Лебединая песнь

III. Другие отроки и дела гермесовы Краем глаза видел Гермес, как направился в чертоги юный царевич Кикн. Краем уха внимал, как поведал царю и отцу о пришествии посланца с Олимпа и его предложении. Сфенел и сыновья восприняли новость с триумфом и дали младшему в роду благословение — подружиться и побрататься с отпрыском бога — благое начало. Мать царевича тоже, как прознала, его поцеловала. И мудрецы блестящей макушкой — единодушно в порыве — кивали. Не прошло много времени — крикнул и царь, и юноша свитку, что оба согласны. Отложили заботы, решили закатить пир и принести богам жертву — Зевсу, Аполлону и Гермесу. «Не лишнее дело! — подумал вестник. — Скажи хоть кому — богу, полубогу иль смертному — не поверят — что и я, Гермес неугомонный, утомился мотаться по миру. И еще предстоит повозиться!» Дым курений придал ему силы, песни Кикна и его ксения — не оставили беспристрастным. Верил он, что все так и должно, под крики чаек рассек небосвод аляпистой искрой — понесся над Ионическим морем в земли родные — на Пелопоннес, где ему предстояло — не на Олимп вернуться, нет, пока рано. *** На горе Пелион и в ее лесном окружении жило дикое племя — ни звери, ни люди, нечто среднее — сверху мужчины, жены и дети, но далее — лошадиное завершение. Буйны, спесивы, ревнивы, охотливы к сваре и пьянству — еще хуже сатиров. Благо, смертные твари — а иначе хлопот не оберешься. Но не кентавры интересовали Гермеса. Средь этой ватаги поселился схожий на них — Хирон — сын низвергнутого Кроноса. Он-то нам и нужен! Отличала его от соседей тяга к созерцанию и мироустройству — как растения произрастают, почему светятся звезды, звери и птицы какие тут и там обитают, как лечить после драк самодуров-собратьев — только буен и груб оставался порою, возвращаясь иль перенимая плохую манеру, — но то — поправимо. Недаром Афина удумала сделать гимнасию — где смертные, боги иль полубоги с чудовищами — вместе станут учиться различным умениям, наукам, искусствам. Да и недопустимо, чтобы бог-отщепенец (и потомок злого титана) восстал против Зевса, настроив варваров племя сеять раздоры в Элладе, а если и нет у него задней мысли такой — чтоб на Олимп не обижался, ибо озлобленный — волей-неволей придет к вышеописанному сценарию. Чтоб быстрее прошли переговоры, а Хирон — дал согласие, попросил Гермес у Диониса сосуд с бесконечным вином — отняло это время и ведал посланец, что чудной братец на то не согласится — но зато винодел сам не прочь оказался склонить к себе диких кентавров — в этом цель у хитрого вестника изначальная крылась. Напились дикари и кружили вокруг бога-винодела. А у без того занятого Гермеса состоялся разговор с юным Хироном. И, не сразу, — да когда же такое случится? — сынок Кроноса со всем согласился. *** Далее решил Гермес заглянуть к Фаэтону. Тот потешил бога нелепой надеждой, приняв его за Аполлона. Застал он мальчишку на пастбище к вечеру, тот гнал коз к дому. «Да уж, это тебе не царевич Кикн! — До этого близко вестник племянника не видел. — Хорош чем-то и где-то, только чумаз, а еще чувство — будто опять общаюсь с полудиким Хироном! Никакого почтения, одни упреки, бравада. Ну хотя бы не надо вытирать ему сопли!» Но ни журить, ни воспитывать отрока Аполлона вслух не стал, (говорили же ему — камень без огранки, грубый помол, пока что невежда — и не соврали!) выслушал только претензии с обидами, которые сам бы Зевсу предъявлять не стал ни в век. — Слова твои передам Аполлону, если увижу… — Если?! — Фаэтон обозлился. — Ты же бог! Неужто он и тебя избегает? — Ночью свободен брат мой, а я хочу спать в это время. Днем — даже я не могу подлететь к колеснице, опалит меня — то еще удовольствие — даже для бога! Дело такое — солнце вести — призвание старика Гелиоса или моего брата — им такое безвредно. — Один уж разок можно и не поспать! — ворчал Фаэтон, держа и качая козленка на руках. Заскучал с этим юношей Гермес, надоел он ему. Оставалось надеяться, что не зря подбивал Кикна завязать дружбу с таким-то поганцем! «Будь это мой сын, я б после такой беседы — больше и не взглянул на