Тело и душа, я уродина

Джейн       В жизни нужно попробовать всë. Уголь оказался катастрофой, но не тем не менее я не считаю это пустой тратой времени, потому что его использование дало мне повод поразмыслить, учитывая мою неудовлëтворенность предыдущей работой. Я подготовливаю следующий чистый холст и подхожу к своему ящику с эскизами. При сортировке своих записей и обдумывании следующей концепции и темы для своей картины, я мгновенно чувствую невероятную тяжесть, словно за мной наблюдают, и, чтобы подтвердить это подозрение, я поворачиваю голову и вижу, что Дарья, до этого пристально вглядывающаяся в мою спину, быстро подняла книгу, чтобы прикрыть лицо. Мои губы кривятся в маленькой догадывающейся улыбке. Я не глупая, Дарья.       Я отчасти надеялась, что она наткнëтся на это. У неë довольно любопытный характер, и я думаю, что это интересный способ подтолкнуть еë к тому, чтобы она открыламь мне ещë больше. Моя сексуальность всегда казалась мне немного беспорядочной. Я имею в виду, что встречалась только с парнями и почти не жалею, что была с ними, но и эта сторона личности всегда была внутри меня. Любопытство, которое и привело меня к тому, что я начала рисовать содержание этой книги. Лично мне всегда нравились панки: те девушки, которые иногда задерживаются у сцены во время выступления Трента, растрачивая свои деньги на дрянные напитки и нездоровую пищу. Они тусовались на лестнице с сигаретами и собирались в кучки. Их глаза стреляли кинжалами всякий раз, когда вы бросали на них взгляд. Они неприкасаемые... и в этом есть что-то, что меня восхищает. Я всë ещë могу уловить запах духов, который хранит это место. Как бешеная гончая чувствует любого вновь обретенного металхэда или другого изгоя общества. Вонь всплывает в памяти, и воспоминания не покидают меня никогда. Она далеко не очаровательна: сочетание пота, пива, дыма и мочи, но, по какой-то причине, этот специфический запах теперь вызывает во мне некую сентиментальность. Прошли годы с тех пор, как я впервые услышала этот отвратительный запах, но теперь он вызывает во мне теплоту, которую я ощущаю, как некое странное указание на то, что я нахожусь среди своих людей. Моя семья. Место, которое я называю домом.       Так вот, о девушках. Они хитрые лисицы, которые захватили моë воображение. Они не совсем те, кого большинство людей сочло бы желанным типом, но они поразили меня и оставили сильное впечатления в моëм личном дневнике, который я храню в тайнитайнике. Иногда они ездят одни, как одинокие волчицы, иногда в банде. Они устраивают охоту на своего любовника, воспринимая их как добычу. Их бросают на капоты машин, раздевают и трахают, как животных. В переулках, на велосипедах, возле мусорных контейнеров, в парке... Они переходят сразу к делу. Никаких нелепых прелюдий. Никаких дурацких игрушек. Это скучно и спонтанно. Просто малышки развлееаются с малышками. Иногда я рисовала их мастурбирующими, флиртующими с партнëршей и новыми участницами сцены. Я даже создала персонажа и почти представляла себя на его месте. Просто чтобы прожить момент и почувствовать, как меня насилуют. Моë воображение действительно поразило меня в плане возможностей в работе. Я чувствую, что на самом деле добилась значительных успехов в рисовании жизни в моменте. Это даже забавно. Я никогда не думала, что, кроме того, что воплощаю свои фантазии на бумаге, получу от этого что-то ценное. Джейн Лейн, ты действительно попала в яблочко.       