Джаспер Вольт. Второй шанс для Гарри Поттера.

Сменяя день, ночная тень

Несёт минуты облегченья.

Но и во сне, сознание мне

Терзают страшные мученья.

— "Лишь страх и боль — такую роль,

Судьба и жизнь тебе пророчат,

И боль и страх в твоих глазах" —

Старик безумствуя хохочет.

(Джаспер Вольт)

Холодный металл цепи мерзко обжигает обнажённую кожу груди и живота. Чёртова цепь, как вампир, поглощает тепло, но не нагревается ни на градус. Шею жёстко сдавливает широкий кожаный ошейник, мешая свободно дышать. Чёрный, с короткими металлическими шипами, как у собаки. Мне уже давно плевать, это сейчас последнее, что может задеть мою гордость. Гордость... Это слово вызывает короткий смешок, я с трудом поворачиваю голову и сплёвываю кровь на дощатый, грубо сколоченный пол моей камеры. Порванные, разбитые в кровавое месиво губы привычно отдаются режущей болью, меня снова мутит. Как же больно, черт! Интересно, время вообще идёт в этой комнате? Я точно знаю, что оно течёт медленно, тягуче, как патока, но только когда я один, отдыхаю от очередного сеанса "общения" с моими друзьями. Я когда-то был на школьной экскурсии в стеклодувной мастерской, и время здесь как стекло. Раскаленное, текучее и очень вязкое, оно медленно тянется, истончается и мгновенно застывает, становится твёрдым, неподвижным и хрупким, стоит лишь моим мучителям пересечь порог пыточной. В ушах шумит, но я всё равно какого-то чёрта очень отчётливо слышу неторопливые шаги старика. Страх. Он снова сковывает внутренности холодными щупальцами, заставляя сердце колотиться, как пойманная птица в клетке. Периодически мне кажется, что я слишком устал бояться, чтобы испытывать хоть что-то, но каждый раз мне дико, безумно страшно, когда этот человек подходит ко мне. С трудом отворачиваю тяжёлую, будто налитую свинцом голову. Не смотреть, только не смотреть. Пожалуйста, не хочу! Крепко-крепко зажмуриваю глаза, до разноцветных клякс, вспыхивающих в непроглядной темноте, но всё равно будто наяву вижу яркие, совсем не старческие голубые глаза, внимательно глядящие поверх нелепых узких очков-половинок. Страшно, Мерлин, как же страшно! С хриплым свистом втягиваю воздух, лёгкие горят от пыточных проклятий. Он стоит рядом, я не вижу, но совершенно точно знаю это, левая кисть расслабленно лежит поверх правой, слегка обхватывая её, правая же легко поигрывает палочкой со странными, похожими на луковицы, утолщениями. — Гарри, ну не упрямься, мальчик мой, — от фальшивой заботы в ненавистном голосе начинает ощутимо потряхивать. Ласковые интонации настолько не вписываются в ситуацию, что измученный мозг просто отказывается обрабатывать информацию. Мне кажется, что я сошёл с ума, и всё это просто плод моего воспалённого воображения. Он действительно верит, что поступает правильно? — Это для твоего же блага, мальчик мой... — И мне становится обидно. Безумно обидно не от того, что они со мной делают, не за долгие недели нечеловеческой боли, унижений, а именно от этих слов, что это нужно мне самому, что так нужно для меня. Обидно просто до какого-то невероятного, всепоглощающего отчаяния. И я снова реву. Как ребёнок, захлёбываясь собственными слезами, пытаясь рыданиями заглушить смех рыжих уродов, стоящих в стороне. Потому что от этого смеха становится ещё больнее. А потом мой мир разбивается на куски в очередной раз. Потому что Дамблдор опускается на колени возле меня и ласково прикасается к моим волосам. Гладит, нежно, как ребёнка, пытаясь утешить, успокоить. Мозг в очередной раз не выдерживает сюрреалистичности происходящего, и я замолкаю, забыв как дышать. Я четко осознаю всё, но какого-то хрена мне хочется прижаться к ногам старика, отдаться этой странной ласке. Отчаянье снова затапливает меня чёрной, масляной вязкостью, и я кристально ясно понимаю, что схожу с ума. Внутри что-то ломается с тихим хрустом, и я поднимаю глаза на Дамблдора. Я выгорел изнутри. Мне теперь всё равно. Безразлично смотрю на его довольную улыбку и слегка поворачиваю голову, чтобы ему было удобнее меня гладить. — Умница, Гарри, — тихо произносит он, — а теперь убери щит, я должен узнать, о чём вы говорили с Томом. Нет у меня никакого щита, в окклюменции я безнадёжен, Снейп подтвердит. Снейп. Странно, я ненавидел его. Почему? Нормальный мужик, да саркастичный, язвительный, зато он никогда не скрывал своего отношения к человеку. Наверное, для меня это был лишь ответ на его ненависть ко мне. А была ли она? Если подумать, с чего я вообще взял, что он относится ко мне как-то иначе, чем к остальным. Профессор всех не любит. Наказывал, баллы снимал. Ну так причин для этого было более чем достаточно. Вот мышь летучая, умеет же расположить к себе! Я усмехаюсь. И тут же выгибаюсь от нестерпимой боли. Как ещё хребет себе не сломал, такие номера акробатические исполняя, как-то отстранёно думаю я. На этот раз всё иначе. Боль не стала слабее, но она и не выметает начисто мысли из разрывающейся на части головы, оставляя лишь бьющее набатом "пожалуйстапожалуйстапожалуйста". Сегодня я смотрю на это всё будто со стороны. Мне так же мучительно, нестерпимо больно, но я отрешённо размышляю о том, что, кажется, старик снова облажался. Он сломал меня, но щит на моих воспоминаниях существует совершенно независимо от моей воли. Если бы из моей глотки не рвался отчаянный крик, я бы, наверное, посмеялся. Дамблдор отменяет легилименс и яростно бьёт меня по щеке. Медленно поднимается, делает