Light in your eyes

***

Когда Микки очнулся в первый раз, он даже этого не понял. В голове как будто открыли завод по производству сахарной ваты, и грань между сном и реальностью неожиданно стала слишком зыбкой. Во второй раз он тоже разобрался не сразу: только зудящая боль в ноге подсказала, что он больше не в царстве Морфея. Вокруг было темно, как в заднице дракона, и Микки лишь по стойкому запаху лекарств и шуму в отдалении догадался, что угодил прямиком в больничку и похоже даже не в тюремный лазарет, а в нормальную, человеческую. Он заворочался, закряхтел и тут же заработал окрик от дежурящего в палате конвойного. Так Микки узнал, что свет не горит не в комнате, а внутри его черепушки. Подоспевший врач — судя по голосу, ещё совсем зелёный — балакал что-то про корковую слепоту от травмы затылочной доли, необходимость операции и ещё какую-то ебалу, к которой Микки быстро потерял интерес, потому что ему принесли опупенный витаминный коктейльчик. Вы не подумайте, что Милковичу было до фени, что он в одночасье превратился в гребаного Стика , просто ему тут кстати припомнились события, предваряющие его попадание сюда, и, знаете, счастьем было, что он вообще ещё мог руками-ногами двигать. Пришедшему копу Микки, конечно, сказал, что не помнит, как заработал травму головы, парочку вывихов и вдобавок россыпь жутких кровоподтёков по всему телу. Жизнь научила его, что стражи закона всегда все только портят — не стоит даже и связываться. На самом же деле Милкович мог восстановить в своем покореженном мозгу каждую гнусную деталь: как четверо новеньких утырков из банды Косого Хью зажали его в душевой, как, трусливо поджав хвосты, съебали Назир и Мэл...Ладно, от Назира Микки всегда подобного ожидал, но Мэла бы без его помощи ещё в первый день по кругу пустили, вот тебе и вся благодарность, бля. Может, Микки и хотел бы забыть, как приближались к нему голому и отвратительно беззащитному ухмыляющиеся бугаи, как мяли через робы свои причиндалы, как сально шутили, приговаривая, что сделают с ним в ближайшие пару часов...да хули такое забудешь. Прекрасно помнил он и как загорелась в нем дикая звериная ярость и даже не на то, что его сейчас собирались оприходовать во все дыры. В конце концов, Микки был мальчиком взрослым и мог бы стерпеть насильственное проникновение...или, скорее, проникновения. Гораздо хуже было то, что неизбежно бы шло за ними. Милкович, блядь, полтора года угрохал на то, чтобы заработать себе на зоне авторитет. Он каждый день играл в ебаную игру без правил на выживание, и все для чего — чтобы его в момент опустили какие-то шкафоподобные уебки?! Теперь вся его кровью и потом выпестованная репутация скатится в огромную пизду, и уже завтра он проснется у параши. Конечно, Микки понимал, что у него нет ни единого шанса против четверых здоровенных чернокожих лбов, каждый из которых был больше его чуть ли не вдвое, но не собирался сдаваться без боя. К сожалению для него, ублюдков это только завело ещё сильнее. Милкович дрался как в последний раз, но все его удары свистели мимо, зато на него самого сыпались как град с небес. Не прилетало только по лицу, но радоваться этому не получалось: Микки слышал, как один из бугаев просил другого "не портить мордашку, чтобы чистенькую обкончать". Едва ли две минуты спустя его уже скрутили в бараний рог, и грубые пальцы надавили туда, где кроме него самого и Йена его никто никогда не касался. Это была совершенно неуместная и глупая в его нынешнем положении мысль, но Микки она прошила насквозь. Черт, это было единственным, что у него ещё оставалось — только так он мог чувствовать, что хоть как-то ещё принадлежал Йену, был связан с ним, а теперь получается...