Так какое отношение к этому имеет Дарья? Зачем так конкретно, но косвенно выходить на неë? В отличие от неë, у меня есть сложности с выражением своих мыслей. Я не могла придумать, как ей сказать, поэтому думала, что лучше просто показать ей, но не знала, примет она это или нет. Для начала, она всë ещë здесь. Если бы ей действительно было противно, она, возможно, ушла бы, когда я отмывалась от угля. Но, с другой стороны, возможно, она просто пытается отрицать, что вообще что-то видела. В конце концов, ничто в скетчбуке не было «хардкорным»... По крайней мере, для меня. Как бы то ни было, ясно, что всë прошло в соответствии с планом. Что сделано, то сделано. Теперь всë, что осталось, это вытянуть из неë информацию.       Я вынимаю из коробки многочисленные скомканные записи и закрываю еë, собираясь приступить к следующей работе. На них был бездомный, которого я давно хотела нарисовать. Что-то зацепило меня в том, каким отчаявшимся он выглядел, но при этом по какой-то причине обладал мобильным телефоном. Страшный пример того, как технологии становится единым целым с нами. Это засело в нашей природе, что я нахожу одновременно восхитительным и пугающим. Когда несколько недель назад я сделала черновой набросок в тетради, мне стало интересно, действительно ли мужчина ведëт разговор, или он держит в руках разряженный телефон и ищет способ справиться с ситуацией, уже впав в необратимое безумие, учитывая его положение? Я бы оставила это додумать на усмотрение зрителя.       Стук в дверь выводит меня из размышлений, и я сердито вздыхаю, приглашая незваного гостя войти. На моëм лице появляется лукавая ухмылка, так как краем глаза я заметила, как Дарья испуганно подпрыгнула от неожиданного звука. — Хей, Джейн, — приветствует спокойный тон. — Что случилось, Трент? — Просто зашëл предупредить, что мы с ребятами собираемся немного порепетировать в оставшееся время перед сегодняшним концертом.       Фигушки. Я совсем не удивлена. — Окей. Нужно готовиться к трясущимся половицам и найти беруши. Поняла. — Хех, мы постараемся не быть такими громкими, как в прошлый раз.       Наконец, моя язвительная собеседница обрела голос: — В прошлый раз соседи подумали, что началось землетрясение. — Ребята, не хотите выпить? — предлагает он, поднимая руки, чтобы показать бутылки, которые до этого звенели за его спиной, скрытые от глаз. — Один из парней объявил, что собирается жениться. Женитьба будет летом, и ему подкинули тонну выпивки, которой настолько много, что вы можете использовать еë, чтобы утопить нас. — Да ладно, Трент. Твои песни не так уж плохи, — тихонько воркую я, насмехаясь над искренним утешением. Он ухмыляется. Дарья простодушно заявляет: — Хотя соседи намекали на обратное, угрожая позвонить в 911.       Он смеëтся и кашляет, оставляя щедрое подношение у двери. — Забавно. Проверю вас позже.       Когда он уходит, Дарья перебирается на край кровати и с любопытством смотрит на алкоголь. — Не терпится? — Я хмыкаю. — Они еще даже не начали. — Я просто смотрю, какой из этих напитков самый вкусный, —размышляет она, приседая, чтобы рассмотреть их. — Я не знала, что ты пьëшь. — Я никогда не пробовала алкоголь, — сообщает она, с интересом разглядывая этикетки на бутылках. — Мы ещë несовершеннолетние. — Нас ждëт захватывающая ночь, Моргендорффер, — констатирую я, присоединяясь к ней.

