почти по слогам проскандировали люди внизу, и Филлип догадался, что это было чем-то вроде фирменной фразы. Звучало, во всяком случае, очень пафосно, даже, возможно, чересчур, на грани вульгарности. Затем свет резко погас и на сцене, погружая зал в почти совершенную темноту. Филлип ожидал, что по всем традициям сейчас начнётся первая же сцена, ну или введение, экспозиция, но… Как он мог забыть. Это же была труппа Финеаса Т. Барнума. Самые нестандартные и безумные актёры из всех возможных. Поэтому вместо медленного включения софитов, которые должны были освещать подготовленные декорации и мизансцены, включилась только минимальная подсветка, едва озаряющая стоящие на сцене силуэты. А потом раздался стук. Чёткий и медленный ритм, производимый еле различимыми тенями актёров, который дублировался в колонки. Свет на мгновения вспыхивал и затухал в такт с этим звуком. Пол и стены дрожали от того, как слаженно вторили этому ритму люди из партера и амфитеатра внизу. Будто это была не толпа, а единый организм, подчиняющийся стуку единого для всех сердца. И этим сердцем был, без сомнений, Финеас Тейлор Барнум. Потому что в следующую же секунду над замершим в паузе залом раздался его голос. Видит бог, Филлип не знал, что Барнум умеет петь. Тем более так. Что, даже если не хочешь, всё равно раскроешь глаза в предвкушении и ожидании чего-то невозможного и неосуществимого — в восхищении. Это было как полёт и как падение одновременно. Дальше всё смешалось в единую пёструю, невероятно подвижную картину: вот наконец полноценно вспыхивает свет, на время заливая собой весь зал и потом вновь концентрируясь только на сцене; вот разгорается до своего пика песня, исполняемая всеми этими яркими, кружащимися силуэтами; вот песня сменяется на рифмованное повествование, которое спустя короткий диалог главных героев снова обращается в песню; декорации и актёры мелькали быстро, но на удивление разборчиво, герои запоминались, не стирались в единую массу и буквально жили на сцене. Это был не театр, не цирк, даже не танцевальный мюзикл — это было всё вместе. Это была настоящая магия творения на сцене… И в середине всего этого идеально отлаженного и невозможно синхронизированного хаотичного безумия — Барнум. Которого у Филлипа сейчас язык бы не повернулся назвать «профессором» — так живо и молодо он выглядел. Присутствие на сцене будто снимало ему десяток лет. Он был центром этого маленького мира, развернувшегося сейчас перед зрительским залом, вобравшем в себя всё. Светящимся и блистающим центром Галактики, вокруг которого крутилась вся остальная Вселенная, набирая обороты. Его голос, его движения, его эмоции — всё это приковывало внимание, завораживало и уводило в какую-то другую реальность, где всё такое яркое и сверкающее, такое особенное и неповторимое. Или это просто Филлип отказывался раньше видеть это в нём? Послушать общество и повесить ярлык было так привычно, это казалось единственно верным. Но сейчас от Барнума было не оторвать глаз… Карлайл даже не заметил, как сам начал постукивать ногой о пол ложи в такт громкой, энергичной музыке, которая ощутимым наполнением заменила воздух, вместо него теперь пробираясь в лёгкие и отдаваясь там восхищённой, трепетной вибрацией. От какого-то совершенно детского восторга перехватывало горло и сбивалось дыхание — такое Филлип чувствовал, кажется… Кажется, не чувствовал никогда. А потом всё вдруг взяло и закончилось. История, льющаяся со сцены, подошла к своему завершению. Несмотря на провокационную броскость, там был легко уловимый сюжет. Главный герой исполнил свою мечту, смог совершить невозможное — Филлип даже догадывался, с кого именно списали этого персонажа. Барнум взмахнул руками, как заправский дирижёр, и все актёры выстроились в линию для общего поклона и прощания со зрителем. А зритель был в восторге. Весь амфитеатр, партер и балкон беспорядочно рукоплескал, встав со своих мест в едином порыве, и Карлайл даже не пытался притворяться, что не хотел бы присоединиться к ним. Ладони сами собой дёрнулись влиться в единый оглушительный шум многократно повторяемых аплодисменты на протяжении нескольких минут, но он остановил себя в последний момент и просто смотрел широко раскрытыми глазами. Взявшись за руки, актёры одновременно поклонились, и