шаг назад и вновь направляет палочку на меня. — Круцио! — шипит он не хуже Волдеморта, и я вижу, как горят его светящиеся злобой голубые глаза. Снова кричу, срывая горло, отчаянно царапая деревянный пол сломанными пальцами. Проходит, наверное, вечность, прежде чем он отводит палочку в сторону и совершенно по-маглловски бьёт ногой мне по лицу. — Виктор, займись, — бросает старик, разворачиваясь и быстро покидая камеру. Я знаю, что будет дальше. Крам выписывает палочкой сложные фигуры лечащих заклятий, спаивает мне с десяток зелий и, наложив очищающие, тоже уходит. Следующие несколько часов самые мерзкие, чёртовым Уизли нужно развлечься. Но сегодня всё идёт не так. Близнецы, Билл и Чарли как обычно сидят за столом, потребляя дешёвый огневиски, это значит, что у меня есть полчаса, чтобы подремать. Отползаю к тонкому полосатому матрасу и со стоном вытягиваюсь во весь рост. Воспалённый мозг с радостью отключается, и я проваливаюсь в темноту. Кто-то резко дёргает за цепь, и я хриплю от боли, цепляясь только что зажившими пальцами за ошейник в тщетной попытке ослабить давление на горло. Началось. Билл присаживается возле меня на корточки и, хватая за волосы сильно, до хруста в шее, оттягивает голову назад. — Соскучился, малыш? — смеётся он, — Мы вот очень скучали, правда, парни? От него несёт виски и потом. Он пьян. Страх снова накатывает, парализует, заставляя подчиняться каждому движению мучителя. — Давай-ка на колени, Гарри, ты ведь хочешь поблагодарить нас за заботу? Они снова смеются, гулко, отвратительно, мерзко. А я опять начинаю плакать. Но сегодня всё идёт не так. Дверь распахивается, и я, слепо щурясь, пытаюсь разглядеть странный предмет, вплывающий по воздуху в камеру. Следом появляется Дамблдор, взмахом палочки опуская это нечто на пол недалеко от меня, и я с ужасом понимаю, что это связанный магическими верёвками Рон. В шоке вскидываю глаза на улыбающегося директора и вижу, как следом входит Тонкс, левитируя перед собой Герми. Вскинувшихся Уизли Дамблдор останавливает успокаивающим взмахом руки. — Всё гораздо хуже, чем мы думали, друзья мои, — скорбно качая головой, говорит он, — Волдеморт развратил не только сердце Гарри, но и его друзей. Мы с Нимфодорой поймали их совершенно случайно, крадущихся сюда под мантией невидимкой. Они шпионили за нами и собирались освободить мистера Поттера. Они не предали меня! Рон, Герми, родные мои! Зачем, зачем вы сюда полезли... А дальше начинается ад. Смотреть на страдания других оказывается гораздо больнее, чем самому переживать их. "О, есть ли мука тяжелей, чем мука о другом..." Я рвусь с цепи как пёс, проклиная их всех, я умоляю, прошу стереть моим друзьям память и отпустить, я согласен поклясться Дамблдору в верности, если он сделает это, я унижаюсь, готовый целовать им ноги. Рон с Герми смотрят на меня с ужасом. А мне плевать, потому что я знаю, что будет после того, как этим тварям надоест круцио. Плевать, как я выгляжу, ребята не должны узнать, что это такое, они не заслужили! Они же совсем дети... Дамблдор смеётся, от этого доброго, тёплого смеха мне становится жутко. А, когда по его знаку Герми тащат на стол, я ору. Отчаянно, страшно, срывая в очередной раз голос. Резко сажусь на кровати, в ушах ещё звенит собственный крик. Горло саднит, я кричал не только там, во сне, я кричал по-настоящему, не просыпаясь. Я весь мокрый от слёз и пота, меня снова тошнит. Руки колотятся, как в лихорадке, я пытаюсь выпутаться из собравшегося вокруг меня узлом одеяла, но со стоном валюсь на кровать. По щекам продолжают бежать слезы, а я борюсь с подступающей тошнотой, сползая на пол на непослушных руках. Мне очень плохо. Дверь с грохотом распахивается, и в палату врываются люди. Я инстинктивно забиваюсь в угол, мне так страшно. В голове бьётся знакомое до боли "пожалуйстапожалуйста", и я с ужасом смотрю сквозь дрожащие пальцы на подбегающих врачей. Врачи! Меня затапливает облегчение, и я начинаю громко всхлипывать. — Джаспер, малыш, всё хорошо, это просто сон, — молоденькая медсестра просто садится на пол рядом со мной и нежно обнимает. А я не могу остановиться, я плачу, вцепившись онемевшими пальцами в рукав её нежно голубого халата, уткнувшись лицом в собственные коленки. Девушка гладит меня по голове, говорит всякие нежные глупости и что теперь всё будет хорошо. Я верю, потихоньку успокаиваюсь, позволяю ей перенести меня в постель, но рукав так и не отпускаю. Она и не возражает, садится рядом и ласково вытирает мне слезы. И я, наревевшись, засыпаю. Тот день... Тогда всё пошло не так. То ли Билл повредил ошейник, когда резко дёрнул за цепь, то ли в моём теле действительно было столько магии, что подавляющие руны не выдержали, но он вдруг лопнул, стрельнув стальными шипами во все стороны, а вокруг меня завихрился смерч. Я видел, как раскидывает, словно кегли, рыжих ублюдков, как неестественно изгибается резко, под прямым углом, спина старика, и его, словно тряпичную куклу, бросает о стену. Как Тонкс впечатывает в потолок, по которому идут трещины. Затем жуткий грохот и темнота. Очнулся я уже здесь, в маггловской детской больнице, весь увешанный датчиками, с бьющейся в голове странной мыслью "второй шанс". Потом уже я узнал, что я сирота, зовут меня Джаспер Вольт, и я уже два с половиной месяца лежал в коме, после некоего "неприятного случая" в приюте. А ещё, как выяснилось, у меня амнезия. Я не помню ни минуты из жизни Джаспера, зато