В последнем отчаянном порыве Микки вырвался, услышав в ответ издевательское улюлюкание, а потом споткнулся о чью-то подсечку и полетел на кафельный пол. Через секунду он почувствовал сильный удар в затылок, и все померкло. Не иначе как о железный бортик душевой приложился — хорошо ещё, что не откинулся сразу. Ну, а потом, видимо, его недонасильники пересрали и позвали церберов. Микки ещё предстояло разобраться и с Косым Хью, и с его людьми, попутавшими берега, и со своими ссыкунами-прихлебателями, но пока он вполне мог позволить себе небольшие каникулы: все равно ничего кроме лежания делать он не мог. Конечно, Милковича неслабо напрягало, что его лишили визуального сопровождения, но эскулап тараторил, что это дело поправимое, и операции такого толка хирурги как орешки щёлкают. А пока будут фиксить его башку, можно будет отдохнуть на больничной койке — ну, чем не санаторий высшего разряда? Тем более, что жрачка тут была, по сравнению с тюремной, просто огонь, да ещё и кормили пять раз в день. Валяться без дела было чутка скучновато, но, во-первых, Микки реально много спал, а во-вторых, приставленный к нему охранничек с зоны — куда, интересно, они думают, Микки может съебать в таком положении? Ему и до туалета дойти было что Эверест покорить — безостановочно смотрел бои на телефоне, и это нормально развлекало. — Я не допетрил, схуяли там нокаут взялся? Шел, кажется, четвертый день его пребывания в больничке, и они с Дэвидсоном — так звали его нечаянного сторожа — даже достигли какого-то взаимопонимания. — Я тебе сурдопереводчик, что ли? Заткнись и не мешай смотреть. — Сурдопереводчик для глухих, а не слепых. — Поговори мне ещё, и я тебя к койке ремнями пристегну! Микки послушно заткнулся. — Коннор сабмишном его шандарахнул, — прозвучало едва ли через минуту. Милкович одобрительно присвистнул. Интересно: долго ещё до ланча? Спрашивать у охранника снова не хотелось — так реально психанет и наденет наушники ещё. Ленивое течение мыслей прерывал звук распахнувшейся двери, и в палату вошли, судя по топоту, сразу несколько человек. Дэвидсон вскочил со своего места — что было странно, — но задуматься об этом Микки не успел. — Как продвигается лечение заключенного? — проскрипел незнакомый голос. Пахнуло кислой капустой — запах тюряги. Сам начальник колонии к нему пожаловал, что ли? — Па-пациент стабилен, — запинаясь ответил его докторишка. — Сейчас ожидаем очереди на операцию. — Какую ещё операцию? — воскликнул третий голос, который Микки с недовольством узнал — Мендельс, начальник отдела по воспитательной работе с осужденными — тот ещё мудачина. — На глаза, — пискнул его врач, нервно сглотнув. — для устранения корковой слепоты. — Это разве входит в перечень страховых операций? — усомнился начальник. — Нет, но это единственный путь быстро восстановить зрение...— задушено пробормотал доктор, а Микки похолодел. — Мальчик, ты когда ординатуру закончил, вчера? — насмешливо прогундосил Мендельс. — Ты ему из своего кармана за операцию платить будешь? — Но мне сказали, что все расходы покрывает госстраховка... — Она покрывает расходы на операции жизненной важности, — рявкнул на него начальник. — Дыру там зашить или аппендикс вырезать. Ты думаешь, налогоплательщики на пластику носа, что ли, зэкам скидываются? — Нет, но... — совсем уже невнятно промямлил врач. — Никто ему не оплатит ковыряние в черепе, не будь дураком, — припечатал Мендельс, а у Микки во рту как будто что-то скисло: они же не могут в самом деле... Однако скоро выяснилось, что очень даже могут. Тюремщики вызвали в палату заведующего отделением, который прикрикнул на полуобморочного врачонку и подтвердил, что никакая дорогостоящая операция Микки не светит, а значит, его реально собираются отправить назад на зону в таком состоянии — слепого и беззащитного, как новорожденного котенка. Милкович умом понимал, что возмущаться, требовать и просить абсолютно бесполезно, но накатывающая волнами паника нахуй заглушила невнятный голос разума. — Стойте, бля, вы не можете оставить все так! — заорал он, вскидываясь с койки, и тут же ощутил болезненный тычок в грудь, без слов говорящий, что выеживаться ему не пристало. — Ещё бы тут какому-то уголовнику рассуждать, что мы можем, а что нет, — фыркнул Мендельс. — Я, бля, не вижу нихера! — У нас уже бывали слепые заключённые, — проскрипел начальник