***

      Будучи новичком в ужасном и неисправимом взрослом мире опьянения, я знакомлю Дарью с фруктовым пивом. Довольно причудливое и, несомненно, выходящее за рамки вкусов парней, поэтому Трент, вероятно, и бросил их здесь. Фламандское наслаждение «Kriek Boon». Я взяла «Crabbies», потому что была не в настроении для напитка, который на вкус напоминал гнилой дуб, выскобленный с самого дна бочки. К этому моменту я закончила с картиной, и мы с моей дорогой Дарьей сидим и изучаем еë. — Мне нравится, как его освещает фонарный столб, — начинает она, чтобы дать толчок дальнейшему обсуждению. — Я забыла... это то, что ты действительно видела однажды ночью, или ты придумала это на уроке математики, когда должна была изучать теоремы о круге? — Я действительно видела это, — отвечаю я, наслаждаясь вкусом имбиря, утоляющим мою жажду. Как раз в этот момент в подвале начался грохот. Трент сдержал своë слово. Он не такой ужасный, как в предыдущие разы. — Хотя ты права, предположив, что я могла предумала это на математике... учитывая, что я не могу представить, как математика поможет мне в будущем. — Не похоже, что она принесла много пользы и бездомному на твоей картине. — Каков твой вердикт? — спрашиваю я с юмором. Она поднимает бровь: — То есть? — Каково твоë впечатление от картины? Что она означает? Какую историю рассказывает? И всë в таком духе, — бормочу я. У меня уже начинает заплетаться язык, а я только на заканчиваю первую бутылку. — О, нужно открыть вторую такую же. Ладно, дай-ка подумать... — Вторую «Kriek Boon», подруга? — Почему бы и нет? Оно и вполовину не такое отвратительное на вкус, как пиво, которое я пробовала.       Поднявшись с большим усилием, я возвращаюсь к коллекции бутылок. — Мне казалось, ты сказала, что раньше не употребляла алкоголь. — Ну, я попробовала немного пива, когда была ребëнком. Мама с папой устраивали одну из своих «взрослых» вечеринок в гостиной с друзьями из колледжа и с работы. Несомненно, людьми, которым мама не доверяла ещё долгие годы из-за вновь обретëнной ревности и пьяных недоразумений. В общем, я хотела выпить стакан воды, но никто меня не слышал, и я спустилась вниз. Я подумал, что, судя по банкам, они пьют газировку или что-то в этом роде. Так что я ошиблась, взяв бутылочку со стола... — Ошиблась? — повторяю я, моргая. —Да, ошиблась. Насколько я помню, мне тогда было где-то 5 лет. В общем, я очень быстро поняла, что это не газировка, и принялась выплевывать содержимое из своих распусхших, как у хомяка, щас на новый ковëр. — Такая восторженная, предприимчивая малыша, — тихо покровительствую я, откупоривая пробку и протягивая ей новую бутылку. — Держу пари, как только тебя уложили обратно в постель, они стали остроумно подмечать, что ты не одобряешь домашний интерьер.       Она нахмурилась: — Предприимчивая? Я хотела попить и вернуться в постель. Мне было наплевать на то, чтобы подлизываться к взрослым. — Как и в случае с твоим отношением к людям сегодня, —подтверждаю я с нахальной улыбкой, снова садясь рядом с ней. — Точно. Бездомный парень, — вспоминает она, качая головой. Боже, она очаровательна. Я прижимаюсь губами к бутылке и делаю сладкий глоток, а затем возвращаюсь глазами к своей картине, пока она анализирует. — Хорошо. Человек — это некая концепция потерянной надежды. Мы постоянно заботимся о том, чтобы зацепиться за что-то или кого-то и владеть этим. Не всегда потому, что мы испытываем сострадание или сентиментальность по отношению к этому человеку или вещи, но потому, что это гарантирует нам чувство общности. Мы чувствуем свою значимость, если в нашей жизни есть вещи и люди. У этого парня есть только телефон. Это может означать несколько вещей. Либо он абсолютно безумен и на самом деле разговаривает с миром людей, живущих в его голове, и использует телефон, чтобы поддерживать некий общественный стандарт и признание за то, что он разговаривает, казалось бы, ни с кем, просто держа устройство возле уха и создавая у других иллюзию, что там кто-то есть. В противном случае, телефон действительно работает, и на другом конце провода кто-то есть. Это может быть нескольких людей, которые имеют для него наибольшее значение из всех на свете.       