помню ту, другую, которую предпочёл бы забыть. Первый месяц я слишком слаб даже для разговоров, и это, вероятно, спасает меня от психиатрической клиники. Я не могу говорить, но как губка впитываю информацию, слушая разговоры врачей и медсестричек, радио, звуки которого отчётливо доносятся из распахнутого окна. И тогда меня ещё не мучают ночные кошмары. Узнаю, что мне восемь лет, и я почти год проучился в начальной школе, что у меня зелёные глаза (привет из прошлого), и мягкие, вьющиеся каштановые волосы (как у Герми?), сейчас они очень короткие, их пришлось сбрить перед операцией, но, когда они отрастут, я ахну. По заверениям той медсестры, что успокаивала меня. А ещё я знаю, что меня не отправят обратно в приют, хоть обычно при амнезии знакомая обстановка лучше. Что будет дальше со мной, она не знает, но точно всё будет хорошо. О произошедшем в приюте мне не говорят, только то, что я повздорил с ребятами и упал с лестницы. Но когда врачи думают, что я сплю, мне удаётся услышать интересный разговор. О том, как они и не надеялись, что я вообще очнусь, и что амнезия для меня — благословение. А ещё, что Ника — совсем молоденькая медсестричка, лишь недавно окончившая учебное заведение, хочет меня усыновить, собирает документы, но у неё проблемы с финансовым положением. И ей не нужно было ехать тогда с бригадой скорой помощи, в пору теперь самой к мозгоправу ходить. Она подолгу сидела над моей бессознательной тушкой, увешанной проводами и датчиками, плакала. Видимо, я не просто упал с лестницы. Но мне абсолютно плевать. Я будто выгорел изнутри, я не живу, просто существую. А оживаю я лишь теперь, спустя месяц, и только по ночам, ревя в подушку после очередного кошмара. Вот тогда я чувствую, я живу. А жить не хочется, существование куда лучше. И, тем не менее, я довольно быстро иду на поправку. Спустя несколько недель мне разрешают вставать, и я делаю первые неуверенные шаги, опираясь на мягкую ладошку Ники. Ноги совсем не слушаются, я падаю, меня ловят и возвращают в постель. Утешают, говорят, что я молодец, это только первая попытка, через месяц я буду бегать. А мне всё равно. Рассматриваю милых толстощёких мишек на постельном белье, у них очень глупые улыбки и немного безумные глаза, но это не портит их. Интересно, такое бельё у всех детей в больнице? Почему-то думаю, что его могла принести из дома Ника. И в этот момент я чувствую укол. Где-то глубоко в груди, там, где у обычных людей сердце. А у меня, наверное, пустота. Его там нет, оно вырвалось на свободу, превращаясь в ревущий смерч, разбрасывающий долбаных Уизли по углам пыточной. А после утихло навсегда под обломками каменных сводов моей камеры. Но почему тогда мне сейчас так больно? Грудь простреливает с каждым вдохом, и я сажусь на кровати в надежде, что положение тела изменит это. Со свистом коротко втягиваю воздух сквозь судорожно сжатые зубы и валюсь обратно на подушку. Слышу, как сквозь вату, крики врачей, кто-то хватает мою руку, и я с удивлением вижу, насколько она белая, по сравнению с рукой доктора. Появляется тошнота, палата кружится вокруг меня, в глазах темнеет. Но я на это не обращаю внимания, слишком поражённый одной единственной мыслью, невероятно чёткой и ясной. Я хочу жить! С этим удивительным знанием я прихожу в себя глубокой ночью, опять опутанный паутиной проводов. У меня нет сил даже пошевелиться, тело будто свинцовое, но что-то неуловимо меняется. Я рассматриваю палату, мягко освещённую неярким, тёплым светом настольной лампы. Мне уютно! И спокойно. До тех пор, пока я не начинаю обдумывать всё, что со мной произошло. Накатывает паника, и я начинаю задыхаться, но как-то резко успокаиваюсь, вспоминая о втором шансе. Холодную панику сменяет странная горечь, какая-то детская обида, с ней невозможно бороться, и я плачу. Просто тихо плачу, не меняя положения тела, не шевелясь. Слезы текут по вискам, щекотятся в коротко остриженных волосах, медленно катятся по шее и впитываются в многострадальную подушку. Я тихо вою на одной ноте, хлюпая носом, и мне безумно жалко себя. И Герми с Роном. А ещё стыдно. Я виноват в том, что с ними произошло. И в их, вероятно, смерти под обломками каменных сводов. Я шепчу, прошу у них прощения, и снова вою. Не знаю, сколько так продолжается, но под утро я засыпаю усталый, наревевшийся, осознавая, что кто-то сидит рядом и гладит по волосам, вытирает слезы и шепчет что-то успокаивающее. Ника. Не знаю, когда она пришла, но я очень ей благодарен. И когда она в очередной раз ласково гладит мою щеку, я чуть поворачиваю голову и целую эту невероятную ладошку. И улыбаюсь, тут же проваливаясь в сон. Именно после этого мне становится лучше. Не физически, на меня снова накатывает слабость, я лежу, почти не шевелясь, глотаю таблетки, мне ставят капельницы. И постоянно контролируют моё сердце. Не знаю, что с ним, но тот случай явно напугал врачей. Однако теперь я знаю, что оно у меня есть, и я хочу жить! У Ники работа, она не может быть рядом всегда, но я терпеливо жду, и мы общаемся. В основном говорит она, рассказывает сказки, истории, даже поёт песенки, но я старательно угукаю в ответ, на длинные фразы меня хватает не сразу. Я подружился со всеми своими посетителями: доктором Льюисом, доктором Грей и ещё двумя докторами, фамилий которых я не знал, с медсестрой Кэтрин, с Никой, с доброй женщиной Джиной, работающей уборщицей, и даже с весёлым парнем Майклом, который приходил и