Эмиссия частиц

      Иногда младшему Ягами казалось, будто мир над ним смеётся. Внаглую. Даровать безупречную внешность и острый ум, а потом окружить беспробудными идиотами. Несмотря на это, свою значимость в обществе всё равно приходилось оставлять на прежнем, самом высоком уровне, которого он только мог достичь. Нет, правильнее будет сказать «добиться». Именно так. Добиваться, идти по головам, сокрушая более слабых, которые осмелились встать на его пути к совершенству.       Так его приучили с самого детства. Конечно, не слово в слово, но тактику Лайт понял без всяких подсказок, как и положено. Приходя домой, после краткого приветствия он должен был кратко и по делу излагать родителям ситуацию, вернее, это больше походило отчёт о написанных им учебных работах и проектах. Он без ропота и возмущения всегда вверял свои результаты в отеческие руки, выслушивал удовлетворённые похвалы в краткой форме или скептические вздохи в зависимости от полученных оценок (конечно, первого зачастую было больше), был спокоен и сдержан даже в домашней обстановке. Когда-то в детстве ему было позволено всё. Теперь же настало время платить по счетам. Ягами не знал другой жизни и не хотел знать.       Он в целом довольно скоро смирился, приняв такой расклад дел, и какое-то время был даже охвачен азартом: занять первое место, получить высокое звание, иметь абсолютный результат по всем предметам и прочие прелести школьной жизни. Но, как только Лайт добивался всего этого, прежние чувства меркли, а его высокие позиции становились обязанностью и рутиной. Тогда Ягами впервые познал скуку.       Скука. Что за мерзкое ощущение, охватывающее всё внутри каким-то тяжёлым грузом, тщательно заворачиваемым слой за слоем в плотные пелены каких-то грязных тряпичных бинтов. Она превращала человека в живую мумию, которая была уложена обстоятельствами в драгоценный саркофаг и не могла пошевелиться, как бы ни хотела. Примерно так Рюдзаки нравилось представлять ту самую смертельную скуку.       Вообще-то, он любил лишний раз помечтать о подобных сравнениях с надоевшими в жизни вещами, выцарапывая из истории и фольклора интересные факты и традиции связывая с чем-то совершенно обыденным. Сейчас же ему приходилось чередовать подобные размышления с проверкой контрольных работ и попеременным надзором над центром нынешних его рассуждений и теорий — Ягами Лайтом. Тот, как и было сказано, был безупречен во всём: во всех мероприятиях, во всех отношениях с одноклассниками, во всех предметах… кроме математики. Сейчас он сидел и переписывал очередной тест в сотый раз, и Рюдзаки, чиркающий шариковой ручкой по очередному криво записанному уравнению одного из учеников, пытался понять, что, в конце концов, происходит.       Он не раз видел перед собой развернувшуюся перед ним картину: лучший школьник Японии сидит на второй парте и переписывает заваленный напрочь проверочный тест. До прихода Рюдзаки — молодого, но востребованного в узких кругах преподавателя — в эту школу у Лайта всегда был отличный результат по этому предмету. Поначалу он и под руководством нового сенсея показывал достойный уровень. В этом выдающемся ученике мужчина смог найти не только отдушину для своих нервов, но и интересного, разбирающегося собеседника и, быть может, они могли бы даже стать хорошими друзьями, ведь оба были достаточно молоды и находились примерно на одном уровне.       Впрочем, идиллия длилась не столь долго, как хотелось бы. Никогда не подводивший червь сомнений долго и упорно точил сердце Рюдзаки, постепенно отдаляя его от любимого ученика. Он не мог назвать точной причины своего поступка, но чем ближе он узнавал Ягами, чем пристальней к нему приглядывался, тем острее чувствовал неладное. И дело было не в лицемерии, не в высокомерии, которые он уже автоматически отмечал про себя при каждом взгляде на этого юношу. Что-то в нём определённо было нечисто. И, быть может, страдания от скуки были для него куда большей и значимой проблемой, чем для прочих. Это и было подозрительно. Он решил держаться на расстоянии. А потом началось это безобразие.       