теперь уж этому действу точно подошёл конец. Даже беспорядочно и вразнобой выкрикиваемые «Браво!» не нарушали величественной торжественности момента. Неожиданно Барнум, кроме которого Филлип никого в мире не замечал последний, наверное, час, мимолётно, но весьма отчётливо поднял голову, посмотрел прямо на него и… подмигнул? Весело так. Азартно и с явным чувством победителя. Затем, повинуясь какому-то неизвестному знаку, все выступавшие в мгновение ока рассыпались и скрылись в кулисах, как юркие мыши. Как будто на улице самый настоящий девятнадцатый век, а они — участники незаконного бродячего цирка, который вот-вот арестуют жандармы. После них осталась лишь сиротливая пустая сцена, которую восторженные фанаты принялись с остервенением закидывать цветами. Филлип чувствовал себя воздушно вдохновлённым и тягуче разбитым одновременно. В голове было слишком много мыслей, но первая, самая громкая, почти вопила, сдавливая трахею: «Это было великолепно! Непревзойдённо, прекрасно, феноменально! Никогда прежде я не видел ничего подобного!..» Едва ощущая собственные ноги, ставшие ватными, Карлайл встал и направился к выходу из VIP-ложи. Он не знал, как теперь смотреть на профессора и что об этом всём думать. Ему надо было… подумать. … — Что ж, это было… неплохо. — «Неплохо»? Зная ваше ко мне отношение, Карлайл, приму эти скупые слова за пламенный хвалебный гимн в мою честь, повторённый минимум троекратно. Барнум ожидаемо нашёлся спустя пятнадцать минут около гардероба — немного уставший, с полусмытым гримом и всё ещё отчётливым запахом магического и чуть пыльного закулисья, но поразительно сияющий откуда-то изнутри чистым светом, который начисто перебивал утомление. С таким человеком было просто невозможно спорить, но Филлип попытался привычно огрызнуться в ответ: — Смерть от скромности вам уж точно не грозит. Некоторые люди, проходящие мимо, неверяще оборачивались на звезду сегодняшнего театрального вечера и с удивлением наблюдали, как сам Финеас Тейлор Барнум довольно улыбается, ведя жаркий спор с каким-то юношей, который был похож на возмущённого нахохлившегося воробья. Вскоре странная пара компаньонов оказалась на свежем воздухе, и подозрительных взглядов стало значительно меньше. Не то чтобы раньше двое беседующих их замечали — они были полностью поглощены своим маленьким словесным противостоянием. — Но тебе же понравилось, — продолжал настаивать на своём Барнум так, будто у него были неопровержимые доказательства. Переход на «ты» остался совершенно незамеченным и погряз где-то глубоко под слоями взаимных контраргументов и доводов. — Нет! — который раз уже повторил Филлип, с каждым разом звуча всё более отчаянно и неуверенно. — Как может нравиться что-то такое яркое, пёстрое и… вульгарное. — О, ты видел, как. Сегодня был аншлаг, если ты не заметил! Эту его самодовольную ухмылку хотелось и стереть, и разделить, всё одновременно, и Карлайл не знал, что выбрать. Его просто несло, как на волне, и он бросил идею сопротивляться ещё давно, теперь полностью подчиняясь течению. Торопливо отвернувшись от неприкрытого разглядывания соперника, он рассеянно пропустил свою очередь говорить — и это было как маленькое поражение. Барнум продолжал давить с доброй насмешкой. — Ну же, неужели наше зрелище было слишком броским для ваших благородных голубых кровей? — Будешь попрекать меня происхождением? Серьёзно? — Филлип вопросительно-издевательски вскинул бровь. Когда он сам успел сменить прежнее вежливое обращение на такую фамильярность — ещё большая загадка. Вот вроде только что брезговал самим общением с профессором, а вот уже перемкнуло, и всё. Об этого человека раскалывались все его принципы и установки, причём совершенно легко и незаметно для глаза. Отец увидел бы — сгорел бы со стыда. — Нет, ни в коем случае, — деланно серьёзно покачал головой Барнум, хотя Карлайл ни на секунду ему не поверил, каким-то шестым чувством улавливая чуть изогнутые в невидимой улыбке уголки губ. — Но ты точно готов оставить всё это в себе? — О чём ты? — колко фыркнул Филлип, не желая самому себе признаваться, что каким-то сотым чувством прекрасно понял, о чём речь. — Какой же из тебя актёр, если ты все пережитые эмоции держишь в себе? Живые эмоции имеют невероятную ценность для любого