копался в оборудовании, заменяя какие-то детали. А ещё я осторожно хожу, сначала опираясь на руку Ники или Кэт, потом и просто придерживаясь за стену, в огромных количествах ем фрукты, волшебным образом появляющиеся на моей тумбочке рядом с кроватью, иногда конфеты. И от меня прячут зеркала. Я этого не понимаю, пока однажды, смотря в окно, не обращаю вдруг внимание на своё отражение. До этого момента я даже не задумывался, как я выгляжу, но теперь мне интересно! Нахожу ракурс, при котором отражение наиболее чёткое, и жадно вглядываюсь в черты собственного лица. На меня смотрит довольно симпатичный, но явно болезненый ребёнок лет пяти, но никак не восьми. На осунувшемся лице чётко выделяются большие глаза, цвет которых разобрать в тусклом отражении невозможно. Сначала я даже ничего не замечаю, но, слегка повернув голову, замираю, разглядывая изуродованное ухо, будто срезанное наполовину, и длинный, широкий шрам, тянущийся вниз по излишне тонкой шее и теряющийся где-то на плече. Горько усмехаюсь, судьба у меня такая, меченым ходить. Попытки найти нормальное зеркало в палате не увенчались успехом, и я отправился в первую самостоятельную прогулку по этажу. Искомый предмет обнаруживается в санузле, но я слишком маленький и, даже встав на носочки, с трудом созерцаю лишь короткостриженную макушку. Обидно. Меня выручает тяжёлая металлическая урна с крышкой, откидывающейся при нажатии на педаль. Пыхтя, как паровоз, я всё же пододвигаю её к умывальнику и с трудом забираюсь наверх. Шрам довольно широкий, насыщенного красно-фиолетового цвета, он тянется от самого верха правого уха, змеится по щеке и опускается по тонкой шее на плечо. Отвратительно. Выглядит отвратительно. Ухо будто кто-то кромсал тупыми ножницами, оно явно подрезано с двух сторон в очень неестественной пародии на эльфийское. Кажется, я совсем не хочу знать, что произошло в приюте! Мне хватает своих кошмаров! Не очень похоже на простое падение с лестницы... Что же теперь с этим делать? Буду отращивать волосы, очевидно. И носить шейный платок. Я невесело усмехаюсь своим мыслям. Лучше выглядеть пижоном, чем уродом! От размышлений меня отвлекает сдавленное оханье, раздавшееся со стороны двери, я резко поворачиваюсь и, конечно же, теряю равновесие. От скорой встречи с блестящим кафелем меня спасают сильные руки доктора Льюиса, успевшего подхватить мою неуклюжую тушку. Он смотрит очень внимательно, в его глазах безмерное сострадание и тепло. И от этого у меня перехватывает дыхание. Почему, почему одни люди могут быть вот такими, как док, а другие... Дамблдор, он тоже смотрел с теплом... Лицо доктора расплывается, и я понимаю, что в глазах стоят слезы. А, нет, вот они уже катятся по щекам, крупные, солёные. А самое противное, что воротник мягкой больничной рубашки сейчас опять будет мокрым, неприятно холодя и натирая шею. От этой участи вновь спасают руки дока. Он осторожно вытирает с моих щёк слезы и легонько целует в лоб. Как ребёнка. В смысле... Я и есть сейчас ребёнок, о чём периодически забываю. Льюис смотрит мне в глаза и негромко говорит. Смысл сказанного доходит не сразу, я слишком погружён в свои метания. — Он посветлеет, Джас. Станет таким же, как кожа, по цвету и тоньше гораздо. Совсем не исчезнет, но шрамы украшают мужчин! — он улыбается, немного грустно, но даже я, ребёнок, это понимаю, очень искренне, — А если ты решишь, что он тебе точно не нужен, есть такие врачи, они могут его полностью убрать. Но не сейчас, малыш. Для начала тебе нужно полностью поправиться. Я медленно киваю, заворожённый теплотой его голоса, и понимаю, что происходит нечто удивительное. Доктор Льюис, всегда собранный, серьёзный и вежливый. Не уверен, что кто-то из коллег видел его улыбку! — Вот и умничка! — он легко подхватывает меня на руки и несёт в палату. — Вот что, путешественник, не мог бы ты ставить меня в известность о новых экспедициях? Снова улыбается, и выскочившая откуда-то Кэт сбивается с шага, изумлённо глядя на коллегу. Однако тут же берёт себя в руки и, слегка опередив нас, придерживает дверь палаты. — Нашёлся, беглец, — она тоже улыбается. — Где вы его поймали, доктор? — Именно что поймал, Кэт, — Льюис укладывает меня на кровать и внимательно осматривает. — В тот самый момент, как он попытался упасть с урны на кафель в мужском санузле. Легонько щёлкает меня по носу и накрывает тонким пледом. — У меня для вас задание, молодой человек! — Он достаёт откуда-то толстенькую книжку с яркой обложкой и протягивает мне. — Изучите-ка это, а потом расскажете о своих впечатлениях. А сейчас, прошу меня извинить, мне нужно идти. Кэт, на два слова. Они выходят, дверь за ними медленно прикрывается, и я слышу тихий обеспокоенный голос доктора: — Он добрался до зеркала, Кэт. Не затрагивайте сами эту тему, но и не избегайте, если заговорит. Скажи Веронике... Голос обрывается с тихим щелчком вставшей на место двери. Я перевожу взгляд на книгу. Сказки. Сказки я ещё не читал! Большую часть времени я провожу один, теперь мне часто дарят книги, и я читаю, читаю, читаю! С каждой книгой я будто заполняю какую-то пустоту внутри, и пусть они совсем детские, мне безумно интересно. А ещё я понимаю, что я дома. Это ощущается буквально во всём, в каждом слове докторов, в улыбках медсестричек, неспешных монологах Джины, за которой я хожу тенью, пока она моет пол в палате. Лишь две вещи омрачают мою налаживающуюся жизнь. Во-первых, я с ужасом жду выписки. Я