сказы, что поведал кумихо северному воину

      В зимней Уппсале поздний вечер похож на мрачного колдуна — стучится, бывает, в двери ветром да просит приюта. Впустишь — невесть на что себя обречёшь.       Вестимо, даже на смерть.       В Уппсале она всем добрая соседка. Поглядывает косо на детвору, оставленную баловаться в снегу, и соблазняет воинов.       И Вильгельма может — сколь не был бы верен Джею.       Всё уверял его — никуда, никуда мне, лисёныш, от тебя не деться, ну.       Делся вот — и по всей Уппсале не сыщешь. А по всему свету если рискнуть?       Джей восседал на их ложе, обняв коленки руками. На полке покоилась чаша — с белой пенкой от кипячёного молока по каёмке. Во рту, если облизнуться, — сладкий привкус.       Делить не с кем. Давеча было.       Лёгши на шкуры звериные, Джей вдохнул. Кожа да мускус. Кожа человечья, мускус звериный. Кожа звериная — мускус       выдохнул шумно. Словно воспоминание далёкое будил. Будто с ростка по весне снег лапкой смахивать — ну-у, как ж ты уцелел!       Джею бы так допросить каждое своё воспоминание.       Вильгельмовы уходы готовы их изничтожать — врага словно, того, что за курганами почивших предков.       А меня, говаривал, сожгут.       Сбережёшь у себя пепла горсточку?       Джей погладил шкуры — словно Вильгельма усмирить стараясь.       Или вернуть.       Поднявшись, коснулся ногами студёного пола — носки шерстяные застудиться не дозволяли. Прошествовал к арочному проёму и застыл — в Эйю вглядывался. Государыня — в руны, раскинутые на столе, словно орлица над своим беспокойным выводком.       Глаза сомкнулись, губы — чего-то беззвучно молвили.       Выводок свой утешала?       Или выводок — её, беспокойную.       Эйя не выкажет тревог — только лицом день ото дня бледнеть возьмётся. Словно нечто кровь её пьёт, насев на спину али на плечи — оттого вон сгорблены, оттого шаль на ней кажется сотканной из металла.       Джей рядом, на скамью насупротив, не садился — собьёт ещё. А пока не знает здешнего колдовства — нечего мешать со своим, восточным.       Говаривал как-то с пламенем северным — а непоседливое, что дитя отоспавшееся.       Ну-у, нечего с ним и беседы вести — обманет.       Открыв глаза, Эйя отодвинула руны ладонью.       — Что? Что, Эйя? — подступил к ней Джей.       — Ничего. Потерялся возлюбленного твоего след.       — Как же это? — Подойдя, Джей сел на скамью, перекинув через неё ноги. — Не может так случиться.       А почему — объяснить не мог.       То ли ему всё мерещилось, что Вильгельмовы следы видать издалека, сколько б снегов их ни покрыло.       Вымолвишь кому — засмеют. У-у, юродивый.       На Севере полезнее помалкивать — до поры, пока не приглянешься, не раскусишь.       Хоть Вильгельм и предостерёг зубы от всех беречь. Не оттого, что народ свой стерёг, словно пёс верный, — как бы Джею не вырвали с мясом.       Оттого так, что народ северный большой любитель охотиться на зверя. Вот и у Вильгельма того не отымешь, не выгрызешь, словно занозу из лапы — как ни старайся, а засядет глубже.       Охотился Вильгельм уж пару недель — пока Скади, дескать, потворствовала. Недалече медведь пробудившийся замучил соседний посёлок — невесть сколько уж детей да собак сволок.       И ни один мужик, мол, ему не соперник. Оттого, говорили в народе, что языка медвежьего не ведают.       Хоть за государем было в лес суйся — медвежье наречье разобрать, — а не пустил. Дома, мол, тебе надёжнее. Безопаснее.       До дома медведям не добраться, если разговорить их не удастся.       Взялся Джей перебирать руны государыни — ничего, конечно, не сообразил. Красивые картинки, как на фишках падук. Ход сделаешь — подумай прежде — и проиграешь.       В такие игры Джей резаться не любитель — когда перестаёшь ими управлять.       Поглядел на Эйю — вид у неё больно задумчивым сделался. Словно чего увидала — а молвить не решалась. Не то чтоб Вильгельма уберечь — от оговора случайного, — не то Джея. Как бы за ним не кинулся.       Хорошо, если ещё есть за кем.       Если медведь на его остывшем теле не топчется, выжидая — когда подгниёт.       — Зимой в снежной пелене мало что разглядишь, — покачала головой Эйя, вынув из его пальцев руны. — Глазами моими совы были — всё Вильгельма с воинами его преследовали давеча. А теперь ни одна в ту чащобу не летунья.       — Отчего же? Боязно им?       — Вестимо, опаснее зверя увидали. Теперь уж нам только ждать надёжа. Давненько уж нет их, воротиться скоро обязаны.       Эйя принялась складывать руны в мешочек из оленьей кожи.       — А если… — облизнул губы Джей, отведя от неё взор. — А если нет?       О том лучше и не мыслить. Вслух скажешь — колдовство случайное наведёшь. В разуме отложится — привидится во сне.       Неглубоком — крепкие Джей давно уж спровадил. Вместе с Вильгельмом отправились прочь.       А он как же? Не представлялось Джею.       Во снах всё чаял его отыскать, словно след беря в незнакомой земле, — не удавалось.       Глаз он не поднимал, а чувствовал — Эйя смотрела на него пристально, как в свои руны.       Прочтёт ли? Язык-то не знаком.       Эйя читала порой по взору да мимике.       Джей замер — рука её прильнула к щеке, словно утешала сонное дитя после ночного кошмара. Джей и от них бы не отказался — если Вильгельма ему ночью явят.       — Ну что ты, малютка, — молвила она. — Вильгельма звери дикие своим почитают.       — А одичавшие?       Взглянул на Эйю — черты её лица смягчились-плавились. Моргнул — вновь стали чётче. Не пламя мутило — впору бы закликать лисицей, угодившей в силки.       Не придёт Вильгельм — не выпутаться.       Сам же Джея изловил, ловушку ему подстроил — кто б подумать мог, что за тысячу лет вздумается реветь по какому-то человеку.       Ух и засмеяли бы его древние кумихо.       Хотел глаза Джей вытереть, да Эйя, обхватив его щёку, большим пальцем провела под левым. Заговорила словно касанием. Вон отчего детвора с нею рядом тут же притихала.       И Джей притих. Словно чаду пообещали выстругать новёхонькую лошадку али ложкой мёда прикормить.       — Много зим назад Вильгельм лошадь ручейную изловил, — начала Эйя.       — Ручейную? — шёпотом переспросил Джей, когда она убрала от лица ладонь — будто голос его следом умыкнула.       — Зверь этот опасный, крупнее лошадей здешних. Манит к себе детвору, на спину садит, и ну — в воду. На самую глубину.       Слушал Джей — и в доме тихо сделалось. Словно и пламя подслушивало сказ, наигравшись в медных чашах, — прилегло.       — Хватились как-то двух девчушек и мальчонку — и снарядился Вильгельм к Меларен, — продолжала она, понизив голос. — В одиночку пошёл, наголо. Девять дней и ночей там пробыл, аки Один на Ясене.       Джей прильнул чуть ближе, слушая перезвон бус Эйи — словно лошадь волшебная копытцами по гальке ступала, кромку озера вышивая шагом.       — И что же? Нашёл детей?       Государыня покачала головой:       — Зато увидал наконец ручейного коня. Вместо глаз, сказывал, бе́льма, вместо гривы — водоросли да тина. Шкура только у него такая, что глаз не оторвать — месяц, видно, ему прародитель.       Джей, шмыгнув носом, подпёр голову рукой — совсем тихим сделался. Эйя шевельнулась — столкнулись бусы на её груди. Будто конь ручейный замер, увидав вдали гостя незваного.       С чем пожаловал? Ступай себе с миром, не то — у-ух!       — Взял да оседлал его Вильгельм, как та детвора, — молвила Эйя.       — Оседлал?! — ахнул Джей, раскрыв глаза. — Ну-у… А что же конь, Эйя?       — Вестимо, забрыкался — да и нырнул на глубину вместе с седоком.       Жир в медных чашах зашипел, как ощерившийся Канчхори, — от пламени. Словно конь ручейный — руку тянулся седоку оттяпать. Цап-цап зубами-ракушками — и до крови, и до костей, и       к груди Джей руку притиснул — сердце забилось, что у вспугнутого лисёнка.       В руки просилось государевы. Ш-ш, ш-ш — чтоб прошептал, взяв в горстку.       — Как же суженый мой жив остался? — спросил тихонько Джей.       — Прознал он, что конь ручейный серебра страшится, как овода. Перстня его касания не вынес — да сбросил. Испросил Вильгельм кузнецов сковать такую цепь — и воротился на Меларен. А там дело за малым стало.       — Ну! Изловил?       — Изловил, да с тех пор детвору на озере только некки, бывает, дерганут ласково за волосики, — улыбнулась Эйя. — У Акке спросить бы, правда ль хватанули его разок, — да не скажет.       Она примолкла, затянув мешочек с рунами нитью да сложив его в суму. И Джей ни слова более не говорил, уставившись в оконце. Ночь там сгустилась, снег — холмы укрыл. А за ними — лес-стражник, словно в опочивальне детей владыки.       Ручейные лошади пастись станут только весной.       А ныне? Неужто спят подо льдом, словно застывшие в янтаре пчёлы?       — Потому за Вильгельма не тревожься, малютка, — вновь молвила Эйя, и Джей обратил на неё взор. — Охотника опытнее во всём Свеаланде не сыщешь.       Джей улыбнулся — впервые за несколько дней.

* * *

      На исходе дня лес густел — словно деревцам впору бы притулиться друг к другу стволами, как воинам на привале в стужу. Так-то всё теплее будет, ну.       Унтами из овчины Билл зачерпывал снег, прислушиваясь. Здесь словно в болотной заводи — коль увязнешь, на себя пеняй. Али на болотные огоньки.       Тут никто не привечал. И ни один зверь, окромя одного, не казал из норы носу.       Деревья его прятали, словно воины — своего воеводу. До самого сердца чужаку не добраться, не покалечить.       Отчего ж — уж не первый.       Трое сопровождающих плелись следом. Ещё пара была — из общины той, что шатун заел, — да назад повернула. Один ноги обморозил — глядеть, право, боязно. Другой спровадить его взялся — чай, государь Вильгельм, сам-то не дотопает.       Этот обморозил храбрость да честь — обратно не прилепишь. Закопать впору в снег, словно их и не было.       Здорово шатун их по лесу поводил — берлогу-то пустую рёстах в трёх обнаружить довелось. Предостерегали спутники — не лезь, государь, — да возлёг туда Вильгельм. Повдыхал кисловатый запах шерсти — знакомый. Словно однажды и сам носил такой — вместе со шкурой.       А шатун всё глубже брёл — лапами тропу им вытаптывал. Тут уж сколько ни брани взмокшую шерстяную подкладь фалдона — а вперёд ступать надобно.       Говаривали, обернёшься — человечий след уж не разглядишь за собой. А в медвежьи очи взглянешь — и голос растеряешь, и окромя рёва ничегошеньки в глотке не останется.       Вот этого спутники, ведал Билл, побаивались. Им, знали, не грозит.       А государю?       Щёки посаднивало — и от морозца, и топором маленько стесал, пока сбривал бороду. Тут уж способ путничий — макни-разотри волос снегом да заноси поближе к щеке остриё.       Спутники его всё переглядывались — не медвежью ли шерсть государь сбривает.       Сонные деревья — лучшие сплетники. Спящими всё притворяются, а ведают обо всём, словно Один, наслушавшись верных своих птиц.       Птицы и деревья весточки передавали — пришли, пришли шуметь из ближних поселений.       Уж разок здорово лес встряхнули — впору и медведю было отправиться посредь зимы в странствие.       Вёльвы говаривают — и берсерк волен так разума лишиться.       Берлога у Билла была цела — сытая, тёплая.       И ждали там — как бы тесно ни обступал его лес.       Он пригинался — мужики ломали сучья, протискиваясь, словно рёбра недругов пихами. Эхо разносилось на весь лес — глаза впору жмурить. Распахнёшь — а зверь уж пред тобой паром из пасти дышит. Ежели не почуешь гнилостный смрад — это ещё свезёт.       Обернувшись, Билл выпрямился, поприжав к бедру топор:       — Этак шатун нас первее сыщет.       — Помилуйте, государь, дак как ж… — кивнул на ломаные сучья кудлатый стрелок Варди.       Шапки у всех троих посъезжали на сырые лбы, словно у склонившихся к пню опят. Поправили, глядя друг на друга, — стиснули кулаки в рукавицах.       — Пригинаться, вестимо, — ответствовал Билл и направился к нему — толкнулся ногой от скрипучего снега. — Зверьё, думаешь, как бытьё ведёт в чащобе.       Схватив Варди за шиворот фалдона, Билл накренил его к земле, словно весло драккара. Тяпнул носом сугроб, хрипнув, — выпрямился, покамест стрелы из колчана не посыпались.       