него! Какой же зануда! Буду верить, не сбежит от Фаэтона, дергая себя за волосы, славный царевич…» — Дел у меня еще много, на все вопрошания ответов никак не имею — тебе я не пифия. Желает с тобой подружиться юноша по имени Кикн — то наставление Аполлона. — И больно нужны мне его советы! — горлопанил мальчишка. Хорошо, что явился к Фаэтону Гермес после общения с дикими кентаврами, иначе уже не выдержал бы! — И Зевса! — Пифос терпения Гермеса уже переполнен — вот-вот изольется, что кончится для развязного наглеца плохо. — Завтра в гости явится твой одногодка, царевич Лигурии по имени Кикн. Уважь его и попробуй стать другом. — И чем же я славен, если царевич сам ко мне едет? — Фаэтон всучил богу козленка без тени сомнения — на, мол, подержи, а сам занялся маленьким стадом, от скуки туда и сюда их гоняя. — Разве что, в самости я — сын Аполлона? Но ответ не последовал. Только заблеял козленок. Гермес испарился. — Вот всегда вы так! — выкрикнул парень, при этом жалея, что вел себя глупо пред богом, что снизошел до него наконец-то, и запамятовал в искрах бравады спросить — сын ли он Аполлону на деле, как мать уверяла или то — лишь блаженной причуда? — А я — дурак! Прости меня, Гермес, вел себя подобно козлу! Хочется мне нового друга! Уповал он на то, когда гнал дальше коз, где ждали сестры, Мероп и Климена, что слова его последние до посланца богов долетели. *** Думалось многим — раз Гермес летает — так везде поспевает, но и птицы на это способны, однако и им, и вестнику Олимпа на путь требуется время. И сейчас (Успеть бы до темноты!), направлялся посланник в Египет, применив все возможные силы — работали крылья таларий, на кадуцее и петасе, задействовал он и те, что скрывались за спиной. Собирался бог просить помощи Нота — южного ветра, чтоб не мешал в путешествии, а еще северного его собрата — Борея, — пусть стал бы попутчиком, — но призадумался и не стал — за все плата взыщется — начал все сам — вот и закончи. Именем Зевса, конечно, приказывать все горазды, но тогда и придется — на каждый жест поминать отца (толку которому от такого немощного сына?). Так и долетел Гермес сам до земель, простиравшихся за Средиземным морем. Перво-наперво заскочил к речному богу Нилу, который на воде одноименной обустроил среди камыша чертоги. Тут уж приняли его с почестями, не то что мальчишка аполлонов. И радовался про себя Гермес, что не стал торговаться с ветром — упускать драгоценное (как говорил Кикн) время, потому что божью дочку, наяду Мемфиду, за коей он и явился, — собирались завтра выдать за соседа, бога египетского — Себека с крокодиловой мордой. Ничуть не расстроилась юная дева отложению сего сочетания. Отец пожимал плечами, мол, пусть обучится всяким премудростям у Афины — запросит он тогда за дочь иное приданое — соизмеримое с обретенным умением. Или встретит кого из Олимпийцев или смертных — лишь бы не гнушался сельского хозяйства и судоходства, в котором он будущему зятю поможет. С Себеком Нил разберется — как-никак друзья и соседи, а происхождение и почитатели у них разные — так это пустяк, договорятся; к тому же, есть у него еще сыны и дочери, чтобы с потомками Ра обживаться. — Спасибо, Гермес — мой спаситель! — шепнула нимфа, пока отец не слыхал. — Избавил от участи обрести крокодилицы лик. — Тут как поглядеть, моя дорогая Мемфида! Учение продлится без малого года четыре. — Что для бога — примерно полгода. — И это ее ничуть не печалило. — Дочь тогда забери до рассвета, чтоб не ворчали соседи, что мы ввергли их в пучину обмана без предупреждения перед самою свадьбой. — Только мне еще надо заглянуть в Мемфис, — ответил Гермес. — О, так передай привет бедняжке Ио! — Пренепременно! Отдохнул у тебя, Нил, теперь пойду собираться. И, думаю, не помешает мне проводник — дочка твоя. Так далеко в ваши края еще не забирался. — Рады всегда твоему визиту! — Речной бог кивнул и повернулся к дочери: — Отправляйся с Гермесом. Только не забудь, набери в сосуд воды родные, чтоб не оставили силы. Даю вам обоим мое благословение! Идите же! Сыны мои переправят вас по воде к граду царя