не знаю, что со мной будет, а спрашивать боюсь. И второе - сны. Видения из прошлой жизни не оставляют меня, пусть не каждую ночь, но с завидным постоянством я просыпаюсь от собственных криков, забиваюсь под одеяло, под кровать, в угол и сижу, сжавшись, обхватив колени руками, пока до воспаленного сознания не доходит, что всё закончилось, всё в прошлом. Про магию я даже не вспоминаю, пока вдруг однажды не осознаю, что моих криков по ночам никто больше не слышит. Мозговой штурм быстро выявил закономерность. Перед сном я обычно с надеждой думаю о том, что вот уж сегодня я точно не потревожу уставших медсестричек, и тихо желаю им спокойной ночи. Проверка показывает, что я прав. Полог тишины распрастроняется только на мою кровать, но стоит мне по привычке забиться в угол, на мой плач тут же кто-то прибегает. Тусклый огонёк люмоса на ладони появился сразу же, однако попытка трансфигурировать салфетку в стакан мало того что не производит никакого эффекта, так ещё и выпивает все силы. С трудом дойдя до кровати, я сразу же засыпаю. Утро наступает как-то слишком внезапно, я просыпаюсь от мягких лучей весеннего солнца, длинными полосами пробивающегося сквозь вертикальные жалюзи и мягко ложащимися на мою постель. На тумбочке стоит привычный пластиковый контейнер с таблетками, которые мне необходимо выпить после завтрака и, судя по всему, забытая медсестрой моя медицинская карта. Взгляд цепляется за дату рождения: 15.08.1980. Тысяча девятьсот восемьдесятый! Неужели... Почему я раньше даже не подумал узнать, какой год! Точнее... Я не раз слышал по радио, звуки которого постоянно доносились из открытого окна, даже в разговорах докторов, но почему-то... Не обращал внимания. Сейчас должен быть июль или уже август восемьдесят восьмого... Я волшебник. Мне придёт письмо из Хогвартса? Я в своём мире, просто вернулся во времени? Или это совсем иная реальность, где Хогвартса может даже не существовать. А Рон и Герми?! Они живы?! А они существуют здесь? А... Я? Я определённо точно уже не Гарри Поттер, но он есть? Или история течёт совсем иначе? А где я вообще? Это точно Англия... Поглощенный сотней вопросов, возникающих, словно мыльные пузыри, из ниоткуда, сам не замечаю, как вскакиваю с постели и начинаю расхаживать по палате, нервно теребя карточку в руках. Нужно всё это выяснить. Для начала моё местоположение и сегодняшнюю дату. Затем, взяв наконец-то себя в руки, спросить, что со мной будет дальше. А там видно будет... Хватит уже быть ребёнком, пора взрослеть! И я начинаю взрослеть. Для начала иду сам, без напоминаний, умываться и чистить зубы, потом делаю зарядку. В теле всё ещё слабость, но обязательный минимум я, хоть и с трудом, но выполняю. Забежавшая в палату в поисках забытой медкарты Ника удивлённо охает, застав меня за медленными приседаниями. Выгляжу я, должно быть, нелепо, с дрожащими ногами и покрасневшей от напряжения мордахой. Но она не смеётся, а лишь встревоженно спрашивает, как я себя чувствую, и, обещая скоро зайти, убегает со своей пропажей. На завтрак идти ещё рано, и я открываю подаренную Кэт тетрадь, вписываю в неё список вопросов, вырываю листочек и прячу его в книгу. Чтобы никто случайно не увидел. И потом уже иду завтракать. Разговор с Никой вышел... Нелёгким. Я в Лондоне, в детской больнице. Случай в приюте вышел резонансный, какое-то время мусолился в новостях, поэтому у меня всё самое лучшее: и отдельная палата, и за ходом моего лечения следят сверху. И именно поэтому Нике так сложно меня усыновить. Слишком много внимания. Вопрос о моём дальнейшем проживании пока остаётся открытым. Но Ника меня не бросит, будет бороться до конца! И я знаю - будет. На мой вопрос "почему?", заданный неожиданно сиплым голосом, она говорит, что любит меня, что я ей нужен, и она больше не позволит никому меня обижать. И... Я снова реву. Сначала я держусь, смотрю в сторону, часто моргаю, пытаясь справиться с непонятными мне эмоциями, но слёзы уже текут по щекам, и я всхлипываю. Я нужен... Ника обнимает меня, а я вцепляюсь в неё, как клещ, и что-то шепчу сквозь слезы. Она тоже плачет. Мне одновременно неловко и безумно приятно... Я нужен! А через неделю Ника становится счастливой-счастливой, я не понимаю почему и просто радуюсь вместе с ней. Причину я узнаю спустя пару дней, случайно подслушав разговор докторов. Материальное положение претендента на усыновление больше не является преградой, так как на моё содержание выделяют ренту аж до совершеннолетия. А необходимой жилплощадью и условиями Ника располагает. И я радуюсь, как ребёнок, наплевав на то, что по сути мне пятнадцать лет. Я очень хочу, чтобы у меня была мама! И дом. Я хочу семью... Я жил с Дурслями, это любящая семья. Они любили друг друга, а меня ненавидели. Чулан под лестницей... Лишь здесь, в больнице, я узнал, что такое счастье. Это когда тебя укладывают спать, желают спокойной ночи и самых интересных снов, а потом целуют в лоб и поправляют одеяло. Когда в голосе тепло и забота. Когда спрашивают, оставить ли ночник включённым. Прикрывают дверь тихо-тихо, и с той стороны не щёлкает навесной замок. Для счастья не нужны горы золота, достаточно быть иррационально нужным. Не для чего-то, не чтобы ты убил Тёмного Лорда, а совершенно иррационально, просто потому что тебя любят... И сейчас это счастье подошло ко мне очень близко. Однако у судьбы-злодейки на мой счёт как всегда свои планы. Я понимаю это как-то сразу, когда в