Глянули с Биллом друг на друга. Усёк? — Полноте, государь… — да потопали далее.       Хруст перестал.       Уж похвалить хотелось, вновь обернувшись, — а домекал. Оттого это, что сучья тутошние уж обломаны.       Оглядевшись, Билл припал на четверню. Носом втянул холодный воздух — ничего. Токмо хвоя словно изнанку ноздрей заколола.       Ртом — охладил поток зубы да язык. В снег теперь вгрызаться?       Не пришлось — с ближнего дерева кора была сгрызена, словно бобром али ещё каким зубастым зверем. И на следующем, и на дальнем.       Случалось, медведи так с голодухи, нутро жёгшей, творили во всём лесу. Хапали всё, что залезет в пасть, — тем и спасались до следующего денька.       А тот, случалось, приводил и смертушку с собой.       Уж не ведал Билл, кто медведей забирает из Мидгарда, — да только с ними они тоже договориться не в силах. Словно люди — с зоркой орлицей Хель.       — Что, государь, — близь мы, а? — вопросил его кто-то из замерших поодаль воинов.       Билл отвёл руку вправо — тише, тише. Под чьей-то ногой скрипнул в ответ снег.       Али лапой?       Не-ет, этот не здесь. Не выжидают шатуны и не крадутся, наглядевшись всласть.       — Эко его болтало, — вновь оглядел поломанные ветви Билл.       Сучья осыпались на лежалый снег. Отдыхал, видно, натаскавшись, — брюхо, горящее от голода, остудить всё хотел.       — Да вестимо, государь, оголодавший ж, — шепнули ему в ответ. — Я ж, быват, тоже ж, знаете, жрать так охота сведёт, что шатаешься…       — На пустое брюхо кто пиёт потому что.       — Да ни глотка, Верховного побойся!       — А за враньё Фенрир тебя задери…       — Ш, — оборвал спор спутников Билл.       Да прикрыл глаза, сквозь веки словно вглядываясь в медвежью тропу.       Ни следика. Мерещились только лисьи — обернись, обернись, малютка кумихо!       И человеком — тоже.       Тоскует, верно, Джей. Али Билл по нему — оттого и видится. Словно медовуху горькую из одного кубка хлебают. Да спорят ещё в шутку — чей глоток горше.       Открыв глаза, Билл поднялся. Подступил к обглоданному дереву — склонясь, зазубрины пальцами огладил. Дерево уж не плакало смолой — вэттэ его забайкали, как няньки — обиженного дитятю.       До самой весны, коли сны его сладкими будут. Вот о них, дескать, и мечтай. Ежели зимние деревья здесь вовсе на то способны.       Билл умылся горстью снега — под деревом, присев, — тут, тут медвежьи лапы топтались. У шатунов они треснутые, словно земля засушливая. Слизнёшь — дух разделишь.       Встав на ноги, Билл обернулся. Воины глядели на него. Ну, мол?       — Недалече уже, — молвил он, вновь надев рукавицы, прихватив их с пояса. — Голоднее Скёля — вон, на деревья подивитесь.       — Забьём, нич-чего.       — Не ведаешь ты, о чём болтаешь, Эгиль. — Закинув топор на плечо, Билл приблизился к охотникам. — Такого шатуна не испужать. Ведает он — всё одно сдохнет зимой, а тут уж поди разбери, чего лучше — с голоду али от руки человечьей. Тут хоть надёжа нас загрызть. А хуже голодной смерти ничего ещё не выдумано на свете.       И повисла вновь тишина. Протянешь руку — ощупать можливо.       Видно, Билловым спутникам она непривычна. Осёкшись, Эгиль поглядел в сторону дерева, откуда воротился Билл, и перевёл на него взор. Маленько заплывший, как у утопленника, — иль лесная темень играла, иль бессонье, иль ещё какая оказия — душевная, от которой и трапезничать не тянет.       — А вы, государь, таких ужо встречали? — вопросил Варди.       Отправились далее — в этот раз сгинались под ветвями. Всё, глядишь, принимали их за занесённую Биллову длань.       Лапищу?       Иль зря Эгиль на дерево то, что медведем мечено, косился?       — Вестимо, — ответствовал ему. — Брюхо вспорешь им — требуха сама собой выворачивается и елозит по снегу, аки Виторм.       — Отчего ж?       — Червивые. Ну а потом притихает — токмо пар от земли подымается. Бывает, шевельнёшь башмаком — а вздрагивают ещё.       Вновь остановившись, Билл сжал рукоять топора крепче. Что-то не так здесь было — лес словно навострился. Ощетинился голыми сучьями да ветвями.       Тронешь — уколешься. И не в лесе дело, вестимо.       Тишину что-то разбавляло, словно вода родниковая — жирнющее молоко. Глотнёшь — осядет на языке.       Облизнув губы, глотнул. Осело.       Что-то дикое, чему в глаза лучше не смотреть.       Белену Билл не глотал давеча — а терпкий привкус её корень языка окатил, хоть в снег сплёвывай.       Сплюнешь — на запах придут.       Что-то в тишине позвякивало, будто кололись крохотные ледышки о драккаров борт. Али перебирал кто дорогущие цацки.       Токмо не шагай на их блеск.       — Слышите? — вопросил он у охотников.       — Это, государь, чегой?       — Близь уж. В полынье он, видно, искупнулся. Да вывалялся в снегу. Оттого вон… Лёд. На шкуре.       По снегу он направился далее — уж подошвами унтов не выщупывая под ним сырые корни али ямы. Это ж теперича не самая крупная угроза.       Корни ж можно обойти, ямы — перешагнуть. Здеся, с шатуном, ни один способ не приятель — одна надёжа на топор да хваткость.       За рукоять его да за холку звериной шкуры.       Щёки щипало, словно поклевали птахи. С губ Билл талую воду языком смахивал — наконец медведю словно в зыркалки посмотрел. А там жажда — такая, какую не сыскать ни у одного зверя зимой.       Потому что зверь зимой спит в своей норе.       Этот — разбережённый, растолканный невесть чем.       За усилившимся звоном заслышалось фырканье. Остановился Билл близ опушки — той, что деревья обступали кругом, словно ребятня, склонившаяся к клети с рыночным питомцем.       Ласкать ветвями-руками не тянулись — оттяпает.       Медведь на опушке рыл носом под пнём на кабаний манер. То ли отыскивал коренья, то ли вглубь заползших зимовать муравьёв.       Не видел покамест.       Худой — шерсть свалялась в сосульки, того и гляди обрежешься, аки об клинки. Зад лежалый, сырой — от снега али болезни медвежьей.       Сородичи-то его токмо по весне ею страдают.       Морда у него сечёная — может, её остудить в снегу пытался?       