Телегона. А дальше уж — сами разберетесь, как добраться в Элладу — верю, Гермесу сие — не в затруднение. Мемфида приготовилась быстро, так же скоро с родными простилась. И вот уж стояла подле вестника Олимпа — готовая к путешествию — крутила зеленоватый волос игриво. Братья девы отправились готовить тоторас — серповидную лодку из камыша. Все сложилось удачно. Не только в проводники хотелось Гермесу нимфу, а чтобы ей соблазнить куда более наглого, чем Фаэтон (по слухам и толкам, еще по гневным выкрикам Геры), сынишку Зевса — Эпафа, которого с матерью, Ио — бывшей гериной жрицей, ныне приютил Телегон — смертный владыка Египта. *** Гермес задремал немного, до этого глядя, как без гребцов вращаются весла, толкая кораблик по реке, Нилу. Мемфида с братом сидели подле, легким движением руки водой управляя и пустяково о всяком болтая. Ни люди, ни крокодилы, ни боги здешние им на пути не попались. Если и видели что — никак не вмешались. Ночь вошла в царствование, созвездия мерцали, Селена на плот их мельком поглядела — да и только. — Вот и приплыли, — сообщил молодой речной бог, указав на казавшиеся во мраке синими и голубыми — стены, пальмы, дома, храмы, дворец Телегона. — Спасибо тебе! — Гермес оживился, теперь уж можно прибегнуть к собственным божественным силам. Только Мемфида с братом обнялась и разомкнула руки, ее подхватил крылатый бог — и понеслись оба к самой высокой площадке — к дворцу Телегона. Ксению и тут им выказали достойную, хоть и час стоял поздний, а семейство — Телегон, Ио и Эпаф — уже ко сну отходить собирались. Царь не тревожился, а Ио — засомневалась. — Если бы Гера хотела мести, вряд ли об этом бы предупредила, отправив посланца, — успокоил женщину Гермес. — Мы по вопросу другому, волю хочу донести я мудрейшей Афины и могучего Зевса. — Виды имеет на нашего сына? — не унималась царица, — еще не забыла, как ее обратили в корову, а Гера гнала ее слепнями — прочь из Эллады вплоть до Египта, где богиня Хатхор (для которой законы Олимпа (когда один бог не может отменить деяние и волю другого бога) — ничто) бедняжку пожалела и из телки в человека назад обратила. — Не позволю! — А причем тут Афина? — вклинился в разговор матери с вестником Эпаф, а сам все поглядывал на нимфу Мемфиду (иного Гермес и не ждал). — Мудростью хочет сестра поделиться с отроками — сути любой: божественной и смертной — для чего открывает храм знаний — школу, гимнасию. А детям богов — отказываться не пристало. — Дети богов! Хочу с ними я познакомиться ближе! Матушка, не противься, себя защитить от ревности Геры сумею. Трижды пыталась напасть на меня в землях Египта все еще раздраженная стерва — и ничего не случилось — ее я хитрее, умнее! — Взрослый уж Эпаф, способен принять решение. — Царь взмахнул кистью. — Распоряжусь пока, чтоб приготовили вам покои, если останетесь на ночь — тут с уговорами, видно, долго придется возиться. — А мы останемся? — поинтересовалась Мемфида, с восторгом и ужасом одномоментным взирая на смертного охальника, который поносил Геру. — Думаю, да. Утром доставлю тебя в Афины, юная нимфа, коль Эпаф не согласится. Ничего не поделать. — Я уж согласен! — выкрикнул с вызовом Эпаф, не слушая причитания матери. — Зевс пусть мне даст патронат и защищает от мстительной супруги! Плата — малая, за страдания мои и матери. С него не убудет. С таким условием отправлюсь учиться — если так надо Афине! Еще пусть бог грома и молний меня зовет в гости на Олимп раз в полнолуние — мне чаще не надо. Бахвалясь речами такими и гордо выпятив грудь, стоял Эпаф, — желал произвести на всех (и особо на младую нимфу) впечатление. «Вот это запросы! Я не обидчив, но за гибрис подобный — смертных весьма изощренной жестокостью потчуют боги…» — Гермес содрогнулся от наигранной царственности Эпафа, но не выказал виду — его задача — доставить послания — избрали такого в ученики — вот и развлекайтесь сами! Интересно, как скоро они поругаются с Фаэтоном? — ведь и аполлонову сыну чуть позже озвучит он приглашение к учению. — То ты попросишь у Бога богов самолично, — осадил юношу вестник. — Не поздно еще