понедельник утром Ника заходит в палату с привычным набором таблеток в стаканчике. Она всё так же улыбается мне и спрашивает о самочувствии, но её глаза... В них плещется отчаяние, обида. Я даже не пытаюсь вести себя, как ребёнок, беру её за руку и очень серьёзно прошу рассказать, что случилось. И Ника рассказывает. Её голос звучит очень потерянно и почему-то виновато. — У тебя есть родственники, Джаспер. И они подали заявку на усыновление. Почему только сейчас — неизвестно, но у них приоритет перед остальными. Из-за того, что хоть и довольно дальние, но это родственники. Родственники? У меня есть родственники?! Где они были до того, как на меня оформили ренту?! Мои надежды на счастливое детство рушатся, словно карточный домик! Я сам не замечаю, как вскакиваю и начинаю ходить по палате. — Не расстраивайся, малыш, — Нику саму впору утешать, но она пытается подбодрить меня. — Это хорошие люди, и у них есть дети. У тебя будут братик и сестричка! Она улыбается, но я вижу, как дрожат её губы. Она сидит, комкая уголок одеяла, такая беззащитная. Ты же сейчас расплачешься, родная... Я забираюсь на кровать и обнимаю её. И она действительно плачет. А я шепчу ей на ухо что, как бы там ни было, я никогда её не забуду и найду способ её навещать. Часто-часто. Глажу её по голове, неумело, нелепо. Непослушные детские пальчики путаются в блестящих черных волосах, и я действую очень осторожно, чтобы не дёргать больно. Мы сидим так минут десять, и Нике уже пора уходить. А за мной приходит женщина из социальной защиты. Знакомиться с родственниками. Почему-то я очень чётко знаю, что вопрос с моим усыновлением уже решён, но не собираюсь облегчать им жизнь. Я исподлобья подозрительно слежу за своими приёмными родителями и совершенно не хочу идти на контакт. Они довольно молодые, им лет по тридцать пять, стройные, красивые. И здесь они явно не из-за моей ренты. Их одежда буквально кричит о достатке. И хорошем вкусе. Ничего вызывающе-роскошного, всё просто, строго, но сразу видно — очень дорого. Так на кой я им понадобился? И почему только сейчас? А как же восемь лет в приюте? Я молчу, лишь коротко отвечаю на приветствие. Я не испытываю к ним негативных эмоций, но мне обидно за Нику и мою несбывшуюся мечту. Женщина из защиты заканчивает распинаться о семейных ценностях и поддержке и оставляет нас наедине, "чтобы вы могли поближе познакомиться". Мужчина улыбается и, шагнув вперед, протягивает руку: — Будем знакомы, Джаспер! Я Френк Боуэн, а это моя жена Николь. Присядем? Он указывает на группу мягких кресел, расположившихся вокруг низкого столика, и я почему-то думаю, что это очень правильно. При подобных встречах ребёнка от взрослых должен отделять стол. Иллюзия безопасности. Я занимаю дальнее от двери кресло, а супруги Боуэн устраиваются напротив, на небольшом диванчике. Джаспер, мы понимаем, что у тебя есть вопросы, — снова заговорил Френк, — и я предлагаю тебе сейчас быть максимально откровенным и прямым. Не бойся нас обидеть. Как бы ни пошел наш разговор, обещаю, он останется только здесь и никак не повлияет на наши дальнейшие отношения. — Не торопись, — добавляет Николь, — лучше задай вопрос, даже если он кажется глупым, чем между нами будет недосказанность. Какое-то время я молчу, собираясь с мыслями, затем, решившись, поднимаю глаза на взрослых. — Почему только сейчас? Когда рента... А раньше я в приюте жил, был не нужен? И теперь вы ни разу не видели меня, но уже всё решили. Почему... Та женщина сказала, что документы уже готовы, а знакомимся мы только сейчас. Супруги переглядываются, Николь легонько кивает и неуловимо поводит рукой. И я чувствую это. Лёгкое покалывание, еле заметное, на долю секунды обдаёт меня волной, заставляя судорожно выдохнуть. Маги! Скорее всего, это было что-то вроде полога тишины. Я вовремя успеваю взять себя под контроль, кажется, моего удивления никто не заметил. — Почему только сейчас? — начинает Николь. — Тут всё просто, мы не знали о тебе. То, что мы сейчас расскажем... В это сложно поверить, но у нас есть доказательства. Она замолкает, явно пытаясь подобрать слова, и беспомощно смотрит на мужа. Тот ободряюще улыбается и поворачивается ко мне. — Джаспер, ты веришь в магию? Сердце пропускает удар. Да, я верю в магию! Живой, так сказать, свидетель. Но показывать свою осведомлённость совершенно незнакомым людям явно не стоит, поэтому лишь скептически выгибаю бровь. Однако тут же вспоминаю, что я вообще-то восьмилетний ребёнок, которому скепсис вряд-ли знаком, и с удивлённым видом мотаю головой. Николь вынимает из рукава палочку и легко превращает журнал на столе в живого кролика. Отыгрываю удивление, надеюсь, убедительно, и, дождавшись обратной трансфигурации бедной макулатуры, поднимаю восторженные глаза на Боуэнов. Френк усмехается и, достав что-то из портфеля, протягивает мне. Шоколадная лягушка! Мне объясняют, что она съедобная и очень даже вкусная, и ей не будет больно, это просто конфета. И я действительно в восторге, для меня это каждый раз, как чудо, сколько бы мы с Герми и Роном их ни покупали! И вдруг мир тускнеет. Мне что-то рассказывают про живые фотографии на вкладышах, про то, как дети их коллекционируют, но я почти не слышу. В ушах стоит совсем другой голос, мягкий, ласковый и безумно страшный. "Это для твоего же блага, Гарри. Круцио!" Я затравленно смотрю на лежащий на столе вкладыш с витиеватой подписью, перечисляющей многочисленные имена