Она делает глоток за глотком. Я уже теряюсь в еë монологе. Люди говорят, что еë монотонный голос раздражает. Я же нахожу его спокойным, особенно учитывая вечную содомию над ушами, которую Бриттани неосознанно совершает ежедневно. Моя голова начинает успокаиваться. Спасибо за выпивку, Трент. Когда я приближаюсь к ней, она вздрагивает. Плохой знак. Она продолжает: — У парня нет абсолютно ничего. Ничего не осталось. Всë, что у него сейчас есть — это голос на другом конце линии. Это может быть любовник, бывший любовник, член семьи, какой-нибудь адвокат или даже помощник на горячей линии для самоубийц. Это может быть последний голос, который он слышит и который имеет для него какую-то ценность. В целом, я думаю, что смысл произведения в том, насколько мы ценим технологии и то, как они могут погрузить нас в мир, которого не существует. Наше восприятие мира вынуждает ограничивать себя в собственном окружении и...       Остановка еë словесного натиска привлекает моë внимание, и я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на неë. Внимание Дарьи переключилось с картины на пол. Я жую губу в предвкушении, прежде чем она сделает ещё один глоток, что-то бормоча. — Не думай слишком много, Моргендорффер, — улыбаюсь я, замечая, что еë вдохновение угасает, как пламя свечи, на которое напал резкий ветер. Оно затухает, и брюнетка вздыхает. — Вот и всë. Сейчас я не могу больше думать, — признается она.       Я с улыбкой качаю головой: — Нет проблем. Это было довольно впечатляюще. — Почему ты вообще хочешь услышать моë мнение о твоих работах? Ты делаешь заметки и прячешь их для будущих выставок? — размышляет она с небольшой улыбкой. — Поверь мне, Моргендорффер. Вы лучше меня знаете, что я не смогла бы дать вдохновляющей предыстории своим работам, даже если бы попыталась. Именно твой анализ и размышления заставляют меня ещё больше вкладываться в моё искусство. Это ободряет меня. Показывает мне, что я действительно могу рассказать историю или передать важное послание. Проблема в том, что я не всегда понимаю, что именно говорю, и нужен такой мозг, как у тебя, чтобы расшифровать и перевести для меня. — Посмотрите на меня, я — Дарья Моргендорффер, — уныло начинает девушка. Ни малейшей эмоции, что только делает её заявление ещё более уморительным. — А это — невероятная галерея Джейн Лейн. Я её распорядитель и смотритель. Прошу обратить внимание на последнее изображение статуи Свободы, на котором ей отрывают голову.       Я весело ухмыляюсь, стараясь не прыснуть от смеха, который пытаюсь сдержать с большим трудом. Она тоже хихикает. — Честное слово. Если бы я могла попросить тебя проанализировать ВСЕ мои работы, то тебе бы очень хорошо заплатили. Я обещаю.       Она заикается, теряя дар речи от моего подчеркивания: — ВСЕ твои работы?       Я её подловила. Я играю в игру, читая её изумленное лицо и заставляя свою улыбку угасать, превращаясь в псевдо-подозрительный хмурый взгляд. Как по команде, она бросает взгляд на чёрную коробку. Я стараюсь не улыбаться. Ты не выкрутишься, милая.       Из-под половиц доносится бас гитары, и наши желудки вздрагивают от этого ощущения. — У тебя какие-то проблемы, Дарья? — Э... да. От алкоголя у меня немного кружится голова, — старается вывернуться она, не сводя глаз с моих. Её пальцы нервно ковыряет этикетку на бутылке. — Ага. У тебя случайно нет никаких претензий к моему искусству, не так ли? — строго спрашиваю я. — Ты должна быть откровенна со мной... скажи мне, если моя работа оказалась отстойной... — Ну, я бы не стала так выражаться, но я бы сказала тебе, какие работы можно было бы улучшить, если бы ты хочешь моей критики. Но я бы не принимала всё, что я скажу, близко к сердцу. Я не художница, и, конечно, у меня будет некоторое предубеждение, как и у любого, кто рассматривает какое-либо произведение искусства. — Ты знаешь, что я приму твои слова близко к сердцу, Дарья. Ты знаешь, как много для меня значит твоё мнение, — продолжаю я, пытаясь вызвать у неё чувство вины. — Ты бы сказала мне, если бы я писала отстойно?       