передумать! — Но Ио уж поняла, что не сможет уговорить сына остаться. — Решено! Еду! Плыву! Лечу — ведь боги летают! — закончил Эпаф. — А теперь и спать пора. Утром жду вас, на заре, — не проспите! — И пошел прочь. — Побереги неразумное мое дитя, о, Гермес! И прости за дерзость! — взмолилась Ио. — Уговорами тут не поможешь, такой уж он. — Не станет Гера портить отношения с падчерицей, Афиной, любимицей Зевса. И за ее щитом не грозит ничего Эпафу. Может, выучится уважению и почтению к богам, ровесникам и старшим, остепенится, покуда поживет среди тех, кто его превосходит по талантам и происхождению. — Слова твои всем силам да в уши! — Поклонилась низко бывшая герина жрица, а ныне Египта царица. — Проведу сама вас в спальни, дорогие гости. — Что скажешь про этого юношу? — заискивающе спросил Гермес, после как все пожелали друг другу спокойной ночи, а Ио удалилась. — Кажется, в школе Афины — не заскучаешь, — игриво ответила нимфа. — Совершенно с тобою согласен. Что же, тихой нам ночи, Мемфида, ибо день предстоит суматошный. Разошлись вестник и дева каждый по данной им в Мемфисе спальне. IV. Встреча — Где запропал? — спросил Мероп, когда Фаэтон ввалился в ойкос. — Поели без тебя. Сестры сидели в ленном безделье на лавках, мать засуетилась, подкинула щепки в жаровню, подала сыну с простыми яствами блюдо. — Не случилось ли чего-то дурного? — поинтересовалась Климена. — Ничего такого, — отвечал юноша, вгрызаясь в хлеб и сыр, — козы все целы, здоровы. И со мною все ладно. — И что ты тогда делал до позднего вечера? — Мероп упорствовал. — Явился Гермес — долго проговорили. — Парень всматривался куда-то в дальний угол, замер ненадолго, после стал жевать дальше. — Мы не ослышались? — Глаза у сестер округлились, отложили они покрывала, плетения, терракотовых зверушек и прочую мелочь. — Ты видел Гермеса?! — Вот! — Климена хлопнула в ладоши — чуть громче, чем надо, что не понравилось мужу. — Не иначе, — Зазвучали привычные трели, когда речь шла про любимого Феба, — это знак от Аполлона! А Мероп, который явного восторга не испытывал от таких новостей, недоверчиво воззрился на пасынка: — Ну и? — сквозь галдеж женский пытался добиться ответа глава семейства. — Прочил мне в друзья юношу по имени Кикн — ради чего и явился. — Фаэтон пожал плечами и потянулся к сосуду с питьем. — И все? — Взбудораженные сестры немного утихли. — Само явление вестника Олимпа — благое знамение! — Мать присела рядом с сыном и обняла его. — Не наш ли Фаэтон подвергал постоянно свое происхождение сомнениям? — с усмешкой пропела она. — Вот и ответ на твое неверие. — Так и что насчет юноши этого? Кто он, откуда? Почему твоим хочет стать другом? И за этим лишь Гермес появился? Врешь поди! — Мероп не унимался. — Верить или нет — ваша забота. Про парня — не знаю, — отмахнулся Фаэтон, — царевич какой-то заморский. Может, сын богов… или… Ам, нет разницы, ясное дело. — Он отправил в рот пару оливок, после выплюнул косточки. Говорить ему не хотелось, явление Гермеса все больше казалось иллюзией — растаявшей в воздухе дымкой. На самом ли деле разговор с богом случился или все это только фантазии (что за много лет укоренились от рассказов и песен как матери, так и Меропа, который сейчас (так некстати) задает уйму излишних вопросов)? — Царевич?! — Девицы вновь оживились. Теперь окружили его: старшая из сестер, Меропа (названная в честь отца), Гелия, Эгла, Лампетия, Феба, Этерия, Диоксиппа — все алкали подробностей, засыпали вопросами: «Каков из себя Гермес?», «Как он появился?», «А как исчез? Улетел, испарился?», «Поедешь ли ты во дворец?» и все такое прочее. — Не знаю, сестрицы. — Фаэтон поднялся. — Устал я. На этом закончим. Завтра днем приведет посланник царевича — сами увидите, все у них и спросите — что у Гермеса, что у этого юноши. Спать пойду. Спасибо за трапезу. — Покружил на руках Диоксиппу, самую младшую, поставил на пол и пошел себе в темень — только хлопнул за юношей полог. Долго еще семья возилась, совещалась — не укрылось все это от слуха Фаэтона: как встретить царевича и что подать к столу, какую принести