В какой-то момент Рюдзаки инстинктивно дёрнулся, обнаружив себя пронзённым насквозь едким внимательным взглядом золотистых глаз. С каждой минутой чувствуя себя всё более неуютно в компании этого причудливого юноши, учитель повёл плечом и решил на всякий случай напомнить сидящему напротив о том, что он тоже живой человек:       — Ягами-кун, время близится к завершению дня, ты можешь сдать работу, если ты уже готов, — тишину разрезал резонирующий впечатлениям спокойный низкий голос.       Лайт сморгнул промелькнувший красным блеск и неохотно поднялся с места. Разумеется, он был готов. Шестое чувство Рюдзаки подсказывало, что работу Лайт переписал за первые десять минут своего в этом классе пребывания. Что он делал здесь остальные полтора часа, думать не хотелось. Рюдзаки устал, голова его кипела от навалившейся кипы бумаг и ученических просчётов в вычислениях, которые он педантично исправлял и ставил соответствующие отметки на протяжении вот уже двух часов. Что уж говорить о длинном учебном дне, начавшемся с раннего утра. Места для странного поведения зазнавшегося в своём превосходстве над прочими подростка в светлой голове совсем не оставалось.       Он поднял взгляд на ученика лишь в тот момент, когда тот оказался возле учительского стола и протянул бумаги с переписанным тестом. Отложив проверку тетрадей, Рюдзаки немедленно переключился на проверочную. В несколько странном, но деловитом жесте, что, как ни странно, казалось уместным сочетанием, нацепив очки на переносицу учитель начал бегать по записям аккуратным ровным почерком глазами и иногда делать пометки красной ручкой. Даже в прописи Лайт умудрялся быть стабильно идеальным, словно бы за него писал компьютер. Должно быть, учителя родного и иностранного языков и литературы поклонялись его безупречным символам. Рюдзаки мысленно ухмыльнулся своей зловредной мысли про столь же заносчивых, как и учащиеся этой школы, коллег, но в тот же момент осёкся.       Неверный ответ. У Ягами. В элементарном арифметическом вычислении. На всякий случай, математик вновь пробежался большими серыми глазами по примеру, но факт оставался фактом. Была допущена грубейшая ошибка. Письменно отметив её, Рюдзаки тут же наткнулся на следующую, через пример ситуация повторилась, только в ещё более примитивной форме, так что становилось совсем комично. Но сенсею было не до смеха: под конец проверки практически весь лист с учебной работой был в красной ручке.       — Что вы скажете? — невинный голос Лайта прозвучал, как только математик поднял на него недоверчивый взгляд, жжение которого он выдержал весьма стойко.       Он издевался. Точно издевался, прекрасно осознавая происходящее и намеренно идя на столь глупые, несуразные, несопоставимые с логикой ошибки. Не хватало только того, чтобы в конце теста Ягами вывел своим идеальным почерком фразу: «Хрен тебе, а не месячная премия, чудик в халате».       — То же, что и всегда в последнее время, Ягами-кун, — Рюдзаки прищурился, снимая очки, — Твоя успеваемость упала ниже плинтуса из-за итоговых работ. Тест на эту тему ты написал куда хуже, чем в прошлый раз, хотя я дал тебе похожий вариант. Так, словно бы ты хотел мне показать, что можешь сделать ещё хуже, чем было.       — Вы слишком предвзяты и жёстки в своих замечаниях, Рюдзаки-сенсей, — Лайт двинулся ближе, держа руки за спиной и сохраняя спокойную улыбку на лице. Только вот, визави прекрасно видел, как уголки ярких губ подрагивали в скрытой насмешке, — Вы должны понимать, что если ученик не понимает тему, то проблема в преподавателе. Может, поэтому вам так не терпится обвинить меня во всех смертных грехах?       