искусства. — Видя, что его слова не оказывают мгновенного эффекта на гордого студента, Финеас чуть нахмурился, а взгляд его со светло-добродушного сменился на более серьёзный. — Давай так, Филлип. Я делаю тебе одно невероятно безумное предложение, а ты говоришь мне, что на самом деле думаешь о моём спектакле. Возможно, стоило бы подумать. Взвесить варианты, оценить рациональность, уточнить, что это за предложение и что вообще значит само слово «безумие» для столь экстравагантного человека как Барнум, существует ли оно для него в принципе. Однако вместо этого: — У меня есть выбор? — Только в вопросе, принимать моё предложение или нет, но выслушать его в любом случае придётся, — безапелляционно заявил Барнум, наконец-то открыто растягивая на губах широкую довольную улыбку. — О нет, точно нет, я отказываюсь, мне не нравится твоя улыбка! — Не ври, у меня прекрасная улыбка! — Да, но она сулит мне что-то плохое! — Иди ко мне в труппу. Филлипу честно показалось, что он ослышался. От удивления он чуть не споткнулся и тут же почувствовал на локте крепкую, но осторожную хватку, которая на всякий случай удерживала его от даже малейшего шанса более близкого знакомства с асфальтом. — Кха-кха, что?! — Слова вылетели из горла трескучим, ломким хрипом пополам с кашлем. — Мне нужен помощник. И я бы хотел, чтобы им был ты, — невозмутимо продолжил Барнум, глядя на него странным нечитаемым взглядом и по-прежнему надёжно придерживая его локоть. — Конечно, когда выпустишься. Я уже давно подумывал найти себе зама, меня на это активно толкали мои ребята, особенно Летти, и вот… Нашёл тебя. Ну так что? Сюрреализм какой-то. А главное — ещё вчера, даже ещё сегодня утром Филлип бы и не думал над этим размышлять: сразу бы с издевательским смехом отказал и всё, но сейчас… Абсолютное неверие и тревожная нервная дрожь, зародившаяся где-то в груди, сдавили сердце. Спокойствия не было и в помине, но его голос произнёс на удивление ровно: — У меня только один вопрос. Почему я? Судя по короткому вздоху Барнума, тот тоже волновался. В воздухе повисло напряжение, но лёгкое, ненавязчивое. Финеас говорил уже не так громко, как раньше, но всё ещё так же уверенно. — Считай, потому что я увидел это в тебе. Ты можешь ломать мир, идти против него, в тебе есть этот бунт — не попытки кичиться или казаться лучше, чем есть, нет, это совсем другое. Ты прямо как я много лет назад. И поэтому мне нужен именно ты. Мысли в голове Филлипа множились почти с непостижимой скоростью. Теперь он был даже благодарен Барнуму за то, что он придерживал его и фактически вёл рядом с собой, — вряд ли Карлайл сейчас заметил бы перед собой даже глухую кирпичную стену. — Тогда у меня, оказывается, два вопроса, а не один. Почему именно я, а не кто угодно с потока? Там много более хороших актёров. Ему показалось, или Финеас недовольно поморщился при упоминании других студентов, прежде чем ответить? — Они конформисты, консерваторы, играют пусть некоторые и неплохо, но будто по методичке, без уникальности. Им не хватает либо искры вдохновения, либо мастерства, либо смелости, либо всего сразу. А ты не делаешь так, как они, ты делаешь иначе. Филлип закатил глаза и резко вырвал свою руку из чужих пальцев, чтобы вздёрнуть подбородок в знакомом безусловном жесте непокорности. — «Иначе»! У нас много и более плохих актёров, если ты это хотел сказать! Почему не они? — Потому что именно ты особенный, Филлип, — неожиданно серьёзно отозвался Барнум, на мгновение заглядывая ему в глаза и повторяя: — Ты. Можешь считать это моей личной «старческой придурью» или вроде того, если хочешь, но я правда так думаю. Между ними повисло молчание. Филлип не верил, что это всё — правда. Как будто он вдруг стал принцессой, которую из башни стереотипов и закоснелых убеждений, где она жила всю жизнь, за один день спас храбрый рыцарь. И неважно, что принцесса — вовсе не принцесса, а вполне себе принц, а храбрый и безумный рыцарь теперь зовёт его в личные оруженосцы. Карлайл уже будто думал по-другому. Это вызывало у него нервный смех, отзвуки которого звучали в его голосе, когда он с почти истеричной улыбкой сказал: — Да, я ещё во время представления понял, что больше не смогу смотреть на тебя как на нормального человека. — М, и кто же я, по твоему