Обстреливает меня в ответ. Честная игра. Я смахиваю несколько прядей чёрных волос с глаз, сохраняя спокойствие. — Моргендорффер, то, что ты не справляешься с тем, что даётся тебе так естественно, превосходит все представления об идиотизме. Кроме того, ты знаешь, что всё, что ты бы мне наплела, даже если бы это было так легко, считалось бы литературным мастерством.       Её взгляд теплеет. Она подавляет улыбку. Я чувствую это. — Воу, я прошу ответить тем же на просьбу быть честной по отношению к моему творчеству, а ты целуешь меня в задницу? — Ты просишь меня остановиться?       Румянец заливает её щеки, и, выдержав напряженное мгновение, она вздыхает и смотрит на меня, сдаваясь: — Джейн, я рассматривала твои холсты, видела предыдущие работы и... Я заглянула в коробку.       Я уже знаю, что она это сделала, но то, что она сказала это так бесстрастно, без всяких церемоний, меня немного обескураживает. Я ожидала, что она будет умолять меня о прощении. Может быть, она слишком хорошо меня поняла. Поняла, что я дергаю её за ниточки, подсказывая, что она должна чувствовать и говорить. Я не могу не чувствовать себя немного сволочью за то, что играю с ней, но, учитывая, как она может быть мастером игры слов и так легко разрушать человеческое самолюбие, я не могу не хотеть поиздеваться над ней.       Я разочарована, но, к счастью, она не убегает от меня с отвращением. Испустив тяжелый вздох, я ложусь на кровать: — Так что, мои гротескные, порнографические изображения посягнули на твой драгоценный, девственный разум, Моргендорффер? — ворчливо спрашиваю я.       Я чувствую некоторое облегчение, когда её напряженная поза ослабевает, и она облокачивается о краешек кровати. Возможно, она готовилась к тому, чтобы «встать и уйти», учитывая соответствующую предполагаемую порцию ругательств. — Гротеск? Девственный?       Это те слова, которые ей бросились в глаза? — Я не права? — Ну, я не могу сказать, что смотрю на такие вещи регулярно... — она делает ещё один глоток из своей бутылки. Я делаю то же самое со своей. — Но ты смотришь?...       Пауза. Я задела её за живое? — Я имею в виду, что проработка деталей очень тонкая и отчётливая. Трудно не оценить и не восхититься тем, насколько цельными выглядят фигуры.       Полностью обошла мой предыдущий вопрос. Хорошо сыграно, Дарья. Из-за этих слов, которыми она тешит моё самолюбие, особенно после того, как она посмотрела мои интимные и глубоко секретные рисунки, я чувствую у меня мурашки по коже.       Моё сердце стучит в ушах от осознания того, что она принимает меня. Иметь такую подругу, как я, которая... просто уродина.       Я чувствую себя обескураженной. — Итак... несмотря на то, что ты наткнулась на них, ты не собираешься задаться вопросом о природе, стоящей за этими работами?       Она смотрит на меня, её лицо сильно раскраснелось, но в остальном она сохраняет обычное пустое выражение лица: — А должна ли я? — Тебя не беспокоит... что я...?       Она качает головой. — Нет. Меня это не отталкивает и не беспокоит, если тебе это интересно.       Я нагло улыбаюсь, чувствуя, как ко мне возвращается уверенность. — Волнуешься, что я схвачу тебя и увезу в фантастический мир непостижимых гомоэротических удовольствий? — Если только мне не придётся ходить в эти бары с ужасной музыкой и танцевать как неудачница.       Задыхаясь, я немного приподнимаюсь. — О, Дарья. Ты знаешь, Трент был бы так разочарован, услышав это от тебя.       Мы засмеялись.