От такой наглости серые глаза выпучились сильнее обычного, а сам учитель сжал пальцы на своих коленях, прижатых к грудной клетке. Мужчина издал возмущённый вздох, но возражать не стал. В конце концов, это Рюдзаки останется в проигрыше, если поддастся на провокацию. Он вновь принял невозмутимое выражение и слегка наклонил голову на бок:       — Тогда, боюсь, придётся обратиться с этим вопросом к твоему учителю начальных классов, — учитель ткнул в пример с неправильными дробями, — Почему ученик не усвоил материал по данной теме. Хочешь, можем позвать твоих родителей и дружной компанией сходить в другой корпус и обсудить эту проблему?       Рюдзаки любил использовать эту дешёвую манипуляцию против других учеников, которых это возмущало, но почти мгновенно осаждало. Ягами в этом смысле был особенным и имел иммунитет на подобного рода высказывания, несмотря на своё уязвимое положение в качестве статуса, который необходимо было постоянно подтверждать. Но если Лайт так упорно видит в учителе такого же идиота, как и прочие окружающие его люди, тот будет таким намеренно.       Широкая ухмылка на чужом лице, растянувшаяся после сказанного, не то, чтобы поставила в ступор… От выражения, исказившего прекрасные черты, похожего на что-то близкое к абсолютному безумию, перехватило дыхание. Тем не менее, тон ученика нисколько не поменялся, и он, продолжая сверлить математика взглядом, ответил:       — Простите, должно быть, я не так выразился, и вы меня неправильно поняли, — юноша подошёл ближе к учительскому столу и, оперевшись руками о столешницу, закрыл собой свет люминесцентной лампы, нависая.       В положении против света его лицо стало темнее и выглядело более зловеще, так что заворожённый таким зрелищем Рюдзаки не мог оторвать взгляда. Что-то в его голове наконец сложилось, однако это всё ещё не объясняло поведения ученика, этого было много, но недостаточно. Успокоения, разумеется, не пришло: он чувствовал себя жертвой дикого зверя, инстинкт самосохранения которой сковал все мышцы и не давал пошевелиться. Назвать это чувство животным страхом Рюдзаки, конечно же, не мог, но всё внутри судорожно тушило набирающий обороты пожар паники.       — Я просто хотел попросить помощи, — прозвучало откуда-то над головой, когда мужчина-таки осмелился опустить взгляд, — Объясните мне материал ещё раз, пожалуйста. Уверен, это поможет мне подтянуть предмет, и я снова буду набирать высокие баллы.       — Для твоего ума это не сложно, ты сможешь подтянуть эту тему самостоятельно или на следующем уроке, — тихо возразил учитель, желая поскорее скрыться от пристального взора. — Я прекрасно знаю, на что ты на самом деле способен.       Со стороны раздался прерывистый вздох, и Рюдзаки захотелось заставить себя думать, что ему послышалось. Для большей убедительности в своём нежелании что-либо объяснять он стал показательно собираться, складывая тетради в стопку и убирая канцелярию. В конце концов, время дополнительных занятий истекло, как и рабочий день.       — И всё же, я очень прошу вас, — вновь подал голос Ягами, смиренно отстранившись на пару шагов, чтобы не мешать, — Всего один пример. Вот этот, на который указали. Решите его для меня. Чтобы я всё понял.       Рюдзаки тоскливо взглянул в окно, улицу за которым поддёрнуло пеленой сумерек. Если он и дальше будет препираться, высока вероятность, что Лайт не отступит от своего до самого закрытия учреждения. Не драться же им в проходе, в конце концов. Так он только потеряет драгоценное время.       — Хорошо.       И всё же, до сих пор не было понятно, чего всем этим добивался Ягами. Математик вооружился мелом и отправился к доске, после чего начал выводить пример на твёрдой поверхности. Вероятно, Лайт ждал, что ему всё объяснят на месте, позволяя стоять над душой, но раз уж тот так просил объяснений, Рюдзаки решил предоставить их в полной мере. И Ягами остался наблюдать за первой партой. Что ж, ещё посмотрим, кто над кем сегодня поиздевается.       — Дроби — это числа, состоящие из нескольких равных долей одного целого. Они делятся на числитель и знаменатель, — говоря размеренно и чётко, словно пытаясь забить информацию, подобно гвоздю, в нерадивую голову с идеальной укладкой, учитель ткнул мелом в число над чертой: — Это числитель. Под ним находится знаменатель. Дробь называется правильной, если числитель меньше знаменателя. Если же числитель больше знаменателя, дробь, соответственно, зовётся неправильной. Их можно перевести десятичные дроби, однако в данном примере этого не требуется, так что обойдёмся без лишних сложностей. Итак…       Когда Рюдзаки выбирал профессию, он не думал слишком долго. На вопрос «Чем ты хочешь заниматься, когда вырастешь?» первой мыслью становилось воспоминание о том дне, когда ему пришлось подменить Ватари, который преподавал младшим детям приюта математику. Тогда называвший себя Лоулайтом был довольно растерян таким обстоятельством, ибо не показывался на глаза даже во время собственных занятий и не имел большой практики в общении, особенно с младшим поколением. Однако юноша быстро сумел найти подход к детям, проведя урок несколько нестандартно. Он играл с ними в безобидную игру, обучая теме по мере её продвижения. В ней были задействованы все ученики, которые с радостью принимали все правила и давали ответы. Конечно, в некоторых моментах приходилось жертвовать дисциплиной, но результат того стоил. Дети были в восторге, словно урок был настоящим праздником. Некоторые из них прямо говорили об этом Лоулайту, на что тот с улыбкой отвечал, что слово «школа» в греческом означало не что иное, как досуг. Ватари потом часто напоминал об этом своим ученикам в конце своих занятий фразой: «И помните, что «школа» означает «досуг», дети».       В другой раз Лоулайту пришлось подменять учителя средней школы. Там метод игры уже не прокатил, но спокойный, но не монотонный голос и изредка проскакивающие незаурядные фразочки возымели свой эффект. Ученики смотрели в рот, ловя каждое слово. По крайней мере, именно такие причины успеха в этом деле выявлял сам Лоулайт. Хотя в будущем коллеги не раз подмечали ему, что он будто бы имеет такую ауру, которая в процессе обучения является настолько явно, что хочется слушать и делать всё, что только будет сказано. Скептически улыбаясь уголком рта, тот шутил, мол, «жаль, так не работает в жизни вне работы, иначе бы я рисковал бы стать настоящим волшебником».       Конечно, у всех всегда возникали вопросы ко внешности их учителя. Он будто бы не подозревал о существовании гребня, не считался с дресс-кодом и в какой-то момент начал носить белый лабораторный халат, который на его предмете не имел никакой практической пользы. Помимо этого, наставнику были свойственны сутулость и необычные жесты: он всегда брал предметы кончиками двух-трёх пальцев, словно брезговал прикасаться, — а также странные привычки, вроде сидения исключительно на корточках или в обнимку с собственными коленями, или покусывания ногтей. Кто-то посмеивался, кто-то напрямую спрашивал о том, почему сенсей «так странно выглядит», кто-то даже пытался весьма безуспешно пародировать. Но самого Лоулайта это никогда особенно не смущало. На все вопросы о себе учитель давал такие же странные, расплывчатые ответы, по типу: «Потому что снег за окном», — и как-то постепенно все вопросы отпадали сами собой. Все привыкали к чудаковатому наставнику, и он тоже привыкал ко всем. В новой школе он настоятельно попросил называть себя просто Рюдзаки-сенсей.       