мнению? — заинтересованно подался к нему на ходу Финеас, на мгновение сверкая самодовольной усмешкой. — Ах, мистер Барнум, напрашиваться на комплименты очень некрасиво! — закатил глаза Филлип, а потом всё же неохотно закончил мысль: — Безумец. И гений. Но больше всё же безумец. — Это одно и то же. — Не для всех. Например, для меня ещё вчера это были диаметрально противоположные понятия. У тебя талант к переубеждению, — со вздохом признал он. Они ещё немного помолчали. Ходить так они могли бы ещё хоть до ночи, потому что, очевидно, ни один из них никуда не торопился. Наконец Барнум намекающе протянул: — Это значит «нет»?.. Филлип чуть не рассмеялся от напряжения и нелепости момента одновременно. — Это значит, что я уже мысленно представляю, какие нелестные слова услышу в свой адрес от отца после этой сногсшибательной новости. Финеас сразу убрал улыбку с лица, когда понял, о чём речь. Ненадолго Филлип снова увидел в нём того сурового профессора, который не только приказывал студентам, но и не стеснялся отвечать на любые претензии их зачастую горделивых родителей-снобов. — О, старший мистер Карлайл… Послушай меня, Филлип. Моё детство было ужасным, — честно признался он, опять оттаивая. — Филлип, если бы я соответствовал своей фамилии, я бы шил шторы и платья на заказ и растил новые поколения смиренных ткачей для фабрик и заводов. Но я ведь здесь, верно? — Верно, но… Видя его оставшиеся сомнения, Финеас заговорил снова, отведя глаза куда-то в сторону. Казалось, он рассказывал какую-то важную и глубокомысленную восточную притчу, а не реальную историю. — Почти все мои люди — никто для общества. Даже меньше, чем никто. Уроды, фрики, изгои, нищие, над которыми принято издеваться и потешаться. Если бы не театр, они бы жили на улице и перебивались с воровства на побирушничество и случайные заработки. Но стремление к прекрасному, к искусству, стремление показать настоящих себя людям — это привело их всех ко мне. Это был уже новый Барнум. Не строгий профессор, не талантливый многоликий актёр — кто-то третий, кого Филлип принялся изучать с не меньшим восторгом. Этот Финеас был серьёзным, задумчивым, каким-то неземным, казалось. Так глубоко верующий в то, что говорил, что почти блаженный, почти святой. И почему-то всё равно такой близкий. Тронуть его за рукав пальто сейчас — будто прикоснуться к рясе земного воплощения божества. Карлайл чувствовал слишком много от этого. И не смел перебивать, только слушал, невольно затаив дыхание. — Почти ни у кого изначально не было способностей, не было ни шанса в большом театре, — Финеас неожиданно ностальгично и мягко улыбнулся, будто вспомнил первые шаги собственного ребёнка. — Но они убивались на сцене, оттачивали каждое движение и слово, срывались, а потом возвращались лишь самые сильные из них и по действию повторяли всё снова и снова. Как и я, они заработали всё, что у них есть, лишь своими силами, своими руками, своим неугасимым огнём в груди. Разве это не прекрасно, Филлип? Разве не в этом настоящее созидание великого искусства над животной человеческой натурой? В преодолении себя и стремлении к большему… Мне кажется, многие профессиональные актёры уже забыли о том, какова главная и первая цель театра. Ты так не думаешь? Невозможно было не проникнуться этими словами. Карлайл слушал и слушал, и смотрел, прямо в светящиеся каким-то невероятным светом глаза Барнума, и… пропадал. Безвозвратно. Разве мог он отказаться после всего того, что видел сегодня? — Решайся, Филлип. Это всё проходило на сон — и стало походить ещё больше, когда он всё же смог это произнести. — Я согласен. После этих слов всю грудную клетку словно заполнил белый птичий пух, и Филлип почувствовал лёгкость и вдохновение сродни тому, что испытал сразу после окончания выступления Барнума на сцене сегодня вечером, — будто можно было свернуть горы, переплыть все океаны, а потом взлететь к солнцу и ни капли не обжечься. — Я согласен, боже мой! Поверить не могу! Со стороны Барнума послышался тёплый поддерживающий смешок, и он одобрительно сжал руку на плече своего будущего помощника — будущего помощника, подумать только! — так что Филлип просто не мог не совершить какую-нибудь ещё глупость. Вот прямо сейчас, пока не до конца выветрился этот мятежный дух, такой сладкий и