богам жертву, во что нарядиться девицам и прочая, прочая, прочая. Нагнало это на парня истому, — зевнул он, потянулся и улегся на ложе, вознес Морфею молитву, чтоб не докучал ему ни мечтами, ни вещими снами. — Завтра и сам все увижу. Если увижу. — И мгновенно заснул, как только сомкнулись веки, а приятная мгла окутала разум. *** Не смыкал глаз царевич Кикн, точнее, — веки-то закрыты, а вот сон не приходит. Долго думал он: явится ли Гермес в полдень, а если да — как они станут добираться до Эллады? Если полетят — это вселяло в юношу испуг, пойдут на конях, а после морем — так долго. Мог ли посланник богов взять и перенести смертного из одного места в другое? — этого он не ведал и в песнях подробностей не встречал (не так уж часто довелось людям с богами встречаться, еще и вместе странствовать, чтоб живописать каждую деталь). «Да и переносили ли боги людей вот так — по воздуху? — Он ворочался на покрывалах, глядя в окна, где на сапфировом небе мерцали звезды. — И без вреда для последних…» С Гермесом все неоднозначно. Тут и не угадаешь! Решил тогда Кикн, раз все одно никак не спится, подумать о чем-то попроще. О ком-то. О Фаэтоне. Как и о чем говорить с сыном аполлоновым, какие песни исполнить, знает ли тот истории, которые рассказывают в Лигурии, а как встретит его незнакомец, стоит ли взять какие подарки — не оскорбит ли дар слишком скромный или непомерно богатый? Один вопрос рождал следующий — и так до скончания ночи. Много вариантов ответов и действий обдумал Кикн — составил стратегию, коей учил его с братьями мудрый советник. Еще и припоминал язык торговый, коему учился у старого мудреца, — иначе как же они станут общаться: жестами, музыкой — без понимания слов песен? И толк от такой встречи? Только под утро, с лучами рассвета, царевич отдался на волю Морфею, — в дремоту погрузясь от изнеможения. *** Слуг царевич не стал дожидаться, сам собрался. Взял наряд простой, без прикрас и ярких цветов — для путешествия и визита (чтоб не смущать Фаэтона с семьей царским богатством). Оделся — в гиматий, поверх — хламис на пряжке, на ноги — простые и крепкие сандалии. «Готово!» — Покружился на месте, пару кругов прошелся по опочивальне, выглянул в сад, вновь к вещам и сборам вернулся. Решил, что перекусить не помешает. Проглотил фрукты (как птичка) и напился водою (иное бы и не полезло в горло). Думал дальше — что еще понадобится? — но решил прихватить одну лишь лиру. Иначе предстанет перед Гермесом с караваном — насмешит иль прогневает этим бога! — нет, не годится — тащить с собой барахла кучу. Сел у окна с инструментом, плавно приласкал струны, пытаясь отвлечься — до полдня времени — уйма. «Чем же занять себя? Не прослыл нетерпеливым, но теперь — куда деть себя не знаю». Возможно, музыку услыхали обитатели дворца — слуги пришли в покои, затем — братья (как всегда собирающиеся тренироваться, их уклад никогда не менялся), и вот — отец с матерью. Все желали доброго утра и воодушевляли напутствием. Кикн качал головою, ничего связного не шло из горла — какие-то ахи и вздохи. Меж этим играл он снова и снова, поглядывая в окна — но на небе ни златой колесницы, ни облаков, ни Гермеса — хоть ясны и прекрасны, но безжизненны и пусты небесные своды — лишь молочная повозка Селены и последние звезды мелькнули — да и те вскоре растворились в сиянии утра. Суета сует — все в их доме вихрилось, только время остановилось, походило на пустоту неба — вроде есть, но где-то далёко. И волнение Кикна не покидало — за что бы не хватался. Сегодня братья его с собою не звали, но извелся юный царевич в томлении — решил к ним присоединиться, чему те несказанно обрадовались. Он играл задорные мотивы, восхвалял того, кто преуспел в соревновании особо, но подбадривал каждого — выиграл он иль потерпел поражение. Все равно медленно ползло время, на горизонте, над горами краев чужеземных — только появилось Солнце — квадрига Аполлона. Над головами пронесется сияющий шар все еще нескоро. Отложил тогда лиру Кикн. Принялся с братьями упражняться — ведь все уже переделал — ничего скрасить ожидание не помогало. Распылили