Обернувшись на спутников, Билл махнул им головой. Знаку вняли — опушку сомкнуть, теряясь средь нагих деревьев, и помаленьку стискивать кольцо. Словно дело кузнечное — ковать стальное обручье, просто так и не сымешь.       И медведь не вырвется. Уж Билл по себе ведал — живые кольца такие зверей брали не хуже стальных — пальцы али шеи.       Охотники двинулись было — а под ногой чьей-то хрустанула ветка. Словно переломилась пястная косточка.       Шатуну звук знакомый. Биллову слуху — тоже.       Медведь воздел голову от земли, раздувая ноздри, словно паруса кнорра, — издали видать. Билл припал к земле — вослед ему ноздри ширя.       Один запаху внимал, другой.       От шатуна несло чем-то кисловатым, гнилостным. Как от трясины топкой в духоту. Изнутри, что ли, он выгнивал?       Медведь, увидав его, вглядывался — словно подслеповатый старик, вперёд вытягивая нос. Понять, видно, попробовал — из соседней берлоги ты, что ли, выкарабкался.       Тоже нешто тебе не спится?       Уж давненько отоспался Билл — как токмо зверёныша приютил в своём ложе.       Да токмо медведю то не втолкуешь. Оттого что человечьего разума у него нема.       Был бы — навстречу б не кинулся.       Негромкий звон всю округу озарил — сосульки на медвежьих ввалившихся боках покачивались. Словно отыгрывали ритуал с предсмертной песнью.       А для кого — токмо поединок рассудит.       — Государь!       Вслушался Билл — где-то ветки захрустели. Будто кто через пещеру ломился, топча кости мелких зверей.       К свету, конечно, — его во тьме покидая.       На дерево взобрались али ретировались вовсе.       Выпрямившись, Билл подзанёс топор — так, припугнуть поперву. Медведь же, особливо такой, клыкастый-клыкастый, — что вражеский воин на сечи. Хвастани оружием поболее чужацкого — и сдуется на миг.       Рыпнулся шатун, да для рывка ещё одного — кинулся на Билла всей здоровой тушей. Дышло горячее, просунешь руку — ошпаришься. То ли кровь чужая в глотке осела, то ли своя кипятилась.       Под чьими-то ногами недалече снег захрустел — иль Билл попятился маленько, пространства поболее себе отнимая.       Шатун — обратно. Вот так и давали-отдавали — пока медведь, подымаясь, не окинул его ворохом снега.       Заревел, что человек. Как те, кто разум от белены потихоньку утрачивает.       А обратно — по крупице собирать, двигаясь из звериных чащоб.       Уж не в ней ли Билл без белены очутился?       Оглушил медведь — воздух в ушах застыл, свернулся, словно засахаренный мёд. Кричал кто-то. Звал?       Одно око у него, словно у Бивлинди, заплывшее — гноем сочилось. Думал, верно, — ты мне морду рассёк. Ты меня на смерть голодную обрёк.       Так получай ж. И отказываться не вздумай.       Размахнувшись топором, Билл грудь-то вперёд выпер — зазря. Когтища медвежьи пострашнее вражьих клинков — случается, ни одна примочка да настойка раны от них не лечит.       Он дал покрепче.       Сердце на миг словно бам! — и остановилось. Уж не Хель ли очи недалече сверкнули?       Валяй-валяй, конунг, — и для тебя в Хельхейме опочивальня отыщется.       Как же ж Джей на небо сможет его вознести?       Толчком Билла свалило — и плечо зажгло.       Перевернувшись на спину, отполз. Недалече, дух просто перевести.       Медведь качнулся, идя навстречу. С виду токмо слабый да болезный, а не по-егошнему будет — вмиг двинет лапищей.       А по-егошнему и не быть. Чай, плащ-то из небесной пыли рано-раненько ещё Джею ткать.       Плечо горело — словно в пламя Билл его по случайности какой немыслимой окунул. На ноги вскочил — тишина кругом.       Ломались токмо где-то ветви — словно свидетелей схватки этой лесной тьма-тьмущая. Бросил взгляд туда да сюда — попробуй тут разгляди средь талий деревцев.       А вот медведя-то не упустишь — близь вон подступал. Понемногу, не спугнуть чтоб. Будто ластиться надумал.       Одной крови, дескать. Бросай-ка оружие.       Лес обманчивый, что хюльдра. Поведёшься вроде как за их красой, а глядь — тропка обратно растворилась. Оттого Билл покрепче топор прихватил, присогбившись.       — Ну, испробуй. Давай.       Хотел, видно, — чёрные губы в белёсой пенистой слюне.       Припав к снегу на миг, шатун опять рванулся на Билла, словно неведомой силой подстёгнутый. Али Хель кнутом его отходила по горбылю — этого, мол, давно в свои покои жду.       От маха топором медведь увернулся — морду отведя. Хапанул пастью воздух близь руки — а тут уж Билл приноровился. Не отгрызёт — руки эти ещё лисёныша от души не наласкали.       Воздух свистнул — и стрела откуда-то вонзилась в снег. Следом — в медвежий бок.       Да ему что — не проняло. Вестимо, вестимо — в ледяном-то хауберке.       — Чтоб тебя, этакого…       Шатун ещё разок испробовал — и удалось. Коль на ноги встаёшь, можешь и отродьем человечьим считаться. Даже ежели разума человечьего лишён.       Бороться взялись — в точности кто кого первым повалит. Отец ещё говаривал когда-то — приноровишься и       медведя сбороть сможешь?       Али перехваливал?       От шкуры пёрло кислым, перегноем — то листва его берложная вонью наградила. По морде гной тёк, слюной брызгало в лицо — и головой путём не махнуть. Сгрызёт, сволочь.       Бахнулись — Билл на спину прямиком, словно в пену морскую. Шатун в самую харю ревел — своей хвастался. И клыки у меня более. И когти — острее.       Топор тискали онемевшие Билловы пальцы, хлобысь — и в бок, хлобысь — и в бок, хлобысь — и в       медведь не отступил, взвыв. Крепче тиснулся, жалясь словно ныне.       За что ты, за что ты.       Не одной кровинки разве?       Попробовал Билл под его тушей ноги подсогбить — да упёрся коленями в голодное пузо. Рёв ответствовал, словно в пещере закричал — и эхо собственное имя назвало. Всё убеждал его — зря пришёл. Подумай, не на сородича ль топором своим замахнулся.       А ежели и на него — нече спуску давать безумию, творящему повсюду зло.       Семя это по всем поселениям близ леса рассыпал — а Биллу вот выдёргивать росток за ростком.       Топором он саданул ещё раз. И по ноге прыснуло тепло. Кровь то ли медвежья моча.       Шатун взревел, а опосля всхлипнул, как голодный медвежонок. Билл подтолкнул ногами ещё, ещё — маленько поддел от земли.       