тюрьмы. — Ничего, свое отмотали. Микки с отключившимся нахер чувством самосохранения собирался возразить что-то ещё, но тут завотделением неожиданно его перебил. — Батюшки, Санчес, а что это у нас тут на снимке? Вот это пятно? Микки услышал шорох страниц, колыхание пластика, а затем блеющий голос его врачонки: — Я-я решил, что это погрешность аппарата... — Непохоже, — цокнул старший врач. — А похоже это на патологию глазного нерва. Санчес, вы сегодня меня страшно огорчаете... — И что это значит? — выплюнул Микки. — Не дерзи тут, — прикрикнул на него Мендельс. — Значит, что даже если бы мы могли бы сделать Вам операцию, мистер...эм, — снова шорох страниц, — Милкович, то в ней все равно бы не было никакого смысла. — То есть эта хуйня неизлечима? — уточнил Микки с хрипом. А только что ему казалось, что ситуация хуже уже стать не может... — Явно не в нашей больнице, — отрубил врач. — И вряд ли даже в этом штате. Может, только в Массачусетской или уже где-нибудь в Швейцарии, но шанс очень невелик. — Пха, да, наверное, за такое удовольствие даже продажей почек всех его родных расплатиться бы не вышло, — вставил бесячий Мендельс, и врач согласно хмыкнул в ответ. — При травмах головного мозга подобного толка всегда допускается возможность саморегенерации при правильной терапии...Но в Вашем случае я бы на это рассчитывать не стал, — припечатал завотделением, убивая последнюю надежду Микки. — Короче, здесь решили. Выписывайте его, — подытожил начальник тюрьмы и подавил громкое рыгание. — Что-то капуста сегодня была не очень, — пожаловался он. — Санчес, идите готовьте документы на выписку, — распорядился врач, и по звуку шагов стало понятно, что все четверо посетителей, мгновенно потеряв к Микки всяческий интерес, устремились к выходу. Как будто это не они, бля, только что подписали ему смертный приговор. И вот тогда Милковича накрыло. Если бы он был чуть более подкован в психиатрии, то назвал бы это панической атакой, но в тот момент ему явно было не до терминологии: дыхание перехватило, сердце готово было выскочить из груди, и его самого будто поглощала засасывающая черная пустота. Наверное, ему что-то вкололи, потому что следующее, что Микки осознал — он лежал до подбородка накрытый простынёй, а за окном возмущённо чирикали воробьи. Мысли плыли в голове медленно и лениво, как беременные бегемоты, и Микки понадобилось какое-то время, чтобы все вспомнить, а затем и, уже спокойно, без истерики осознать, что он в полной, непроходимой заднице. Не нужно быть семи пядей, чтобы осознать, что в тюрьме его никто защищать не будет, так что Микки становился охуеть какой легкой мишенью. Любое ссыкло могло подойти и плюнуть ему в баланду или присунуть в любую дырку, и Милкович нихера не сможет с этим сделать. По сути он превращался в безотказную резиновую куклу и не только для утырков из банды Косого Хью, а для всей тюряги без исключения. Надеяться, что из зэков за него кто-то заступится было как ждать снега посреди раскаленного августовского Чикаго, а охранники разве что только присоединятся к общему веселью. Красочные картинки из его будущей жизни каруселью пронеслись у Микки в мозгу и легче от того, что ему хотя бы не доведётся этого видеть, нихуя не становилось. И тогда, смирно лёжа на крахмальной простыне, Милкович для себя решил: нихера этого не будет. Он не станет слепой тюремной шлюхой. Не бывать этому. А значит вариантов было не так уж и много. — Я знаю, ты проснулся уже, — прокряхтел Дэвидсон со своего стула. Микки промычал что-то в ответ, не видя смысла притворяться спящим. — Ну ты псих, конечно, — хмыкнул надзиратель с нервным смешком. — Тебя два медбрата только скрутить смогли. — Не каждый день узнаешь такие веселые новости, — прохрипел Микки сквозь спазмы в пересохшем горле. Рукой он нащупал на тумбочке стакан и отпил из него, вылив на себя чуть ли не половину. — Не буду спорить, ты реально охуеть в какой жопе, мужик, — крякнул Дэвидсон, и Микки услышал, как он теребит какую-то бумажку в руках. Бля, а может, это