его забавы, метание копий и битвы, стрельба и бег, которые братья перемежали с болтовней, смехом и легкой забавой. Поднял голову юноша — Солнце в зените! А в саду, как и вчера, стоит вестник в цветных одеждах, сияет и машет рукою в приветствии. — Ну, ступай! — Толкнули его братья, сами Гермесу низко поклонились. Тот лишь махнул, мол, не утруждайтесь — почитают меня и без вас — куда интересней играть со смертными, прикрывшись чужою личиной — а так — не интересно. — Ты вернулся! — воскликнул Кикн, подбегая к посланнику Олимпа будто к давнему другу. — Пришлось потрудиться, чтоб успеть к сроку. Дел возникло так много, а меня одного — совсем мало! Это все, что с собою берешь ты? — Гермес глянул на вещи царевича — лиру в одной руке, хламис — в другой. — А долга ли наша дорога? Что еще взять надобно? Как мы в Элладу доберемся? — Доберемся быстро, только сперва тебя испытаем… — Испытаем? — Не каждый бог переносит полеты, скажу тебе! — Гермес усмехнулся. — Братец Дионис — тому подтверждение. Я, конечно, в тебе не сомневаюсь, но… Впрочем, хватит болтать — пора бы уже отправляться! — Из воздуха сотворил бог посох со змеями — те сверкали и, как почудилось (или нет) Кикну, даже тихонько шипели. Устремил вестник жезл на пифос с изображением колесницы. Кикн замер, глаза округлились. Кажется, знал он, что сейчас случится! Все закрутилось и зазвенело, ожило изображение! И перед богом и царевичем возникла колесница и запряженные жеребцы белой масти. — Забирайся и держись крепче! Кикн запрыгнул в повозку, положил вещи, за борта уцепился. Гермес устроился подле, взяв вожжи. — Сперва так поедем, как делают это смертные, — изрек он. — По дорогам? — По дорогам. Но не зря я предупредил — держись крепко, мой друг! — Бог хлестнул коней и они понеслись вперед. — Надо велеть, чтоб открыли ворота! — спохватился царевич. — А зачем?! Неслась колесница по двору, но это только пока — как догадался царевич. А что же далее? Испарится повозка вместе с ними и окажется сразу в Элладе? Мелькнули в стороне братья, средь колоннад отец с матерью и прочие жители двора — только силуэты сумел различить Кикн. — Вижу, пока еще не выпал из колесницы? — дразнился Гермес. — Зоркое у тебя зрение! — в самое ухо крикнул ему царевич. Рассмеялся бог звонко, снова взмахнул кадуцеем — выросли у коней крылья. Кикн ничуть не удивился — ведь и у колесницы они появились! Чуть не закричал юноша от восторга, глядя, как под ними проносятся дворец с садом, город, кипарисы и пальмы, пляжи и скалы, а вот раскрылась пропасть — бескрайнего синего моря. — Что же, царевич Кикн, — рассудил Гермес, направляя транспорт на восток, — в небесах ты — для меня — хороший попутчик! Не нашелся что ответить парень, завороженно глядел на мир с высоты птичьего полета. *** Уж и Корс, и Сардиния позади остались, — движение колесницы выровнялось, кони не мотали головами, шли по воздуху мерно — будто по новой дороге. Царевич попривык и даже утомился глядеть на мир (так, как тот видит Гермес постоянно) с широко распахнутыми глазами (и даже ртом). Бог это заметил, решил поболтать (в этом он мастак): рассказывал про пустынный остров Тринакию, где паслись волы и овцы Гелиоса (они в этот миг пролетали над треугольником суши), после поведал про Сциллу и Харибду — чудовищ, которые ни одному кораблю не дадут проскользнуть по проливу меж морями — Тирренским (омывающим родные земли Кикна) и Ионийским (водами западной части Эллады). Вечно голодная Харибда — гигантская воронка — показалась Кикну не больше горлышка кувшина, а пещера Сциллы — из которой сочился мрак (вечный и смердящий — как подметил Гермес) — и того меньше. — И хорошо, что мы летим, а не плывем! — Гермес чуть повернулся к юноше — но того ничуть не заинтересовали (как и не испугали) легендарные чудовища (Отчего же?). — И хорошо… — повторил Кикн. — Что-то иное заботит тебя, дружок? Утомился от путешествия? От всяких историй? Ах, нет! Волнуешься в предвкушении встречи с Фаэтоном? — Еще бы! — выдохнул Кикн, морща лоб, кусая губу и посматривая на бескрайние морские просторы впереди, — оставалось