Flow My Tears, the Detective Said

      На другом проводе сначала молчат. Потом раздается вдох, выдох — этот человек курит.       — А, мистер Томпсон, — произносит Она. — Это вы. Скажите, мистер Кэмпбелл с вами?              — Мисс Махони, — в голосе Стюарта, надеется он, не слышно разочарования. Оно лишь в сердце. — Нет, у него выходной.       — Да? Что ж. Такова судьба, значит. Скажите, мистер Томпсон… У вас бывают обеды? Не могли бы вы со мной отобедать сегодня? Я хотела бы поговорить с вами.       — О, — Стюарт чуть хмурится. Смотрит на часы. — Отказывать леди не в моих привычках.       — Замечательно, — слышно, что она улыбается. — В таком случае, предлагаю вам в Folie. Знаете, я вас даже угощу. Все равно у меня там скидка. Когда вы там сможете быть? Это на Парк Авеню.       — Я… где-то через сорок минут, мисс Махони.       Это действительно происходит? Ты едешь обедать с Мэделин Махони, с древней Вагиной, с праматерью, ты едешь обедать с ней в ресторане на Парк Авеню. С той, в кого влюблен Дэниель Кэмпбелл. Впрочем, это же просто обед.       — Замечательно. До встречи, детектив Томпсон.       И как бы он ни торопился — или, быть может, ни опаздывал, ведь категория времени вместе с Мэделин плавится и отменяется — он застанет одну картину. В двухэтажном старинном доме за железной дверью, где обычно прячутся элитные клубы, и после вежливой проверки охранником, он увидит, что в тихой зале, где сидит уже парочка посетителей у окна, Мэделин Махони у барной стойки беседует с высоким, безукоризненно одетым рыжеволосым мужчиной. Это чуждый тебе мир, ты не из таких людей, Стюарт Томпсон, и теперь, когда ты окончательно отказался взбираться на следующую ступеньку карьерной лесенки, это никогда и не будет твоим местом. Хотя, погодите-ка, в какой момент он отказался от карьерной лестницы? Ах да. Север, граница с Канадой, маленький городок. Может, к черту это не надо?       Что-то в этом рыжеволосом цепляет его взгляд, но Стюарт не может уяснить, что конкретно.       — Стюарт Томпсон, детектив.       — Джонас Янсен — владелец заведения, — незнакомец кивнет спокойно, пожимая ему руку. — Я сопровожу вас в отдельную комнату по желанию дамы, в таком случае. Наверх.       Они пройдут по лестнице в одну из обширных комнат, скорее похожую на гостиничный номер — только без кровати. Бильярд, обеденный стол, диван и журнальный столик с креслами и камином. Владелец уйдет, сказав, что скоро их обслужат. Мэделин сядет за стол, беря в руки меню. Господь милосердный, и кому нужны такие хоромы, чтобы просто пообедать?       — Я решила, что нам нужна обстановка без лишних ушей.       — Необычное место, — замечает Стюарт, вольготно расположившись в своем кресле, и вовремя протягивает даме зажигалку, предлагая прикурить сигарету. Закуривает и сам. Пока ни о чем не спрашивает. Она и сама решит, когда захочет поговорить. Но тревога, возможно, послепохмельная, все же не отпускает его. Может, следовало сказать ей позвонить Кэмпбеллу домой? Дождавшись, пока появившийся из ниоткуда официант удалится, Мэделин подожмет губы, размышляя о чем-то.       — Странное дело. Я думала, что когда встречу кого-то похожего на себя, то я… То мы будем сутки напролет говорить о том, что мы чувствуем и как видим мир. Но… С вами непросто. Вы довольно быстро — и не отнекивайтесь, я чувствительна и внимательна — выстроили дистанцию. Проще говоря, я вам не нравлюсь, детектив.       Она прямолинейна. Это подкупает. Даже иронично — только признав, что она не нравится ему, она становится ему симпатична.              — В этом нет вашей вины, — Стюарт кивает. — И я не буду отрицать. Возможно, дело в том, что мы действительно похожи. Какой вывод из этого возможно сделать, я оставлю додумать вам, — он усмехается. — Но все меняется. Это не неуместное предложение завоевать мое расположение. Просто констатация факта. В первую нашу встречу я попросту был предвзят.       — Вас можно понять. А мы уже видимся в третий раз. В моем случае, вас уже можно назвать хорошим знакомым, — она легко улыбается. — Что ж. Я услышала честный ответ. Теперь… Что же я хочу рассказать. Про свои сны. Вы уже поняли, что я вижу будущее. И иногда мне кажется, будто я вижу убийцу своего брата. Или те последствия, которые он несет. Надо даже уточнить, что я стала видеть такие сны… все чаще и чаще. На прошлой неделе я видела объявление в газете о волне самоубийств в Лондоне. Среди политиков. Но в эти несколько дней… все меняется. В том смысле, Стюарт, как… Я видела, один художник подвешивал ведро с краской к потолку и раскачивал его, и на холст внизу капали брызги краски. И вот если бы холст внизу постоянно, после одного только движения убирали и приносили взамен новый — вот тогда бы это было описанием того, чем является сейчас будущее. Я не знаю, почему, но постоянно что-то меняется и порождает… — она растопыривает пальцы, вытягивая руки перед собой, — волны, рябь на воде. Я перестала высыпаться, я видела сотни вариантов. Но в эти два дня… Еще хуже — обрывки, а в остальном… Как будто потеря сигнала на телевизоре. Постоянный шум. И мерцание.       Первое, о чем думает Стюарт — самый чудовищный вариант. Возможно, Махони в опасности. Возможно ли, что на ее сны так повлияло их значительно продвинувшееся расследование? Он быстро забывает о том, как его удивило, что это лишь третья их встреча. Ему казалось, он видел ее уже много больше раз.       — С вами раньше не бывало такого? — Томпсон хмурится, чуть склонив голову набок. — Кажется, вас это пугает.       — Нет. Такого раньше не бывало, не припомню…       Она затихает и достает пудреницу, когда входит официант с их едой и кофе. Если приглядеться к ней, то за умелым макияжем и правда можно разглядеть усталость человека, который практически не спит. Она кладет на проступающую синеву слой пудры, подправляет губы и закрывает пудреницу ровно тогда, когда выходят чужие люди. Отпивает кофе.       — Никогда. Я гадала, почему? Почему это происходит. Мне совсем от этого не страшно, я пытаюсь найти причину всего происходящего, и ухватиться — быть может, я узнаю, как повлиять на будущее. Но я могу сказать точно, что это связано с нами троими. Мною, вами и мистером Кэмпбеллом. Это частый вариант снов. Может, поэтому? Поэтому так сильно. Из-за вас или чего-то еще. И… Я думаю, что я смогу помочь.       — Хотите предложить что-то в стиле беспроигрышного метода проб и ошибок? — Стюарт чуть приподнимает бровь. — Скажем, днем мы совершаем действие А, а следующим утром вы можете сказать, что это приведет нас к последствию Б.       — Это слишком долго. У меня другая идея. Я уйду в отпуск. Будто бы подлечиться. И в любой момент я буду готова выпить снотворное, чтобы увидеть, что принесут ваши действия, — Мэделин с надеждой глянет на Стюарта. — Понимаете, я и хотела встретиться только с вами, потому что Дэниель бы не понял. А вы поймете — что значит видеть и хотеть этим воспользоваться. Что это побуждает идти на великий риск. Что вы еще глубже понимаете, насколько страшен человек, обладающий такой силой.       Стюарт вздыхает. Да, она совершенно права. И это действительно хороший шаг.       — Мисс Махони, — говорит он после минутного размышления, — скажите, управляете ли вы своими снами? Скажем, если вы захотите отвернуться, проснуться, не смотреть и не слышать, сможете ли вы это сделать? Если этот человек поймет, что за ним следят, это может привести к таким последствиям, к которым не будет готов никто из нас.       — Здесь парадокс, — она качает головой. — Мой сон касается человека не в настоящем, но в будущем. И там мой взгляд уже незаметен. По крайней мере, я так понимаю. Я же видела… о вас уже столько снов. Неужели что-то вы чувствовали из этого?       Он качает головой.       — Я судил лишь по тому, как случайно подсмотрел за вами, и это не ускользнуло от вашего внимания. Если его сила чем-то похожа на нашу, то такую возможность тоже следует учитывать, — Стюарт вздыхает. Слишком многое следует учитывать. — Если вы готовы на это пойти, то это может только помочь расследованию.       — Мне кажется, что подглядывать так прицельно можете только вы, — она пожмет плечами. — Поэтому все так. И мне кажется, нам незачем скрываться. Убийце может казаться, что он такой один. А если нет… Разве не испугается?       — Возможно. Вы и впрямь не встречали никого, кто похож на вас? На нас.       — Нет. Никого. Даже если и встречала, разве кто признается? И разве я смогу довериться сама любому человеку, пусть и с похожими способностями? — Мэделин поведет плечом. Стюарт непонимающе нахмурится.              — Тогда почему?..       — Я доверяю Дэниелю, — она улыбнется. — Его невозможно было остановить, я думаю, от того, чтобы все поскорей рассказать.       Дэниель. Конечно. Дэниель.       — Тогда предлагаю выпить за детектива Кэмпбелла, — детектив Томпсон приподнимает бокал.       — Давайте, — усмехается она и чокается со Стюартом. После смотрит из-под ресниц, улыбаясь легко. — А вы довольно сильно изменились, детектив. Я все же та, кто называет своей музой любовь… Вы влюбились. Ведь так?       — Разве после такого удивительно, что вы мне не понравились? — Стюарт смеется и качает головой. — Может, просто спишем изменения на то, что я несколько проникся к вам, мисс Махони? О каких вообще изменениях речь?       — Жесты, взгляд. Лицо влюбленного всегда по-особенному прекрасно. Ну, или же я просто что-то видела во снах, думайте проще обо мне, — рассмеется она. Видела во снах. Стюарту не по себе при одной мысли об этом.       — Это безнадежно, а потому, надеюсь, ненадолго, — говорит Стюарт Томпсон — уже зная, что надеяться глупо.       — Понимаю, — Мэделин поджимает губы и кивает. — Но даже в безнадежной влюбленности есть свои плюсы. Есть сила преображения и переоценки самого себя. Вам… Нечего стесняться.       Стюарт внимательно смотрит на нее, сощурившись, но отворачивается.       — Мне кажется, я разгадал часть вашего таланта, — негромко произносит он. — Вы просто говорите о таких вещах, как сейчас, достаточно уверенно и спокойно, чтоб у собеседника создалось ощущение, что вы и так все знаете. А значит, вам можно выложить все свои тайны.       — Я не стремлюсь узнать все ваши тайны, — она смеется. — Поймите, я проживаю столько жизней во снах. И сживаюсь с теми людьми, кого я вижу. Вы мне ближе, чем я вам, что невероятно забавно. Поэтому я просто говорю искренне. Что я бы и хотела сказать. Мой талант в том, что я говорю, что чувствую.       — В таком случае, вы только что подтвердили мои мысли о полнейшей безвыходности моей ситуации, — Стюарт пожимает плечами и со вздохом качает головой. — Видели что-то ещё обо мне?       — Много разного. Мало что вам понравится. Я бы хотела увидеть больше хорошего, — она мягко улыбнется. — Мы с вами правда похожи. Я… мне нравится спать с девушками. Нравится их любить, — в ее голосе сквозит гордость. — Это совсем иначе, чем с мужчинами. А если они еще и умные… статные… Я была на лекции одной женщины, Сонтанг… Мои колени тряслись, я чувствовала себя маленькой глупой девчонкой! А она… колосс, видящий меня насквозь, — Мэделин встряхнет волосами и игриво засмеется, крутя в руках портсигар. Стюарт от неожиданности даже приоткрывает рот, глядя на нее.       У Кэмпбелла нет ни единого шанса — это первая мысль, которая осознанно формируется в голове детектива.       — И вы… говорите это, сказав, что мы похожи, потому что.? — Стюарт, уже задав этот вопрос, ты выдал себя с головой. Даже если она ничего не знала раньше, то теперь обо всем догадается. Но Мэделин, соловей любви, будто и не слышит ничего. Она закрывает глаза вытягивает белоснежные, плавные руки наверх, будто ловит каких-нибудь мягких солнечных зайчиков, и откидывает голову назад, закрыв глаза.       — Потому что… Я думала в этот момент обо всем. О богоматери, о Магдалине и ее волосах на теле, о груди, о молоке, о Белоснежке, о сигаретном дыме, о том, о чем она говорила, и я совсем не поняла, или поняла, но только на своем языке, я подумала о том, какой нотой она является, на какой ноте она кончает, я подумала об аурах, фотоснимках, о том, что она будет на миллионах снимков, и никогда на них не постареет. Ах, Стюарт. Ну скажите… — она роняет свои руки и складывает их на груди, косясь в его сторону. Смеется, толкая ногой его в колено. — Это что, безобразно? Что-то из мною сказанного. И разве неестественно? Не более, чем неестественно искусство?       Стюарт не отвечает сразу.       О чем он думает, когда смотрит на Дэниеля Кэмпбелла? Мэделин говорила о Богоматери. Думает ли Стюарт о Христе?       Нет, хуйня какая-то.       Он думает о льняных тканях. О танцах, о салоне автомобиля. Он думает о чернике, о черничном пироге. Об Old Fashioned. О скрипке. О музыке, которую играют на скрипке. О рисунках углем и простым карандашом. О сигаретном дыме, о мятных леденцах, о кофе.       Он качает головой, глядя куда-то мимо Махони.       — Нет, — совсем негромко отвечает Стюарт Томпсон. — Все, как вы сказали. Не более безобразно и неестественно, чем искусство.       Безобразна будет лишь рана на сердце Дэниеля Кэмпбелла от клюва соловья.             — Я тоже так считаю. Я думаю… То, что я сегодня увижу во сне, если это будет о вас… Оно уже будет куда приятней.       Стюарт глубоко вдыхает.       — Вы не можете не знать, что детектив Кэмпбелл влюблен в вас, мисс Махони. Вы разобьете ему сердце.       — Влюблен? Не более, чем другие мужчины. Кроме вас, разумеется, — фыркает Мэделин. — Но, может, теперь это изменилось? — она смеется, прикусывая губу, и щурится, вздернув подбородок. Так и закуривает. Стюарт качает головой и молчит, прикуривая, вторя Мэделин.       Он слышал о том, что бывают подобные женщины. Но можно ли назвать Мэделин Махони женщиной?       — Когда я впервые услышал ваш голос, я захотел умереть. Я не думаю, что вы женщина, мисс Махони. Не думаю, что вы человек, — он говорит спокойно и тихо, глядя в пространство между ними. В его голосе нет враждебности. Он лишь констатирует факт.       — И если вы не человек, то я не знаю, чем это делает меня.       — Могли бы хотя бы притвориться, — она ахает и снова пихает его в колено. — Никаких манер. Что ж…       Она выпрямляется и вид принимает спокойный и серьезный.       — Я воспринимаю себя… Со всем странным, что есть, что выбивается из всех норм, наоборот… Каким-то якорем. Или маяком. Чем-то таким, где сходятся точки мироздания при пересечении линий.       Как все это уживается в ней? Жуткая, древняя мудрость и легкость, граничащая с ребячеством.       — Маяки часто по незнанию считают ориентиром для кораблей, мисс Махони. Но моряки должны избегать маяков, чтоб не разбиться о скалы. Считайте себя якорем.       — И якорем. И маяком, — покачает головой Мэделин. — Как говорил Дэниель… Я… Вероятно, осколок того, что действительно древнее всего сущего.       — Значит, это и мой приговор. И если вернуться к началу нашей беседы, мисс Махони, — Стюарт усмехается, стряхивая пепел с сигареты, — именно это в вас мне и не нравится. Ничего личного. Если мне повезет, однажды это пройдет.       — Нет. Значит нет… — она говорит тихо и улыбается. После паузы она вдруг заговаривает снова:        — Этот убийца… Он вернется. Скорее всего, когда будет снежно. Вы что-то нашли у миссис Смирноф?       — Пока рано говорить, — Стюарт качает головой. — Много материалов. Много имен. Нам предстоит большая работа.       — Конечно. Что ж. Я отпускаю вас, детектив, — она закинет ногу на ногу. — Когда понадобится помощь — звоните.       Она достает свою визитку с золотым тиснением из сумочки.       — Я буду готова.       — Спасибо за обед, мисс Махони. И за наш разговор, — Стюарт принимает визитку из ее рук, прячет во внутренний карман пиджака и встает, чтобы застегнуть его на пуговицы. — Последний вопрос. Хотите ли вы, чтобы наша договоренность осталась только между нами?       — Да. Конечно. Пока лучше так, — она нахмурится серьезно.Она видела, как Стюарт вышиб себе мозги, держа на коленях голову погибшего Дэниеля. Последний силен и одновременно очень хрупок и ужасно человечен. А за их смертью, смертью их обоих, всегда следовала смерть и ее самой. Чего она не могла допустить.       Он слышит шепот и делает словно шаг навстречу.       Мэделин стоит спиной к нему, и приходится будто сместиться, чтобы — господи.              Дэниель мертв, и тебе, Стюарт, осталось совсем немного. Буквально секунда. Вспышка, Стюарт, и все кончено. Все, что есть в тебе, точнее, все, что в тебе было, разлетелось осколками костей и ошметками мозговых тканей.       — Достаточно, — он слышит свой голос будто со стороны. — Я видел достаточно. Хорошо, — сдавленно говорит Стюарт, часто моргая, и бросает на Махони последний взгляд. — До свидания, Мэделин.       — Я… — она вскакивает на ноги. — Боже, я не хотела, чтобы вы это видели, мистер Томпсон! Я не знаю… Я даже не понимаю, что произошло.       — Все в порядке, — его голос снова звучит твердо. Он выпрямляется, подняв подбородок. — Лучше знать своих демонов в лицо.       Стюарт быстро направится к выходу из комнаты, чувствуя, что внутри него все скрутилось в узел. У него получается держать лицо. У него получится держать лицо, и он будет выполнять свою работу, и они расправятся с Баркомом, и Дэниель будет жив, жив и счастлив. А ты, Стюарт, никому не причинишь вреда. Он залпом глотает слишком дорогой для зарплаты копа Олд-фэшнд за барной стойкой и почти выбегает прочь.       На улице он снова смотрит на наручные часы. Прошло не так много времени, как ему кажется — все события прошлой ночи, фотография Баркома, Дэниель, спящий в его постели, кухонные откровения — все события прошлой ночи кажутся ему сейчас такими далекими. Не настоящими и не ненастоящими, не из другой реальности, да и какие вообще другие реальности, Стюарт, ты можешь хотя бы, блядь, попробовать притвориться нормальным?       Забудем об этом. Пора возвращаться в участок.       Сев в машину, он достанет из внутреннего кармана визитку Махони. Интересно, Дэниель однажды тоже получил такой сувенир из иного мира? Господи, Стюарт, ты что, пытаешься хотя бы так ощутить какую-то неказистую близость со своим напарником? Просто пиздец, Стюарт.       В участке на него снисходит понимание, отчего он так долго оттягивает рассмотрение дела — сама мысль о том, чтобы позвонить Дэниелю Кэмпбеллу и слышать его голос, мучительна. Стюарт цыкает языком. Это начинает мешать работе.       Оказавшись на своем месте, он открывает папку и сразу же снимает телефонную трубку.       — У меня нет никаких нормальных доказательств, что преступление может связанно быть с его позицией. Или расследованием. — они говорят о деле уже какое-то время. Дэниель чувствует облегчение, потому что этот разговор не причиняет ему той боли, какой можно было бы опасаться. Честно говоря, ему нравится работать со Стюартом. Дело идет ровно, спокойно, ему вполне удается сосредотачиваться, даже если до этого это казалось ему невозможным.       — Пока… Есть то, что квартиру взломали и его ограбили. Но он не был богачом, понимаешь. У него был припрятан Капитал. Но Маркса. — он смеется.       — Есть предположения, что пропало? — Стюарт говорит, зажав сигарету в зубах, а телефонную трубку — между плечом и ухом, и параллельно делает пометки в деле. Все оказалось совсем не так тяжело, как он думал, будто сегодняшний день — глоток свежего воздуха. Будто все может получиться хорошо.       — Как вообще диагностировали ограбление?       — Пропали деньги, бумажник. Кольцо… Часы. М… Там, по-моему, описано. Я писал, что искали явно в шкафах, серебро, что-то такое.       — Может, маскировали под ограбление. Слишком уж жестоко для обычного домушника, не считаешь?       — Они бывают жестоки, — задумчиво проговорит Дэниель. — Но ты прав. У меня есть ощущение, что не ограбление это. Что это прикрытие. Не могу избавиться от этого ощущения. Напомни… Что ты видел, детектив Томпсон?       — Он печатал на машинке, — слышно, как Стюарт вытащил сигарету изо рта и выдыхает дым. — Он слышал что-то, но не видел нападавшего. Убрал молоток… в пакет. Убийца, имею в виду. И шарился в ящиках стола.       — Меня удивиляет… Неужели наш грабитель настолько тих, что он ничего не расслышал? Полы там довольное скрипучие. Паркет. Ну… Понимаешь?       — Его машинка была довольно шумной, — Стюарт цыкает языком. Слышно, как он листает страницы. — Были признаки взлома?       — Да. Взломанный замок. Все верно. Я поговорил с его родителями и братом. Еще нужны работодатели — или члены профсоюзов… Или газеты, или конкуренты. Опять же — нужно доказать шефу, что это имеет смысл. Он считает, что дело в грабеже, да и все.       — Самое время задуматься о заговоре, который доходит до самой верхушки, да, детектив? — Стюарт усмехается. — Ладно, Дэниель. Самое время напомнить, что у тебя выходной. Я посмотрю, что можно сделать, и завтра возьмёмся за дело в четыре руки и две головы. Я… — он запнётся и кашлянет. — Не уверен, поблагодарил ли я тебя за то, что ты вышел вчера вместо меня. Так или иначе, лишним не будет. Спасибо.       — Да что ты, — на том конце зазвучит улыбка. — Ты сделал бы то же самое для меня, Стюарт… Так… Погоди. По поводу дела еще, — выдох — Поговори с его девушкой. Не убудет. И в обход шефа… Слушай, отнеси-ка замок… На экспертизу. Я не знаю. Ткнул наугад. Как тебе? И можно… Кхм. Нет. Об остальном завтра, Томпсон.       Без проблем, говорит Стюарт. Конечно, говорит, Стюарт. Для тебя, не говорит Стюарт, я сделал бы вообще все, что угодно, Дэниель. Я сегодня узнал об этом с ужасающей точностью. Ради тебя, Дэниель, я прострелил себе череп, вставив пистолет себе в рот.       Давай не передергивать, Стюарт. Во-первых, ты (пока) ничего такого в действительности не сделал. Во-вторых — можно ли считать, что это ты сделал именно ради Кэмпбелла? Потому что по сути к тому моменту он уже был мёртв.       Отлично, ты снова начал рассуждать логически, а значит, пора вернуться к работе. Экий выверт, а? Ну хорошо же вышло.       Отнести замок на экспертизу, впрочем, большого ума не надо — Стюарт просто подмигивает ребятам на другом этаже, говорит расплывчато — с меня не убудет, а уж чего там не убудет — не так и важно.       Звонит девушке убитого; отмечает, что навеселе — или дело именно в магическом коктейле из закрытого клуба? — работается проще. Мрачно делает мысленную пометку о том, что — меня зовут детектив Томпсон — что брать это в привычку нельзя. Я бы хотел поговорить с вами лично.       Нью-Йорк блестит и переливается. как елочная игрушка. Выпадение снежных осадков предсказывают на следующую неделю. Послушай, Стюарт Томпсон, это твой город, это ТВОЙ округ, место, где ты правишь и слышишь. Ну вот, в соседнем доме Он ругается с Ней, обвиняя в неразумных тратах. Все, говорит он, с этих пор я действительно ограничу тебя в деньгах!       В закусочной у офицера полиции твоего участка урчит живот, и он думает о том, как бы ему хотелось обратно домой, к жене, понюхать её, зарыться между её ног и слушать, как она мурлычет дурацкие песни. Даже визитка Махони поет свою мелодию — уж если слишком напрячь свои силы, то практически слышно, как голос незнакомой Стюарту женщины ударяется об стены и разносится эхом по аудитории. Ну хватит с тебя, Стю, это может утомлять, подхватишь грипп и все тому подобное. Так говорит мать — даже если она ни разу этого не говорила. Может, это из рекламы? Рекламные щиты за городом, трейлерные парки, странный южный город — это лейтмотив девицы журналиста.       Как давно вы знали убитого?       Маккартизм мертв, и мы в А’мерике ценим свои права и свободы, а кто нет — подыхает от цирроза печени. Красная угроза — он и был красной угрозой. Кровью, которая испугала бы таких как Джонас Янсен, наверняка поклонника Маккартни и нынешнего президента. Рабочий должен слушать начальника и наоборот. Враки.       