Так вот, поначалу Рюдзаки казалось, что в преподавательстве его больше всего увлекал поиск подхода к ученикам. Но немного после он понял, что это ему порой не слишком удаётся и что зачастую он бывает склонен к саркастическим замечаниям, нежели к индивидуальному подходу к некоторым индивидам. А вот объяснять материал ему нравилось больше всего. Он заметно расслаблялся, будучи увлечённым какой-либо темой, и с удовольствием нёс её в «массы», стараясь изъясняться как можно проще и понятней. В жизни мужчина терпеть не мог объяснять другим людям очевидные вещи, но в классе всё было иначе. Здесь он словно становился другим человеком: строгим, но понимающим, заботливым и терпеливым. Каждый раз, работая, Рюдзаки мысленно возвращался к временам в Доме Вамми, когда было трудно и тяжело, но, вместе с тем, не менее счастливо. В окружении своих маленьких учеников и подопечных он чувствовал спокойствие и собственную значимость, ответственность, которую было приятно нести, несмотря на все сложности.       И сейчас, сейчас, во время объяснения примера, раздражение и усталость постепенно отошли на второй план, и Рюдзаки будто слился с процессом, позабыв и о желании поскорее вернуться домой, в свой уютный угол, и об ученике, из-за которого он до сих пор здесь и который наверняка самодовольно посмеивался над ним. Всё это теперь казалось таким далёким и таким неважным, что можно было спокойно задвинуть на самые дальние и высокие полочки. Он самозабвенно выводил цифры, попутно рассказывая, что откуда идёт и как появляется, когда почувствовал чужое присутствие преступно близко для личных границ. Мужчина ощутил горячее дыхание возле своей шеи и, невольно содрогнувшись, хотел было обернуться на стоящего позади через плечо, но его тут же остановили:       — Продолжайте, Рюдзаки-сенсей, вы так хорошо объясняете, — словно бы сделавшийся на тон ниже голос прозвучал прямо над ухом учителя, когда чужая ладонь легла поверх его, той, в которой он удерживал мел, — Кажется, я начинаю понимать, как всё работает. Но, если позволите, я покажу более сложный метод решения, чтобы показать, насколько хорошо вы справились со своей задачей, объяснив мне столь трудную тему…       Лайт прильнул к спине учителя ближе и, не выпуская его руки из своей, принялся довольно скоро водить мелом по доске, выводя решение. Всё это настолько поразило Рюдзаки, что тот замер с приоткрытым в удивлённом возмущении ртом и не мог оказать сопротивления.       — Ты, должно быть, издеваешься… — наконец озвучил вертящуюся на языке весь вечер, а то и дольше, мысль математик.       — Кто бы говорил, — незамедлительно ответил Ягами, вырисовывая очередную цифру, и жарко выдохнул чуть ниже уха, — Это же ты, ты один во всём виноват.       — Что?..       — Ты ведь это нарочно, я угадал? Притворяешься, что я ничего для тебя не значу, что я пустое место, такой же мальчишка, как и все прочие в моём классе, нет, во всей школе, — он чуть сдавил в пальцах бледную ладонь, но тут же с притворной лаской огладил чуть шершавую кожу и продолжил решать пример прежним способом, — С самого первого дня твоего здесь появления между нами зародилась особая связь: ты общался со мной на равных, обсуждал со мной твой предмет, даже шутил, да, только со мной, потому что я — тот единственный, кто смог заинтересовать тебя среди всей этой серой массы. Ты стал для меня таким же, одним-единственным, который, зная меня настоящего, полюбил меня только сильнее.       — Лайт, что ты… — и без того ошеломлённый Рюдзаки вновь осёкся, когда свободная ладонь юноши легла на его живот, притягивая ближе к стоящему позади.       — Я тоже. Ты никогда не притворялся, чтобы быть лучшим. Ты эксцентричен, все взгляды направлены в твою сторону, и я не стал исключением. Но ты, ты не смотрел ни на кого, кроме меня, — рука Ягами постепенно переместилась на грудную клетку учителя, а сам он уткнулся подбородком в его острое плечо, — Я сходил с ума от скуки. Честное слово, если бы ты не появился в моей жизни, я бы без шуток убил кого-нибудь.       