Нет, не сбросить.       Снег забился в уши, в глаза. Щёки натёр, словно шкурка в кузнечьих руках. Тоже из него оружие выковать пытался, что ли, — вот таких зверей лесных по надобности рубить.       Даже если они с тобой одной крови.       Сверху стало тяжко, и в самое лицо дохнуло гнилостным — как из лопнувшего на поверхности топи пузыря.       И кругом — зыбкая тишина.       Пальцем тронешь — рябь пойдёт.       Далече токмо сова ухнула. Жив, жив? — вопросила.       А ответа не дождалась — воздухом перья насытила, расправив где-то крылья.       Билл тряхнул головой — талая вода чтоб уголки глаз не щипала, словно искры огненные в самое лицо устремились. Те же осыпали левое плечо. Те же облюбовали правый бок.       Сколь велика рана, Билл не ведал. Но проело будто до самых костей.       Сожмурился, шевельнувшись, — медведь испустил дух, тяжелея.       Вдалеке над головой зрели звёзды — словно на водяные блики посматривал в колодец. Очаруешься — нырнёшь.       А в небо звёздное — подымешься?       То забота для Джеевых рученек. Ткать фалдон из небесной пыли — иже с ним.       На морозе лицо стыло — да спину укутывало тепло. Главное, ему не поддаваться — усыпит и погубит.       — Государь! — услыхал Билл. — Госуда-арь Вильгельм!       Повернул он голову — никого не увидал. Окромя токмо медвежьего оскала с подсохшим на носу-горбыле гноем.       Но сипнул:       — Зде-эсь…       Снег заскрипел громче — словно меж вёсельных портов перекатывались вёсла драккара.       Этого-то мореплавателя, вестимо, нече стеречься. Над Биллом, за медвежьим горбом, показался Варди. Борода — не чище медвежьей шкуры.       — Государь! — окликнул он вновь. — А-а, Одину хваль — нешто вы живы? А я ужо… Как увидал вас во снегу — ну, думаю, весть дурную вороны тутошние понесут. Они-то вон столпились, зеваки.       — Подсоби-ка мне, Варди.       Билл подтолкнул медведя ногами вновь — а Варди, обогнув его, свалил на бок. И тело окатило ледяным воздухом — словно смертушка, уж его облюбовав, подорвалась и такова была.       Оттого это, что ни с кем Биллу ложе не делить, окромя Джея.       — Подымайтеся, во снегу-то ужо сколь лежали, — протянул ему ладонь Варди.       Оставив топор, Билл схватился за неё и наконец встал. Кое-как, да лучник не упрекнул — глаз зоркий, метал не хуже стрел. Смекнул, что с расспросами покамест нече соваться.       Ноги кололо, словно в ледяной Сале воду испробовал — сдуру, медовухи надравшись али чего покрепче.       Облизнул пересохшие губы — нет уж, медовуха-то согревала бы.       Сняв рукавицу, Билл утёрся потной ладонью. Пахла кислой шерстью от сырости. Наденешь — вновь не согреешься.       Боль в плече нарастала, будто до сих пор медвежий коготь колол. Вспарывал помаленьку, лоскут за лоскутом.       Не уйти тебе из лесу, боль эта обещала.       И недалече, видно, смертушка ходила.       — Да-а, государь… — качнул головой Варди. — Кому ляпни — и не поверят.       — Боле не будет он народ терзать. Покойны пущай будут. — Он возложил ладонь на лучниково плечо — снег пропитал фалдон, растаяв. Варди обратил на него вспыхнувший во тьме взор. — Ежели б не твоя стрела, Варди, — авось и не сладил бы.       — Да полно вам, государь…       — Где ж Эгиль да Атли?       — А-а, не вопрошайте, — отмахнулся Варди. — Как увидали, что на нас мчит он, — ужо и след их за лесом вон сыскать, поди, можно было.       Билл промолчал.       Ну-у, вестимо, конечно, — медведя, ещё и разъярённого, убояться. То не человек ведь на поле боя — в разум, просчитав один-два шага с мечом наперевес, не заглянешь.       Да и мечу-то противостоять можливо. А клыками-когтями-лапами твари — тяжеловато.       Токмо всё одно в Уппсале таких заклеймят похуже эрги, дело ясное. Вступиться али дозволить опорочить — вот над чем кумекать надобно.       Покамест Билл ни то, ни это не помышлял.       Добредя до пня, где медведь отыскивал кореньки, Билл опустился на него. Правая сторона индевела от липкой — кровь, значит, всё ж таки — влаги. Ногу словно льдинки покалывали. Руки — бабьи иглы.       Отогнать бы — пущай где ещё они их применят, — а некого. Словно зима заштопать его решила сама, не дождавшись — Джея? — знахарей.       Иль смертушку накрепко пришивала — с собой унесёшь, ежели выйдешь.       — Накажете, государь? — вопросил Варди, повернувшись к Биллу.       — Поглядим, — ответствовал ему. — В сечах токмо они мне не соратники боле. Пусть вона с бабами ткут да коровьё пасут летом с девчушками.       Послышался смешок. Припав к запястью, Билл упёр локоть в колено. Что-то подбиралось словно по глотке — плевок иль блевотина.       Сглотнул — лучше не сделалось. Смешок от Варди мигом стих.       — Государь Вильгельм? — позвал он. — Ужо не ранены ль вы?       Отвечать Билл не вздумал. Нече, нече — маленько, и оклемается. Вестимо, и Один на Ясене девять дней да ночей пробыл — а живым остался.       Не токмо ж божества в себе упорство да смирение пред ранами и смертью берегут.       Заслышав шаги Варди, Билл всё ж надвинул фалдон на плечо — глубже прячась, как в берлогу, смяв разорванный край. Да Варди, подскочив, развернул мягко, словно свёрток с неведомым даром. Не оценив того, ахнул:       — Да у вас же…       — Отправляйся давай в деревеньку, Варди, что близь леса. Упроси коня тебе самого резвого ихнего дать. А оттуда в Уппсалу скачи, — молвил Билл, поглядев на него. Лицо Варди, казалось, потемнело — ноченька черты смазала, что ли. Моргнул — не прояснилось. — Скажи, государь за ним тяпать велел. Да с этим вон… — махнул он головой на дохлого шатуна, — порешать чего. Ослушаются ежели — молви, ворочусь в духу медвежьем.       — Дак как ж я вас тут… Околеете!       — Ступай.       Варди взглянул на него — Билл в ответ исподлобья, рану уж не пряча. Тот глядеть не убоялся, Билл — покамест не стал.       Говорят, как узришь рану глубокую — так часики до прихода Хель в гости отсчитывать начнёшь.       А Билла токмо язык плетущийся спасёт.       На том они и расстались. Едва след Варди затерялся средь деревьев, Билл сожмурился да позволил дрожи себя приобнять.