директора, и, кажется, пытаюсь вжаться в спинку кресла. Там сейчас никого нет, и мне объясняют, что изображённый волшебник вернётся, но я не хочу этого! Только не он! Пожалуйста... Если он сейчас появится, я умру, прямо здесь. Резко тянусь к столу и переварачиваю проклятую карточку. Вымучено улыбаюсь взрослым, которые смотрят на меня шокированно, и засыпаю их вопросами о магии. Тряхнув головой, да так, что рассыпались аккуратно уложенные каштановые пряди, Николь начинает отвечать, а вот Френк... Он смотрит очень задумчиво, молчит, и от его молчания мне становится не по себе. И я вновь задаю те, первые вопросы, надеясь, что они отвлекут его от размышлений о моей скромной персоне. И он действительно отвлекается, откидывается на спинку дивана и приобнимает жену. — Видишь ли, Джаспер, — начинает он, — в домах старых семей волшебников, существующих сотни лет, начинает формироваться родовое древо, отображающее всех новых членов семьи от самого её основания. Магия сама обновляет и дорисовывает древо, его невозможно подделать, обмануть, скрыть. Мой троюродный брат погиб три года назад абсолютно бездетным. У него не было семьи, он ездил по всему миру в поисках некоторых магических артефактов. И на семейном древе веточка с его именем засохла, не имея продолжений. Однако пару месяцев назад мы совершенно случайно обнаружили молодой побег на сухой, казалось бы, ветви. Листочек с твоим именем, Джаспер. Это было просто невозможно! Но вскоре мы выяснили, что такое случается, хоть и невероятно редко, когда магия ребёнка замыкается внутри и буквально скрывает его от всего мира. Такого человека невозможно найти поисковыми ритуалами или обнаружить чарами. Почему раскрылась твоя магия, мы не знаем. Но по времени это совпадает с моментом, когда ты пришёл в себя. Это не единственная странность, Джаспер. Год твоего рождения оставался на древе неизменным, а вот дата постоянно менялась с пятнадцатого августа на тридцать первое июля и обратно. Как и твой статус. Магическое совершеннолетие наступает в 17, но на твой счёт магия кажется долго не могла решить. Сейчас на гобелене твой статус отображается как "несовершеннолетний" и не изменяется уже две недели. Он замолкает, собираясь с мыслями, снова лезет в свой портфель и вынимает лист пергамента, протягивая его мне. На пергаменте изображён фрагмент генеалогического древа семьи Боуэн, я сразу нахожу Френка Арчибальда Боуэна, связанного брачными узами с Николь Анной Малфуа. У них двое детей. Эрика старше меня на два года, Себастиан на три. Своё имя я нахожу не сразу, оно в самом углу пергамента, прямо над именем моего отца. Александр Вольт. Мёртв. Дата рождения и дата смерти. Перевожу взгляд на листочек со своим именем. Он совсем маленький, будто только распустился. Джаспер Александр Вольт, 15.08.1980/31.07.1980. И тонкая ниточка к полупрозрачной надписи: Мать - Виктория Барлоу, 23.01.1958-19.11.1981. Мама умерла, когда мне было чуть больше года. Она никак не связана с отцом, значит, в браке они не состояли. Случайная связь, скорее всего. А где статус? Френк поясняет, что на пергаменте этого не видно, статус отображается на гобелене, цветом вышивки. У детей она зелёная, у совершенолетних синяя. Я возвращаю пергамент мужчине, только сейчас замечая, как сильно дрожат мои руки. Он тоже явно это замечает, но ничего не говорит, лишь ободряюще улыбается. Рассказ продолжает Николь. — Когда мы обнаружили твоё имя на семейном древе, тут же начали поиски. Проблема состояла в том, что Александр бывал буквально везде, но нигде не задерживался, и ты мог быть чуть ли не в любой части света. Две недели назад мы собрали все необходимые для ритуала кровного поиска ингредиенты и нашли тебя. Мы не первый раз видим тебя, Джаспер. Мы были у тебя в ту же ночь, когда провели ритуал, нужно было удостовериться в результате. Потом ещё раз, изучали все документы на тебя и историю болезни. Мы были в приюте, где ты жил. Прости, что не познакомились с тобой раньше. Мы действовали очень осторожно, так как за тобой следит ещё один волшебник. Когда мы пришли, ещё в первый раз, сразу обнаружили несколько различных чар на твоей кровати. Это заклинание Полог Тишины, оно полностью заглушает любые звуки с твоей кровати, а также некоторые защитные и сигнальные чары. Мы не знаем, кто и с какой целью накладывает их, но мы пытаемся это выяснить. Не бойся, малыш, мы сделаем всё, чтобы ты был в безопасности. Я обещаю. Обещает! В голове вдруг словно с щелчком появилась мысль, будто не моя, точно так же, как было, когда я только очнулся, "второй шанс". "Ты знаешь, что делать!" Да, я знаю. С какой-то невообразимой чёткостью я понял, что этим людям можно доверять. Полностью. Я выпрямляюсь в кресле и внимательно смотрю на супругов. Я решился. Может быть, поспешно, но что-то настойчиво подталкивало меня к этому. — Мистер Боуэн, миссис Боуэн, как я могу быть уверенным, что то, о чём вы рассказали, правда? Мужчина тоже подбирается, смотрит внимательно и сосредоточено. — Зови нас Френк и Николь, Джаспер. Если я правильно понимаю, ты осведомлён гораздо лучше, чем это показываешь, не так ли? Я медленно киваю, не сводя с него глаз. — И пока ты не получишь гарантий, что мы говорим правду, своих секретов ты не раскроешь? — медленно, словно прощупывая почву, продолжает Френк. Я снова киваю. — Мы можем собрать документы, подтверждающие наши личности, личность твоего отца и сделать тест на родство. Что