шанс. — Слушай, у меня есть деньги, — облизнув губы, выдохнул Милкович очевидную ложь. — Если... — Нихуя у тебя нет, — отбрил конвойный. — Иначе пятнашку бы не мотал. Я глянул твое дело: выеденного яйца не стоит, для толкового адвоката тебя на три года и условку вытянуть было б как два пальца обоссать. — У меня есть братья и сестра, — проговорил Микки быстро. — Они могут помочь. Прислать бабок и вообще... — Что ж тогда не помогли? — протянул Дэвидсон с усмешкой, но ответить Милковичу не дал. — И даже если бы оно было так, я нихуя сделать не могу. Тут вся больница в наших — одного авторитета зоновского сюда определили. Ты ж не думаешь, правда, что сам Майер с Мендельсом только ради твоей слепой задницы притаскивались? Здесь сейчас круче, чем в Пентагоне, блоха не проскочит, не то что ты. Микки тяжело перевел дух. И без того скудный перечень его вариантов сократился до одного пункта. — Ты можешь достать мне что-нибудь? — пробормотал он, закрыв незрячие глаза. — Что-нибудь — что? — Транки позабористее. Чтобы лошади хватило откинуться. Дэвидсон неверяще выдохнул, но быстро опомнился: — Чтобы меня за убийство закатали? — воскликнул он чуть давшим петуха голосом. — Ты норм мужик, но я ради упокоения твоей туши своей рисковать не буду. — А если я...сам? — с хера ли голос так хрипит? — Эскулапы распорядились у тебя из палаты все лезвия и ножницы убрать, — бросил Дэвидсон и нервно кашлянул. — Слушай, ты меня неправильно не пойми, но тебя ж на зоне никто убивать не собирается. Ага, не собираются, если случайно не переусердствуют...Тело Микки прошила бесконтрольная дрожь, что не укрылось от внимания его надзорщика. — Я понимаю, что перспективы так себе, но тебе разве не должно быть проще? — неловко и непонятно спросил Дэвидсон, не делая вид, что не понимает, в кого Микки превратится в колонии. — Проще, чем?... — Ну, чем обычным парням. Судя по твоей татушке на сердце, тебе игры с очком должны по нраву быть, — обронил он без враждебности. Микки машинально погладил рукой имя на груди. Йен...нет, сейчас думать о нем Микки не будет. — Это был один парень, — сказал он тихо, непонятно зачем испытывая потребность объяснить. — Всегда только один. И в сердце, и в заднице, сука — вот такая саутсайдовская романтика. — М, — отозвался охранник. На минуту в палате повисла тишина, а потом Дэвидсон все же спросил: — Он?.. — На воле. У него все хорошо, — предательское "без меня", чуть не сорвалось следом, но Микки удержался. От Игги он знал, что Йен все ещё жил в старом Галлагеровском доме, ходил "в уебанской форме", работал "на какой-то скучной государственной залупе" и "котелок у него вроде не тёк". Про хахалей Микки не спрашивал, но вокруг Рыжего парни всегда табунами вились — как пить дать, не гоняет там лысого в одиночестве. — Ты его не назвал среди людей, которые могут с баблом помочь, — проницательно заметил вертухай. Микки промолчал. — Тебе конвой на зону на вечер послезавтра заказали, — резко сменил тему Дэвидсон. — Я не вернусь, — уверенно проговорил Микки, облизывая губу. Если бы только у него было за что терпеть, может, он бы и думал иначе. А так...Какой смысл через несколько лет выходить из тюряги потрёпанной давалкой — и то если повезёт выйти вообще, — чтобы до конца своих тусклых дней сидеть дома на шее у своих дохуя сердечных родственников? Если он уже никогда не увидит света, зачем продолжать сидеть в темноте? — Я разуваюсь, когда тут долго сижу, — вдруг ляпнул Дэвидсон. Микки нахмурился: — И нахуя мне об этом знать? — А ботинки под креслом оставляю, — как ни в чем не бывало продолжил охранник. И чтобы до Микки окончательно дошло, добавил, — со шнурками. О. — И иногда могу прям в шлепках в коридор выйти. Ну знаешь, как скучно тут сидеть бывает. Микки заторможенно кивнул. — А там и с коллегами можно словечком перекинуться, — тянул свое Дэвидсон. — Все равно ж увижу, если ты из палаты сдриснуть попробуешь. — Послезавтра вечером, да? — уточнил Микки, приняв решение. — Ага, — бросил Дэвидсон. — А пока давай глянем, как Чендлер