* * *

      С Акке было чуточку легче — словно лису в компании с лесной птахой на тропе, где зверь ещё не ступал.       Джей для своего протаптывал путь — чтоб воротился. В этот-то раз точнёхонько из настоящей чащобы, где крикнешь — а в снегах под деревьями растворится твой голос.       Может, потому суженого своего пока услыхать не мог. Ни ушами, ни сердцем.       Ладонь прикладывал к груди — эха не чувствовалось.       Сколько ни дави — не достучишься.       Акке заглядывал каждый день. О самочувствии не справлялся, покуда молвить не мог, — а подбодрить старался словно. То клал ладошку на Джееву, то поигрывал с его хвостами лисьими, словно котёнок — с отчими. То прижимался под бок — прятался от дремоты, а и там она его подстерегала.       Восточная детвора иная — наученная бабками да мудан, в глаза демонам и духам глядеть не страшилась. То напевала песни волшебные — у-у, до сих пор уши словно царапает, — то хохотала от души.       Уж пока буйволы человечий язык разумели, всё было проще.       Как с северной малышнёй. Верят преданиям, заслушиваются сказами, с трепетом путаются в лисьих хвостах, аки снежинки.       Следи только, чтоб не растаяли. Попривык уж Джей — тоскливо б сделалось.       Тихо.       Тихо было и с Акке, да как-то иначе. Тишина эта словно мать, приглядывающая за детворой. Повысишь голос — тоже обострится, уснёшь — будить не станет.       Сидя за столом в их с государем доме, Акке играл с пузатым деревянным бычком — государев подарок. Бычок, ведомый его пальцами, подбегал к полупустой крынке с молоком, обнюхивал тарелку из-под съеденных лепёшек.       Фырканье Акке выдавал за телячье. Нет, мол, не по нраву.       Джей его выучил подражать зверью — всё лучше, чем помалкивать, подбородок к ключицам прижимая. А там, глядишь, и другие словечки, окромя лися! лися!, разучит.       Вот за ту заслугу Агда сынишку своего обратно в логово родное не утаскивала, как волчица. А бабам — сплетничали, чтоб их, не хуже казарок на Сале — наказала помалкивать подолее.       Не то государю донесут.       Утро в Уппсале сонное, словно дитя. В медных чашах посапывали угольки, в доме — затаился гутгин.       Не нашёптывала ни слова медвежья шкура в опочивальне.       Давеча-то Джей её разболтал — мно-ого чего любопытного выведал. О том, сколь Вильгельму натерпеться пришлось, — да о беспокойных его снах после белены.       В них чудовища гуляли — только медведю и под силу побороть.       Джей жался к шкуре носом — разбирал человечий запах средь мускуса.       Разбирал Вильгельмов. Крепкий, вдохнёшь — враз опьянеешь.       Спьяну ноги подкосятся.       Для бычка Акке Джей подшивал попонку — занимал руки, чтоб не пристраивались к груди нащупать сердце.       Не просились тормошить медвежью — глядишь, шкура, хоть и пасть разинула, всё-таки чего утаила.       Заметив, что Акке притих, Джей сам навострился. Дети не к добру помалкивают, когда надобно хохотать.       Даже онемевшие, как Акке, — всё равно чего-то да гулят.       — На моей восточной родине, Акке, лис видимо-невидимо, — заговорил тихонько Джей, провожая иглу через кусочек алой ткани. — Хочешь, поведаю? Вот гляди ж.       Акке супил было бровки, да обратил на Джея взор — словно ледышки по весне на воде оттаяли.       — Играли как-то в прятки       Лисятки-пострелятки.       Рыжий — спрятался за кочку,       Там он скрутится в клубочек.       Белый — сунулся за печку       Да гадает на колечке.       Серый — юркнул под крыльцо,       Убежав туда трусцой.       Ну а чёрный… прыгнул к звёздам.       И с одной повесил хвостик.       — Девять!       Акке заразил улыбкой — восхищение его хоть горстями черпай.       — Девять, — согласился Джей, подшив кусочек ткани с изнанки и закрепив тугой узелок. — Звёздами, Акке, нам всяко уготовано. И тебе… Глядишь, и язык звериный понимать. Шепнул же тебе бычок — стыло его бочкам.       Акке крепче взял игрушку в руки, словно в сенях прятал телёнка от холодов.       Звёздами и Вильгельму всякое уготовано. Да только Джею не рассказывали — вняв заветам Чикнё, что ли, — дозволено ль ему воротиться.       Поглядывал на небо еженощно — а нового созвездия пока Чикнё не вышила.       И Джея не призывала — плащ ткать из небесной пыли.       — Ну вот, гляди-ка, — повертел перед Акке кусочком ткани Джей, надкусив ниточку от иглы. — Славно?       Бычка снабдили попонкой — краше здешних лошадей сделался. Стукнули об стол копытца — Акке поставил. Любовались — словно спинку ему рябина плодами осыпала.       Джей моргнул — всадник на миг ему вообразился. Тот, что ручейных лошадей приручает.       Вильгельму тоже звериный язык дано понимать — невесть какими силами. Оттого и Джея от себя ни разу не гнал.       Ещё до самой с ним встречи.       Виделся во снах с мальчуганом рослым — с глазюками звериными. Как приходил к нему Джей в лисьем облике — подманивал, на колено припадая. Без ц-ц-ц охотничьего.       С нуу-ну — человечьим. А слышался звериный клик.       Акке коснулся ладони тёплой ручкой — и Джей вздрогнул, словно росой поутру нос окропило. Поглядел на него пристально-пристально — словно и впрямь Акке дано язык звериный понимать.       Тот, что Джей припрятал — вынимал, только шкуру лисью на себя цепляя.       — Ужасно я тоскую по нашему государю, — прошептал Джей — и тишине едва доверяя, — взяв его за руку. — Как, бывает, окунусь в мысли — и… Прямо хватает невесть чего за самую грудь. Как обручьем. Да калёным вдобавок, из-под кузнецова молота.       Щипнуло глаза — и Джей вновь встретил взор Акке. Тот приподнял бровки, весь подсобрался — будто лисы они, одну тревогу на двоих в стае делившие.       Чай, мол, не придёт наш вожак — и самим хвосты прочь отгрызать придётся. Чтоб боле не мели для него ни одной тропинки.       