В наследство

      эй, эй, эй.       допизделись?       они — довольны?       кровь на вкус мерзкая. мысли тянуться, как эта кровь. что-то капает с сухих губ, скрипят зубы. все такое противное, и руки, и одной из них — только фантомная боль, руки чешутся взорвать черепную коробку.       взрывать — так весь мир.       но карга расстроится. так что он постарается. постарается надрать изуку зад — и сохранить себя на куски.       больно. кожа висит лоскутами — мясо открытое, сочится.       кровь громкая и горькая. а слезы, слезы не горькие совсем — просто пылинки в глазах. одним он видит что-то темное. это странно, но так расслабляет — мозг шевелится тяжело, и все силы, все силы — на победу. чтобы можно было жить.       рука — фантомная боль — не дает подняться в воздух. солнце видится через какую-то призму, а он — что? он никогда и никому не позволит вогнать себя в грязь.       ему семнадцать. они говорили, что в этом возрасте не должно быть страшно. но ему семнадцать, и умирать страшно, страшно, страшно-страшно-не-хочется, хочется забрать этот мир с собой, если больше нельзя — жить.       взрывы бегут по коже, греют немеющее тело, и броситься в это тепло так легко, что он себя отпускает — и летит.       он полезен, и он пойдет и заберет то, на что имел право — так говорили люди. смыслом жизни, говорили люди вокруг и всегда, должна быть слава. их лица не помнились и были пустыми, а он все равно позволил им себя направлять.       а ему семнадцать, и мысли тянуться, как густая кровь — она вытекает из груди толчками, выплевывается, выхаркивается. такое с разумом делает война?       взрыв просачивается изо рта вместо вопросов — челюсть ломается, зубы крошатся, и мир вокруг просто — звенит.       эй, эй, эй, пахнет паленным.       это такой фейерверк, — их же любят старомодные матери и задроты?       а он искрами танцует, танцует — все еще в небе, разгоняет мерзкий дождь. и так далеко от земли.