скажешь? — Меня больше устроит магическая клятва. — решаю идти ва-банк я. Николь шумно вдыхает и изумлённо смотрит на мужа, но Френк абсолютно спокоен, будто ожидал этого. — Какая формулировка тебя устроит, Джаспер? — Он не сводит с меня глаз, внимательно наблюдая за каждой эмоцией. — Вы поклянётесь, что всё, сказанное вами, является правдой, что не намереваетесь причинить мне какой-либо вред и что всё, о чём вы узнаете от меня, останется тайной до тех пор, пока я не изменю это решение. — Это разумно. Милая, что ты думаешь? — Френк поворачивается к супруге и, ласково взяв её за руку, заглядывает в глаза всё ещё ошарашеной женщине. Та лишь молча кивает, и я поражаюсь тому, с какой любовью они смотрят друг на друга. Удивительно... Я думал, у аристократов все браки только по рассчету. Супруги по очереди приносят клятвы, а затем демонстрируют мне яркие огоньки люмоса, подтверждая свою искренность. Теперь мой ход. И мне становится безумно страшно. Я не знаю, с чего начать, да и как вообще такое рассказывать... Я забираюсь с ногами в кресло и обхватываю колени руками. Молчание затягивается, но они не торопят меня. Шумно выдохнув, я поднимаю глаза на Френка и Николь и... ничего не говорю. — Джаспер, — мужчина, кажется, понимает моё состояние и предлагает помощь, — могу я задать пару вопросов? Я судорожно киваю, и он продолжает. — Ты знаешь о магическом мире. У тебя есть закомый волшебник? Он навещает тебя? Я мотаю головой, и Френк беспомощно поворачивается к жене. Чёрт... Мерлин, почему это так сложно... Почему я просто не могу... Стоп! Я могу! Поражённый простотой этой идеи, я резко сажусь в кресле и смотрю на Боуэнов. — Френк, у вас есть Омут памяти? Кажется, я сумел по-настоящему шокировать взрослых. Мужчина давится воздухом, но затем медленно кивает. — Если вы не против, мне было бы гораздо проще показать то, что ответит на все ваши вопросы. Прошу вас, поверьте мне! Клянусь, что на это есть веская причина, объяснить которую словами будет крайне трудно. И они соглашаются. Не скрывая своего изумления, настороженно смотрят на меня, будто у меня выросла вторая голова, но вопросов не задают. Договариваемся, что я все покажу, как только окажусь в их поместье. Затем мы говорим об усыновлении, я беру с них слово, что окончательное решение будет за мной после того, как они просмотрят мои воспоминания и сделают выводы. А ещё я ставлю их в известность что, как бы там ни сложилось, я буду часто навещать Нику. Они успели в ходе своего расследования узнать о ней всё и согласились со мной. Им очень нравится Ника. Френк говорит, что они не стали бы даже вмешиваться, если бы я не был волшебником. Моя магия сейчас крайне нестабильна, она пробудилась толчком и может представлять серьёзную опасность для обычных людей. Николь рассказывает о поместье Боуэн, о Себастиане, который в этом году пойдёт в Хогвартс, об Эрике, которая жутко ему завидует, о том, как они оба просто обожают зелья и уже изучили половину библиотеки. Френк смеётся и грозится спрятать все книги по зельям. Сам он, как и я в прошлой жизни, с котлами и ингредиентами просто несовместим. Он обожает артефакторику и шутливо дуется, что ни один из детей не пошёл по его стопам. Изготовление артефактов - родовой дар Боуэнов, передающийся, к сожалению, далеко не каждому и очень хаотично. Николь улыбается ему так мягко и любяще, что я замираю и просто любуюсь ими — весёлыми, счастливыми людьми. Наверное, они потрясающие родители. Сердце щемит от детской обиды — у меня никогда не было семьи. Я отварачиваюсь, скрывая слезы. Захотят ли они брать меня к себе после того, что увидят... Я не их родственник, не Джаспер. И я грязный. Я никогда не смогу отмыться от сальных прикосновений Уизли, от унижений, от их извращённой похоти. У меня другое тело, но душа осталась та же, растоптанная, оскверненная, изнасилованная. Кому я нужен... Нике. Если они решат, что я не должен быть рядом с их детьми, я уйду. — Джаспер? — тихий голос Николь внезапно оказывается слишком близко. Она осторожно кладёт ладонь мне на уже мокрую от слез щеку и мягко поворачивает мою голову к себе. — Ну что ты, малыш, боишься, что будешь не нужен? Она ласково стирает слёзы со щеки и вдруг невесомо обнимает. — Обещаю, что бы там ни было в твоих воспоминаниях, мы с Френком постараемся помочь тебе и дать семью. Вы же ничего не знаете... Как вы можете говорить так... Даже если я грязный? Глаза щиплет от слёз, но я пытаюсь улыбнуться им. Всё в порядке. Давай, Джаспер соберись, всё в порядке. Я осторожно выворачиваюсь из мягких объятий Николь и неловко благодарю за поддержку. Мы разговариваем ещё какое-то время о книгах, школе, пока не появляется женщина из соцзащиты, и я возвращаюсь в палату. Меня выписывают через два дня, в пятницу. Мы долго прощаемся с Никой, и я снова обещаю навещать её часто-часто. Она пишет мне в тетради номер своего телефона и адрес, а я, жутко смущаясь, дарю ей собственноручно сделанную из цветной бумаги и картона открытку. Затем я благодарю докторов, медсестёр, тетю Джину, обнимаю их всех и долго-долго благодарю Нику. Она смущённо смеётся, вытирает слезы и требует с меня обещание быть счастливым. Как будто это зависит лишь от меня. Но всё равно обещаю. Затем к ней подходят Френк и Николь, тоже благодарят её и приглашают в гости. Я довольно смотрю, как Ника им совершенно искренне улыбается и обещает прийти на выходных. Мы прощаемся, и Френк уводит меня к машине.