Обхватив его руку, Джей поцеловал пальцы и промолвил:       — Да с Акке ничего ничуточки не боязно.       Тот рот открыл — ну, ну точно ведь сказать чего! — да снаружи голоса до Джеева слуха донеслись.       Громче делались — в дом, как птицы, проникая.       Тоже примету недобрую несли — а не выгонишь.       — Неужто государь наш вернулся? — спросил Джей в пустоту.       Акке всё равно ответа не сыскать. Тишина, как мать, им занялась — утешала дитятю, вновь наступив.       Прогнало лошадиное ржание — вскинулся словно конь на задние ноги. Откель? Не взяли же с собой охотники ни одного скакуна?       Уж не Хельги ли кличет из конюшен, беду почуяв?       — Обожди, мой ласковый, — обхватив круглое лицо Акке, Джей чмокнул его в лоб. — Верно, Вильгельм мой наконец прибыл.       Упрятав иголки да нитки в кованую шкатулку — государев подарок, — Джей кинулся наружу, едва упомнив про тёплый фалдон.       На главной улице, что легла близ государева дома да колодца, собирался люд. Все в одёжу кутались, переговариваясь, — уж набрались, видно, вестей.       От спешившегося седока в сырой одёже — облепленный сырым снегом, бороду словно в хвачхэ окунувший. Уж закончил молвить, когда Джей подоспел:       — …вот и снаряжайтеся, тут мужей крепких надоть.       Люду словно тревога дала по пощёчине. Оттого румяные, не от мороза.       Джей оглядывался — Вильгельма глаз не примечал. Авось тоже на коне каком воротился? А конник из него порядочный — отвёл, поди, поить сперва да потчевать в благодарность.       Да только чего-то в Джеевом нутре, недалече от сердца беспокойного, копошилось. Как угря живьём проглотил — а обратно ему не выйти.       Суженый его уж ни за что бы о Джее не позабыл — и коней голодных бы оставил, поколе не узрит да касание родных рук не почует.       Вот отчего в самой груди и ворочалось.       Недалече Джей услыхал бабий шёпот:       — Государь-то наш как же…       — Кабы не умёрз — снега-то колючие.       — Вильгельм, — промолвил Джей, словно кликнул лисьи. Словно ещё раз позовёт — и медвежий рёв ему и с другого конца земли ответит.       Не обманывали же ранее звёзды — и впрямь того, кто рычал столь громко, повстречал.       А теперь — ни звука в ответ.       — Как же это?..       Народ словно и не слыхал — понемногу разбредался. Кто — малышню оголтелую закармливать, как медвежат перед самыми холодными ночами, кто — собираться неведомо куда. Крепких мужей куда-то было надоть — вот они первым делом с Джеевых глаз и пропали.       Бородатого пришлого — вроде как Варди его в поселении кликали — девица хотела было увести прочь по протоптанной средь сугробов тропке, что тянулась от колодца. Джей, загребая снег башмачками, подоспел.       Ну-у, нет уж — не отпустит, пока не скажет.       Давненько звёзды запрещали клыки лисьи на безвинных топорщить — а уж теперь Джею ничего боязно не было.       Пусть хоть все разом в самую цветущую звёздами ночь на голову осыплются.       — А Вильгельм? — спросил Джей, коснувшись локтя Варди. — Где же государь мой?       Варди поглядел на него свысока, едва не тряханув, как патлатый конь, бородой. Мой, мол?       Ещё разок подумай как следует — а уж потом переспроси.       Девица следом глянула — у обоих в глазах словно подтопился иней.       А дёсны всё ж почёсывались.       — В чашобе государь Вильгельм остался, — отвечал Варди. Джей отдёрнул от его локтя руку — сырость от оттаявшего снега пальцы облекла. — Медведь его едва не задрал.       — М-медведь… Жив? Жив, скажи?!       — За то Верховному хваль, да токмо…       Куда уж там слушать!       Джей кинулся прочь — не в дом, где с маленьким Акке попрощался поцелуем. Окольной тропкой, где бродили здешние охотники, выслеживая волков.       Предостерегал Вильгельм — не ступай, не ступай, следы упутают со звериными.       А я ж тогда кто? — всё его спрашивал.       А он знай отвечал — чудо восточное.       Обещание там не топтаться пришлось нарушить — да Вильгельм уж не объярится. Знавали медвежью злобу уж, знавали — и как успокоить.       Медку предложить, да только не с пальца — с чрева собственного, голодного.       Не до еды — до касаний.       Кусаний?       И их тоже.       Не успел поселение покинуть, как девятью хвостами оброс да лисьей шкурой. А там перемахнул через плетень — уж лес его далёкий поджидал.       Деревья — что частоколы Манвольдэ. Обогнёшь — лаз можно отыскать наверняка, напролом кинешься — сучья навострятся, что копья.       Их Джей неведомо сколько переломал — и Вильгельма из плена этого доведётся вытащить.       Маленько пробежав, он остановился в перелеске, оглядевшись. Сугробы кое-где провалились — словно земля вдохнуть под ними опробовала. Или вовсе ворочалась, как дитя во сне.       Не угадаешь — северные леса только поперву спокойными, словно бонза, казались. А на деле хранили мудрость лютую — и тот с ними сладит, кто ослушаться не посмеет.       Поведут одной тропкой — по ней лучше брести. Свернёшь на другую — горе великое познаешь.       О том Джею Вильгельм как-то поведал. Большим охотником он был в трескучие морозы сказывать Джею истории да быль. А он знай себе кутался в меха на ложе — и внимал, глазища разинув.       Кутался в шкуру и сейчас — да только Вильгельма рядом не было.       Побрёл на шум — издалека ещё разобрал, что талый ручеёк, куда олени северные напиться приходили. Не увидел — учуял лисьим носом.       Да авось чего вода нашепчет.       Ручей молчал. Вместо него лес, если прислушаться, шептал Вильгельмово имя.       То ли чтоб Джею чего рассказать, то ли за него помолиться.       Почил? Не чувствовалось.       Лисьему сердцу Джей доверял — болело за возлюбленного не слабее человечьего.       Плохо только, что не залижешь, как открытую рану.