***

      Есть точка невозврата, которую, как мне кажется, открыла моя застенчивая, глазастая и беспристрастная подруга, когда дело дошло до алкоголя. Хотя я сама не пью регулярно, но знаю, когда кто-то «навеселе». Комфортный уровень опьянения, опасно близкий к той переломной точке, когда человек впадает в ступор. Мы с ней смотрим «Больной безумный мир», лежа вместе на кровати, и я чувствую, как мое лицо касается знакомый пучок локонов оттенка корицы. Сначала я решила, что выпивка подействовала на неё сильнее, чем предполагалось, и она заснула. Но вдруг я почувствовала, как моё сердце сжалось в горле, а мышцы инстинктивно напряглись, когда я заметила, что её пальцы погладили моё плечо и медленно спустились вниз по груди. Я убавляю громкость на пульте и слышу её неровное дыхание. Она дрожит. Она в порядке?       Когда она приподнимается, её руки обхватывают меня и она зарывается лицом в мою шею. — Дарья... — тихо бормочу я, беспокоясь, и отстраняюсь, только чтобы ошеломлённо посмотреть на раскрасневшееся лицо моей подруги.       Она нервно отводит взгляд от моего, и, смущённая, отстраняется от меня, рассеянно потирая руки. Она обнимала меня и раньше, но я чувствую, что в комнате медленно нарастает жар, как в сауне. Алкоголь может творить довольно странные вещи. Возможно, это была не самая лучшая идея.       Однако я сама оказываюсь в этой психологической ловушке. Всякий раз, когда она открывает всё новые трещины в своей непоколебимой, смелой, каменной маске, появляются возможности, которыми можно воспользоваться. Она очень робкая, немного неуверенная и неопытная особа, и когда эти аспекты проявляются в полной мере... Я просто хочу подразнить её. Даже до такой степени, чтобы быть откровенной хулиганкой. Поскольку она держит себя гордо и величественно, обладая способностью разрушить мышление самого опытного манипулятора, мне доставляет удовольствие время от времени сбивать её с пути.       Прежде чем я успеваю на долю секунды задуматься о потенциальном ущербе, который я могу нанести нашим отношениям, уже кладу руку на её бедро, и возбуждение пронзает меня, когда я чувствую, как её таз делает относительно небольшой, но всё же заметный толчок в ответ. Мгновенно она шлепает рукой по юбке, решительно одёргивая её, и отшатывается от меня. Её очаровательное лицо просто пылает от изумления по поводу неспособности сохранить обычное самообладание. В этот момент она полностью теряет контроль над собой и становится похожа на испуганную маленькую мышку, забившуюся в угол, в то время как кошка, я, нависаю над ней своей отчётливой тенью, с ушами, поднятыми, как рога дьявола.       Подползая ближе с ухмылкой, я слышу, как она издает лёгкое: «Ип!» — Проблемы, подруга? — спрашиваю я, шокируя себя тем, как мягко и соблазнительно звучит мой собственный голос.       Медленно отводя от лица ладони, которыми она прикрывала себя, как будто они сделают её невидимой для меня, её глаза зажмуриваются, и я замечаю, как она делает ещё одно восхитительное движение своим телом. Она не может этого скрыть, и я тоже не могу этого скрыть. Наконец её глаза открываются, и она бросает тяжёлый взгляд. Это не столько от естественного возбуждения из-за того, что я загнал её в такую ситуацию, как «я убью тебя, если ты не отстранишься через 10 секунд». Скорее это было разочарование, смешанное с каким-то манящим взглядом, пока она жуёт губу. Точнее, её выражение лица говорило: «Ну... чего же ты ждешь?»