Рюдзаки содрогнулся то ли из-за последней фразы, то ли из-за того, что чужая рука задела чувствительное место. Быть может, от всего сразу. Мурашки рассыпались по телу гусиной кожей, и с губ сорвался прерывистый вздох.       — А ты решил поиграть со мной. Ты ведь тоже любишь сложности, как и я. Я люблю всё сложное в тебе: твои спутанные волосы, которые я бы тщательно промывал и распутывал по прядке, твою помятую одежду, которую я бы стирал каждую неделю и гладил бы до стерильности, пока ты ждал бы меня на кровати в моей футболке за неимением сменной одежды, твою любовь к халатам, которых я бы скупил тебе такое количество, какое только захочешь, твои глаза, в которых я готов зажигать свет каждый день самыми различными способами, твой гениальный мозг, ради которого я бы без страха вскрыл твою черепную коробку, чтобы изучить его наглядно… — Лайт резким движением провёл черту под числителем и стиснул в пальцах другой руки, переместившейся на шею учителя, горло последнего. — Я так много готов сделать для тебя. А ты резко перестал выказывать интерес ко мне и стал относиться ко мне так же, как и ко всем. Почему? Скажи, быть может, тебя заставили? Тебе угрожали? Если ты был вынужден так поступить, скажи сейчас об этом прямо, назови тех, кто сделал это, ведь сейчас поздно, я запер дверь, и нас никто не услышит.       Рюдзаки отчаянно замотал головой, судорожно схватившись свободной рукой за запястье ученика, который, казалось, готов был придушить его на месте.       — Нет? Тогда почему? — Ягами сильно сжал чужую ладонь и зачеркнул числа, сокращая на два, откровенно наслаждаясь последовавшим болезненным хрипом сенсея, — Вывод напрашивается сам собой. Тебе стало недостаточно моего внимания, и ты решил привлечь его игнорированием. Грёбаный ты манипулятор. Взгляни, у тебя получилось, ибо я даже пожертвовал своей репутацией, чтобы иметь вескую причину быть с тобой так долго, как это возможно. Но, в таком случае, почему ты всё ещё продолжаешь поступать со мной так, будто ты не замечаешь очевидных вещей?       Почувствовав себя на грани потери сознания от недостатка кислорода, Рюдзаки ничего не оставалось, как применить силу. Поджав губы, он вонзил острый локоть в чужой бок и, развернувшись к юноше передом, пнул его в живот так, что тот отпрянул на несколько шагов назад. Разумеется, мужчина действовал едва ли вполсилы, прекрасно понимая, какие последствия будут, если он хоть сколько-нибудь покалечит учащегося. Ягами, до этого с приглушённым вздохом схватившийся за живот, поднял потемневший взгляд с той жуткой ухмылкой, которую он уже успел продемонстрировать сегодня. Рюдзаки смотрел в ответ исподлобья, тяжело и рвано дыша:       — Ты настоящий безумец, Лайт, и это и есть единственная настоящая причина прекращения нашего контакта, — поморщившись, Рюдзаки вытер испачканную в меле ладонь о рукав халата, — Одно дело, когда из-за системы тебе приходится подстраиваться под стандарты и не всегда быть честным с окружающими, чтобы выжить. Но другое — использовать систему в свою пользу, чтобы без подозрений творить ужасные вещи. Ты не лицемер, Лайт, ты настоящий псих. Разве я мог бы в здоровом уме иметь подле себя кого-то вроде тебя?       Он оставался на месте, когда Ягами вновь сократил расстояние между ними. Настолько, что пришлось облокотиться спиной о доску. Юноша поставил руки по обе стороны от плеч учителя, визуально обрезая оставшиеся пути отхода.       — Ты несёшь какой-то бред, Рюдзаки, — едва ли не рыкнул он, — Тебе просто сложно сказать прямо о том, что я тебе наскучил, надоел, что ты хочешь выбросить и забыть меня, как ненужную игрушку. Это так? Так или нет?       — Мне жаль, что я не заметил в тебе этого раньше. Если бы я только знал наверняка, то был бы с тобой более осторожен, — хмурясь, пробормотал то ли про себя, то ли в ответ визави учитель, — Я не знал, что настолько привлекаю тебя в этом плане и значу для тебя так много. Но это сейчас не важно, потому что я не хотел и не хочу связывать себя с тобой чем-то ещё, кроме отношений «ученик-учитель».       — Инфантильная ты тварь, — с оскалом выплюнул Ягами, но в следующий момент резко смягчился в тёплой улыбке и, наклонившись близко-близко, так что Рюдзаки пришлось упереться руками в его грудь, чтобы не оказаться прижатым вполтную, и удивительно нежно коснулся сухими губами кожи за ухом. — Но, хочу сказать, это не проблема. Ты думаешь, что знаешь меня, но ты упустил один важный момент.       Пользуясь навыками, отточенными в отношениях с представительницами прекрасного пола, он ловко подцепил пальцами подбородок сенсея и прильнул ближе к его лицу, едва-едва не касаясь тонких губ своими:       — Я всегда получаю то, что хочу.       Ещё мгновение — и Рюдзаки рисковал потерять свой первый поцелуй с этим ублюдком. Не то, чтобы подобные вещи когда-то особенно волновали его, но в отношении Ягами мужчине хотелось максимально ограничить того, хотя бы в тех вещах, которые касались его самого. Повезло же оказаться в руках такого человека…       Он выдал Лайту звонкую пощёчину и вновь оттолкнул от себя. На недоуменный взор приторно-медовых глаз Рюдзаки строго взглянул своими околочёрными и засунул руки в карманы.       — Раз вызвался решить пример, то доводи дело до конца, — отчеканил учитель, не сводя с ученика ледяного взгляда, — Поднимай мел с пола и дописывай.       На удивление, Лайт, будто охваченный туманом, действительно послушался. В несколько движений рукой он дописал решение и, положив мел, отряхнул руки. Рюдзаки быстро пробежался по подробно расписанному примеру и с лёгким прищуром взглянул на правильный ответ в конце. Сволочь.       — Всё верно. Можешь идти домой. На следующих дополнительных занятиях перепишешь тест верно, а также решишь несколько заданий повышенной сложности, чтобы получить дополнительную оценку. Тебе же это в кайф, да?       — Рюдзаки-сенсей, вы всегда знали, как покорить моё сердце, — ухмыльнулся юноша, прикусив нижнюю губу, — Как это у вас получается?       — Вон отсюда, — бесцветно ответил Рюдзаки и устало прикрыл глаза.       — Прежде чем уйти, хочу напомнить, что вам не следовало бы распространяться о случившемся, — Ягами принялся собирать сумку, — Я всегда могу сказать, что это вы всё подстроили и соблазнили меня.       — Если так случится, ты меня больше никогда не увидишь, — математик принялся стирать надписи на доске.       — Будет прискорбно. Впрочем, почему вы так уверены, что я не могу найти новый объект обожания вместо вас?       — Я был бы счастлив, будь это действительно так, — тяжёлый вздох.       Рюдзаки был готов поклясться, что, стоя спиной, почувствовал на себе пристальный взгляд и широкую ухмылку.       — И всё же, помяните мои слова, — раздалось со стороны двери через пару минут, — Насчёт моих желаний. Однажды я обязательно распутаю бардак на вашей голове.       Когда учитель обернулся, то обнаружил себя единственным присутствующим в классе. Вздохнув не то от усталости, не то от облегчения, он неспешно собрал вещи, выключил свет, погружаясь в приятную полутьму. Рюдзаки дал себе время, чтобы прийти в себя. Он постоял в тишине и темноте некоторое время, облокотившись об одну из парт возле окна, вдыхая прохладный вечерний воздух. Где-то в кармане пальто завалялись леденцы, и эта маленькая находка пролилась по телу приятным теплом, словно бы вместо цветастых конфет оказались монетки в несколько йен. На вид будто стеклянные леденцы без промедлений поочерёдно отправились в рот.       Уходя, он случайно наткнулся на кусочек того самого многострадального мела. Подцепив его двумя пальцами, Рюдзаки прошёл в сторону выхода, выбросил мел в урну возле двери и покинул класс.