* * *

      Подушки лап мёрзли в снегу — а всё равно брёл, давно сойдя с тропы да носом снег черпая. Зима выкрашивала всё кругом в индиговый — словно глазурь для селадоновых сервизов расплескалась.       Оттого красот никаких рисовать некому — только чернильные потёки впереди — деревьев стволы и прогалины.       Голову Джей подымал, навострив кудлатые уши, — ветер позвал по имени.       Не его — Вильгельма. Как тоскуют по почившему, лишь бы имя осталось хотя бы на устах.       А сорвётся оттуда — умираешь дважды.       Об этом издревле толковали восточные мудрецы. Случалось, Джей забредал — давно, ещё когда шакалы с тиграми водили дружбу, — на их собрания. Там кумихо не трогали — уважали даже. Говаривали ещё, что кумихо завелись задолго до того, как люд восточный обрёл речь.       Да в таких лесах ни одна волшебная лисица давеча ещё не ступала — а Джею вот довелось застудить лапы.       Им-то просто было не за кем шагать.       Уловив копошение в валежнике, Джей обогнул его подальше. Принюхался — да нет, вроде как не угроза. Вроде бы заяц. А то и ещё какой мелкий зверёк.       В осевшей тьме глаз видит, да нос чует лучше. Вот ему Джей и доверял боле всего остального — ни одно чувство не расскажет обо всём, что вокруг творится, более.       Знакомый запах — тяжеловатый, словно от медвежьего подшёрстка, — наконец уловил.       Тот же, что от Вильгельмовой шкуры, от которой, как ни бейся, — больше ни словечка.       Ни на зверином, ни на северном языках.       Ни на Вильгельмовом. Хоть сколько в ухо шепчи.       Словно иголка за нить, Джей зацепился — и побрёл.       Цепочкой вёл сюда, дальше, глубже. Деревья кучковались, будто стражники имперского дворца. Захочешь нос пропихнуть — тянут же за него дивные ароматы! — а и его лишишься.       Джей рисковал — пока не заносили над макушкой ушастой ни ветви.       То ли неведомое что его берегло — то, что и запах Вильгельмов помогло в снежном лесу распознать.       Сильнее становился, ярче. Прикинешь в уме — словно далече горит огонёк.       Костёр словно тлеет — лиса подманивает, как рыжая его кумушка, что обращаться не умеет.       Уж устерегли давненько хули-цзин мудрые — не суйся к яркому пламени, даже если мерещится в нём лисий дух.       Джей помчался — даже если на верную смерть и пламя спалит его дотла.       Задерживал дыхание на миг — запах застревал в ноздрях. Выдыхал — никуда не девался.       Невидимая тропка наконец вывела его к опушке, на которой раскинулся взрытый снег, словно амбарное пшено. Огляделся — сперва поваленного медведя узрел. Вот от кого всё ж таки так тянуло — на весь лес, как ни прячься. Морда гноистая, глаза ввалившиеся — внутрь, словно череп проломлен.       Взгляд пятнал по розоватому крапу на снегу — мешаясь в кашу, редел до горошин и крупиц.       К Вильгельму привёл.       Тот сидел, привалившись к старому пню, и закутывал левое плечо, словно свёрток с младенцем берёг от холодов. Померещилось, задремал, что ли. А вдруг умёрз?       От здешних Джей выучился — опасно погружаться в сон, едва снег в свои объятия укутает.       Ручища у него большие — и на такого богатыря, как Вильгельм, хватит.       Джей кинулся к нему — мокрым животом, увязая, месил снег. Ухнула где-то сова встревоженная — крыльями зашелестела. Никак весть куда понесла?       Добрую али нет — Джей ещё утверждать не мог. Пока до суженого своего не добрался.       А тот навострился, что зверь в берлоге, голову приподняв. Уж за грозным орудием своим потянулся — а проморгавшись, замер вновь, словно снега его околдовали.       — Джей? — позвал.       И хвосты взвились — у-ух, впору бы от снега ими отсыревшую землю расчистить и любовью своей оплодотворить — по весне чтоб взошли душистые цветы.       — Ах ты, малютка, непослушный, — промолвил суженый его, да без злобы. Не то её не осталось — всё на медведя взбесившегося истратил. А на Джея — и граммулечки не нашлось. Зато ласки — вон, целая жмень. Джею хлебать бы — а кинувшись к нему, припал к шее мордой. — Как же ты сюда домчать умудрился, ну?       Вильгельм одной рукой гладил — правой. От плеча другой дыхнуло остывшей кровью. А раной — ещё горячей.       Облизнулся Джей — да аппетит скрыл лисьим поцелуем в нос-щёки-подбородок. Солоно — пот наверно.       Да напевал ему лисью песенку скулежом, какой научили как-то хули-цзин, — об огоньке да охотнике.       Как разожжёт — так и погасит.       Вильгельмовы руки — человечьи, охотничьи, мужские — на то, верно, способны.       Холодные только — словно покойника Джей откопал из-под земли — вот этими вот хищными лапами. А припал носом к носу — нет, дышит, тепло.       И сам распалялся, как огонёк.       — Вишь, чего приключилось со мной, Джей? Ну… — помотал головой Вильгельм. На виске у него ютилось тепло, сбежав со щёк — словно рябиновым соком сбрызнуты. — Дозволят боги — ворочусь. А коль умереть мне суждено, это уж… Главное, тебя увидал.       Фыркнул Джей — ну-у, сыщи ещё, государь, того, кто смерти тебя отдаст. И взвился весь, лапами притоптывая снег вокруг.       Следами петлял — словно в ритуальный круг суженого своего заключая. Никакой смерти не найти.       — Злобишься, диво моё восточное? Ну и норов, — как будто бы улыбнулся Вильгельм. Да что-то улыбку эту вмиг скрало. — Токмо будь ты другим — и фюльгья бы путь к тебе не указала.       Джей ткнулся носом в его раскрытую ладонь — вот, государь, такой же ледяной, что твои руки.       Крепче к себе прижми — и огонёк не погаснет.       Лизнул Вильгельмово запястье — там, под сырой одёжей, пряталось слабое тепло. Подступил ближе, к самому боку подбираясь, — и поднырнул под руку, как испуганный лисёнок.       Близ Вильгельмовой шеи Джей пристроил голову — да втугую, что змей сказочный, объял его хвостами.       И вздохнул, щуря лисий взор. То на медведя закоченевшего, то на невидимую угрозу.       Не счесть ведь того — чьи-то злые наговоры хуже лесных хищников.       Лес будто сверху нависал — наставлял на них копья.       Такие не перегрызть — только обороняться. Джей бронёй — лисьей своей шкурой — укрыл сразу обоих.       — Не зябко тебе, лисёныш?       Джей ближе прильнул — не отвечал, теплом одаривал.       Задремал было под Вильгельмов негромкий сказ — о медведе, да о снеге цепком, да о богах верховных, которым у-у, не перечь! — а маленько погодя услыхал людские голоса. Конские копыта — запах лошадиного пота проел воздух — рыхлили снег.       Лизнув своего государя в щёку, опробовал его Джей ободрить. А крепче всё одно притиснулся, что невеста пристыженная, — не отцепить ни хвоста.