миновать их — и вот она — Эллада! — А ты не тревожься. — Как же без этого? Вспоминал весь вечер и всю ночь эллинский язык… торговый, конечно, — да так и боюсь не свяжу трех слов при случае. — С этим тебе помогу. Не тревожься. — Останешься ли ты с нами? — Но понимал Кикн, что глуп сей вопрос — куда там посланцу богов отринуть все докуки Небесных чертогов с Подземным царством и служить переводчиком для двух смертных юнцов?! — Извини, не подумал и дурость сморозил. — Ничего нет дурного в твоем беспокойстве. Отвезу тебя в гости на три дня, сам не останусь — ты понимаешь, — забот и хлопот у меня — выше туч над Олимпом! Но сделаю так, что эллинов поймешь ты, а они — твое слово. Каждое! Молодец, что над этим подумал. — Вестник улыбнулся ласково и шутливо. — И напомнил, ведь всего в голове не удержишь! — Это уж точно! Не удержишь… Спасибо за помощь, Гермес! — Пока благодарить рано, — отмахнулся бог и чуть развернул колесницу. — А вот и Эллада! Разглядел Кикн на горизонте черную суши полоску, тонущую в свете от раскаленного шара, — другой колесницы — бороздящей неба просторы намного выше. — Аполлон улыбается нам и дает благословение! — сообщил Гермес, смотря на солнце неотрывно (не жмурился, ни слезинки — в ясных глазах). «Надеюсь, стоит подобных трудов и беспокойства все это». Гермес закивал, будто услыхал мысли Кикна подобно сказанному вслух. Кони расправили парусом крылья, взмахнула пером и чудная повозка — телом и помыслом все устремилось к волшебному краю — колыбели богов, чудовищ и невообразимых диковин. *** Никто благодарности за сии труды не воздаст — ни семья, ни другой люд, ни тем более боги. Все неотъемлемо и неотделимо от жизни. Возня на грядках, выпас скота и домашние хлопоты ничуть не умиротворяли Фаэтона. Климену, Меропа и сестриц после работы ждали музыкальные забавы — желанные, позволяющие им на следующий день вставать на заре, продолжать труд муравьиный, тянуть на себе груз — больше собственного веса — снова и снова… А если их обиталище непогода разрушит — так вновь они с песней возьмутся за прежнее! Тяни и толкай, тяни и пряди, катай и валяй, меси и лепи! И еще разок! Но, покончив с трудами, не чувствовал юноша облегчения. И не тянуло его на песни, чтоб в них находить утешение. Напоминали они каждый раз об отце, коего и отцом называть язык не ворочался — все Климены причуды! И вроде бы отпустить уже пора, полно терзаться, но никак не давалось это Фаэтону — тащил он упрека с обидой невидимый груз на плечах в гору (что выше, пожалуй, Олимпа). Вот и ныне: все дела переделал, как должно. Двор подметен, убрана зола, собран и перевязан хворост в охапки, набрана вода, грядки политы (с них собрана зелень), козы на выпасе… А время будто и не сдвинулось с места — лежит мраморной плитою — неподъемной и громоздкой — давит, мешает. «И все ждут приезда царевича Лигурии! Мать носится, сестры крутятся, даже Мероп — и тот!» — Фаэтон шагал с луга в сторону дома. Еще предстояло отмыться от грязи — нельзя же вот в таком виде привечать важного гостя (еще и в сопровождении Гермеса). Мать и наряд ему праздничный достала (надевал он его далеко не во всякий знаменательный день). — Одно хорошо, — проворчал Фаэтон, глядя на отражение в реке, — что никто не пошел со мной мыться, оставили хотя бы ненадолго в покое! Проплывал вдали лебедь — молчаливый, одинокий и печальный (не то что кричащие попусту утки). Фаэтон проводил птицу взором, та на него и не взглянула. Вернулся юноша к купанию, но мысли неслись вслед за белыми перьями, взмывшими в бесцветную высь. И даже после того, как грязь всю он вывел — с волос и тела, после того, как обсыхал в тени кипарисов (плотных и таких величавых, будто зелёные наконечники копий — казалось, они небо пронзали) и после, как умаслил кожу и переоделся в достойного вида наряд — все так же стоял неподвижно день — будто жук в янтаре. И ветер замер, и солнце, и каждая травинка, даже утки угомонились. Казалось, каждая тварь, каждый смертный, полубог и бог затаил дыхание. Не увидел Фаэтон ни Гермеса, ни кого-то иного из богов (Об Аполлоне, управляющем