Фергюсона о ринг размазал, — и включил бой. Микки никогда не думал, что будет испытывать чувство благодарности к зоновскому церберу. Вначале Микки казалось, что отпущенных двух дней ему будет мало. Как там в сопливых сериальчиках говорят? Каждый миг захочется растянуть в вечность? Хуйня полная. Микки нечего было терять и тянуть было нечего, а мариноваться внутри своей черпушки с каждым часом становилось все муторнее. Под конец дня даже блеснула мысль положенный срок не выжидать — может, только напоследок второго ужина дождаться, там должны вроде принести шоколадное суфле, а Микки всегда любил сладкое. Прощаться ни с кем Милкович не стал. С братьями и, тем более, отцом он говорить не хотел, а Мэнди решил не пугать: вдруг ещё вякнет что-то не то, она всполошится, наворотит хуйни...Ей и так в ближайшее время несладко придется. Мелькнула шальная мысль попросить Дэвидсона по придуманному поводу набрать Йена, чтобы просто послушать его голос — чего стесняться перед чуваком, который увидит тебя синющего, со шнурками вокруг шеи, верно? Но в итоге от этой идеи Микки тоже отказался: она отдавала слишком уж гнилостным отчаяньем, а у Милковича, хоть он и был уже наполовину мертвецом, какая-то гордость все же была. В голову лезли непрошенные мыслишки: а расстроится ли Йен, когда узнает о нём? Самая темная часть Микки и правда хотела, чтобы Галлагеру было плохо, чтобы он пожалел...обо всем, но Милкович быстро этот противный голосок заткнул. Потому что на деле ничего он не желал больше, чем того, чтобы Йен был в порядке, стабилен и счастлив. И потому, даже зная, что это почти невозможно, он все равно надеялся, что рыжик о его бесславной кончине не узнает, а если и узнает, то лет этак через десять. Он даже представлял себе, как это могло бы произойти: огромный дом с хитровыебанным камином, на котором бы толпились всякие всрато-милые семейные фотки, какого-нибудь красавчика-мулата с крепкой задницей и двоих, нет, троих маленьких спиногрызов. И Йен, весь такой подкаченный, с бородой — или просто щетиной? — и своими сверкающими зелёными глазищами обнимал бы приехавшую в гости Мэнди, они бы смеялись, пили дорогущее вино из пыльных бутылок и вспоминали такой далёкий от них Саутсайд. И Йен бы спросил, так, между делом: "а как там Микки, вышел уже?". И Мэнди бы с чуть потухшей улыбкой ответила: "да он самовыпилился ещё лет десять назад". И Йен бы на минуту помрачнел, а через три уже бы об этом забыл. Оно и правильно: это ж Галлагер из них двоих всегда мечтателем был, любил придумывать, кем они будут через пару лет, где будут жить, чем заниматься....Микки же слушать эти рассусоливания не любил: знал, что не для него, саутсайдовского мусора, все эти заоблачные фантазии о счастливой жизни — так какой смысл кормить себя пустыми надеждами, чтобы потом разочароваться? Но Йен из другого теста был, у него планы были какие-то, мечты, он реально мог добиться лучшей жизни, в то время как Микки до конца дней суждено было вариться в том же дерьме. Йен тогда этого всего не понимал, злился, что Микки его совместные мечты не поддерживает, но посмотрите-ка, где они сейчас: у одного впереди ещё целая жизнь, а у второго — только двое суток, мрак и шнурки тюремного охранника. Главное теперь, чтобы и Рыжий это понял, чтобы вперёд смотрел, а не на Микки и его тупую смерть оглядывался. Если у Галлагера из-за этого резьба слетит, Мик себя и с того света — если он существует, конечно — не простит. Сквозь шум собственных мыслей Микки все же умудрился уловить, что Дэвидсон ушлепал в коридор, поэтому, когда снова открылась дверь, он и ухом не повел. Но охранник не спешил плюхаться в свое кресло и вообще как будто замер у входа. Микки напрягся и навострил уши, но ничего кроме едва заметного шороха одежды не услышал. Милковичу вдруг стало не по себе, и он уже был открыт рот, чтобы бросить что-то резкое, но таинственный визитёр его опередил. — Хэй, — хриплым, до дрожи знакомым голосом прошелестела темнота, и Микки показалось, что у него остановилось сердце.