такой желанный. Не давая себе ни секунды на размышления, Филлип решил творить безумства до конца на волне этой эйфории. И дёрнулся — возможно, чересчур резко — вверх, одновременно с этим вцепляясь одеревеневшими от волнения пальцами в отворот плаща Барнума, чтобы успеть заметить секундную вспышку удивления на дне его зрачков, прежде чем зажмуриться. И прежде чем коснуться его губ куда мягче и плавнее, чем планировал. Мир определённо не остановился, но Филлип ловил каждое мгновение, каждую долю секунды и все свои ощущения в этот момент. Манящий запах, оставшийся от грима и закулисья; тонкий вкус, выдуманный и несуществующий, но такой волшебный; поглощающее тепло, окутавшее эфемерно и мгновенно, — стоило запомнить всё, пока оно не закончилось. Карлайл понимал, что больше он на такое не осмелится, что больше ему и не позволят, но сейчас, в этот самый момент — это было так запретно-прекрасно, что он уже в процессе знал, что ни за что не пожалеет. В конце концов, именно это желание чесалось у него в подкорке всё это время, и не исполнить его было бы не… А потом губы напротив поддались ему и ответили. Филлипу показалось, что он завис в невесомости, — настолько это неожиданное воздушное ощущение его подкосило. И, возможно, совсем немного у него дрогнули ноги. И всё же даже так изумление оказалось сильнее, чем затуманившее рассудок желание. Первым прервав поцелуй, но не находя слов, Карлайл просто отстранился, во все глаза с изумлением глядя на Барнума. Только в этот момент студент заметил, насколько сильно сжалась чужая рука на его плече. Почти конвульсивно. Что это было? Стоит бояться отчисления? Или всё же… Прищуренные глаза профессора не позволяли угадать, о чём он думает, и у Филлипа в голове продолжало отдаваться бесконечное эхо собственных несвязных мыслей, пока он не залип взглядом на том, как Финеас задумчиво провёл языком по своей нижней губе — и склонился ниже, к самому уху своего ученика, для которого сегодня минимум дважды сломал представления о мире. — И всё же приходите на пересдачу в следующую пятницу, Карлайл. Я жду от вас феноменального выступления. А потом отпустил его. Одёрнул собственный воротник, смявшийся от чрезмерно цепкой хватки. И ушёл. Только подмигнул напоследок. Снова. Как только Филлип снова смог последовательно мыслить, в нём колыхнулся сначала гнев. Потом обида. Но больше всего, сразу за ними — предвкушение и желание изощрённой мести. Ладно, возможно, предвкушение относилось не только к мести. … Это было сложно, но Карлайл готовился — очень старательно готовился, вкладывая всего себя в процесс. Приготовить нечто необычное, провокационное, «феноменальное»? Да легко! Идея, чем можно впечатлить этого непостижимого человека, который прячется под маской преподавателя по актёрской игре, пришла даже слишком быстро. А дальше — дело неугасимого стремления, которое Филлипа теперь не отпускало ни днём, ни ночью. Заучивая строчки, он не стеснялся менять их под себя, потому что в этом, как ему показалось, и был смысл задания Барнума, его ожиданий. Карлайл вкладывал в это осколки сияния той самой собственной искры, на которую ему открыл глаза Финеас, он чувствовал этот текст, и он буквально горел каждым из этих слов. Поэтому и перед пересдачей он не переживал. Он знал, что прав, что у него получится. Стоило только пересечься взглядом с таким же горящим взглядом Барнума, он понял — да, он уже победил. Поэтому сейчас они так же одни были в актовом зале — это было зрелище не для чужих глаз, и всех остальных студентов Барнум отпустил раньше. Вероятно, чтобы никто больше не видел, насколько сияющими глазами они будут переглядываться с Филлипом. И именно так, не отрывая от него взгляда, Карлайл начал свой монолог — фрагмент из того выступления, на которое его и привёл тогда Барнум. Фрагмент из его собственной роли. Уже со второго абзаца профессор проговаривал реплики вместе с ним одними губами — и это было определённо лучше приевшегося-опостылевшего Мольера или Шекспира. Месть удалась. И совершенно неважно, что Филлип в итоге получил не только зачёт, удаление из списка на отчисление и забронированное на него место в театральной труппе, но и неглубокий сладкий укус на шее под воротником белой рубашки — он был слишком непозволительно счастлив теперь.