колесницей над его головою, он давненько, как о боге, не думал, считал светило — светилом, не больше.), ни свиту (Ведь так и должно приехать царевичу?), лишь стоял пред ним другой юноша — темноволосый, чуть смуглый — и улыбался — изгибом губ столь знакомым, как у матери, когда с них вот-вот сорвутся стихи. При себе ничего не имел гость — лишь себя самого, одеяния (простые, но чистые, будто не шел по пыльной дороге) и лиру. «Гость… Ведь выглядит столь чужеземно — будто не место ему здесь! Счел, что нет тут богов… А не из их братии ли он? Кто ж путешествует так — без ничего? Будто возник из ниоткуда… И сколь легко он ступает навстречу!» Даже перепугался немного Фаэтон, но уже потянулся, подался по направлению к нему, сперва неуклюже, но дальше резвее, в почти танцевальном порыве — будто ноги по привычке несли его к старому-доброму другу. — Здравствуй! — воскликнул чужеземец — столь привычно слуху — точно один из знакомых местных парнишек. — Звать меня Кикн. А ты Фаэтон — сын аполлонов, значит? — З-здравствуй, царевич! Да, ты не ошибся. Предупрежден о тебе я. А как же?.. А где же… — Задрал Фаэтон голову, ибо Кикн оказался ростом гораздо выше — чуть ли не на полголовы. — Тут только я, — опередил его Кикн. — Значит, все вещи твои, кони и свита остались у нашего дома? А Гермес? — Во все глаза смотрел на гостя Фаэтон, обходя того кругом, точно разыграть его кто-то пытался. Ему до сих пор не верилось, что не пригрезилось в утомлении ночное явление Гермеса и не дрема все это. — Гермес уже испарился! Доставил меня на колеснице из Лигурии и все! А ты с ним встречался? — Теперь уж царевич принялся изучать со всех сторон Фаэтона, который наконец остановился. — Встречался. И стоило мне отвернуться, как… Прав ты! Он испарился. Думалось, что все показалось. — Мне тоже. Но это взаправду! Я — тут. — И я тоже не сплю? — Уж не знаю! — Кикн рассмеялся — серебряно и так же легко — как его поступь, любое движение руки или пальцев. — А лира тебе для чего? — А для чего их придумали, как считаешь? — Для развлечения… Но зачем прихватил ты ее с собою? — А ты-то поешь и играешь? — поинтересовался Кикн. «И что тут скажешь?! Мол, не люблю музыку — она мне как пытка? Нет!» — Не хотел расстраивать гостя Фаэтон, хотя еще недавно считал — нет ему никакого дела до какого-то там царевича — и тут все переменилось. — Пою и играю. — Ничего иного от сына бога искусства и не ожидаешь! Покажешь, что можешь? — Но вдруг тебе не понравится? — А ты попробуй! — Кикн протянул лиру Фаэтону. Пальцы дрогнули в нерешительности на мгновение, но он взял инструмент. Коснулся струн — и по нитям души Фаэтона словно кто-то провел незримой дланью. И запел он, и звучала музыка, и лилось из него то, что так долго держал в себе. Вспомнил он грустный мотив про лебедя — красивого и величавого, но у которого нет голоса, чтобы перекликаться с сородичам, дать знать о себе иным зверям с птицами и людям, а тем более — богам. И дана ему лишь одна песня — предсмертная. Сам не ожидал от себя Фаэтон такого. Как закончил, глянул на Кикна — задумчивого и молчаливого. — Великолепен твой глас, Фаэтон, и как хорошо, что ты не лебедь! — Царевич опять улыбался. — Теперь мой черед, так понимаю? Только не станем грустить дальше, договорились? Хочу, чтобы ты отринул тоску. — Я и так. Теперь и навеки! Фаэтон вернул ему лиру, чувствуя, что освободился от ноши, которую нес слишком долго, в молчании; свдинулось все наконец, рухнуло, покатилось с горы, а затем… испарилось. И на том месте, без этого замшелого и холодного валуна сожалений и печалей, казалось бы, вросшего в само естество — теперь распускались цветы, трели птиц зазвучали, все наполнилось красками, теплом и светом. Музыка Кикна избавила его от этого бремени, подарила радость, желание петь и жить. Не для Аполлона — глухого, незрячего и равнодушного, ни для иных богов, а для себя и того, кто подле. Фаэтон и не мог бы сказать, в какой миг чужеземная разудалая песнь — родом из далекой Лигурии (он и не ведал, где та находится, — но ведь не рядом?) — сделалась ему столь близка, а он уже вторил Кикну.