Чем он занимался? Говорил ли с вами о работе?       Мой парень — и она в свободных штанах с распущенными волосами и сигаретой в зубах — может, маоистка? — мой парень был принципиальным человеком. И его убили. Его убила эта страна, монополисты и капитализм. Что у него можно было красть? Поспрашивайте его друзей о том, чем он занимался. Тем, что грузило его голову, что он редко показывался ей на глаза. Производство кукурузы? Ткацкие станки? Уолл-стрит? Нет, точно что-то похуже. Что-то еще, чего наверняка больше нет в его доме.       Были ли у него враги?       Что значит принципиальным? Идеалы, идеалы. Неизвестно, кто-нибудь понимает здесь что такое идеалы? Не что-то из американской мечты и рекламы (на щитах за городом), мелочное дерьмо. Это нужно любить больше идею, чем себя, чем близких, чем что-либо еще.       У кого были ключи от его квартиры?       Она дает контакты его друзей из профсоюзов или прочей интеллигенции, готова отдать и свои ключи от квартиры (которыми он запрещал все-таки ей пользоваться). Есть похожие у его семьи, может у кого-то еще. Он не думал о собственности. Ему было и в общем нормально кого-то попросить купить продуктов или с чем-то помочь, поскольку он никак не мог оторваться от своей работы. И ИДЕАЛОВ.       Что он хранил в своем столе?       Красная угроза — из его глупых мозгов. Шмяк!       Мог ли он залезть на ту территорию, где перешел кому-то дорогу?       Высасывая последние силы Стюарта, сознание его уведет из квартиры куда-то далеко, за океан, к человеку, который находится и сам не здесь; он чутко смотрит в другую сторону, не в твою. Он смотрит, как та женщина, с которой он был, привязывает себя за шею к ручке плиты со включенным газом, отчаянно крича и кусая себя, вдруг изредка приходя в себя. Но это наваждение быстро… Быстро пройдет.       Спасибо. Сочувствую вашей утрате. Мы сделаем все, чтобы…       Красная угроза, холодная война, происки компаний, агломераций, джентрификация, борьба рабочего класса. Тебе, Стюарт, дружище, по-настоящему повезло. Тебе повезло родиться в стране свободы, стране демократии, стране свободы слова. Если ты не женщина, а ты не женщина, и если ты не черный, а ты не черный, если ты выходец из среднего класса — упс, ты не выходец из среднего класса, но в любом случае — тебе открыты все дороги. Видишь, совсем как сегодня.       Открыты все двери.       Он никогда не чувствовал себя так раньше. Будто какая-то заслонка стояла между ним и миром, а теперь этот покров оказался — нет, не сорван окончательно, просто отодвинут в сторону, как полог кровати, как открывают окно, чтоб впустить в душную после ночи комнату утреннюю прохладу.       Стюарт, что ты делал на день благодарения? Скоро Рождество.       Стюарт!       Стюарт Томпсон, детектив полиции Нью-Йорка, совершенно не понимает ни ее, ни ее широких штанов, ни распущенные волосы. Он не понимает Мэделин Махони, мечтающую о величественной женщине, чье имя ему совершенно незнакомо. Не понимает Бойла, Янсена, Баркома (чье имя в его мозгу переплетается со словом «саркома», и это даже в какой-то степени красиво, в какой-то степени поэтично, а в какой-то — просто глупо), не понимает он и случайные разговоры, долетающие до его не ушей, но разума. Стюарт Томпсон, детектив полиции Нью-Йорка, не понимает себя самого, и никак не может взять в толк, что это все, наверное, совсем не обязательно понимать. Стоп, или ты, Стю, все-таки допер до этого? Дотумкался, значит. У тебя есть роль.       Слышишь, дружище?       У тебя есть роль, не как в театре, но как в вычислительной машине. Функция. Исполни ее, и тогда, возможно, освободишься. Нет, тогда ты точно освободишься — и тут нет разницы, получится ли у тебя добиться желанного успеха, уедешь ты на север, свою голову возложишь на грудь любимого человека или его голову на свои колени, прежде чем… дальше ты и сам знаешь, к чему повторяться. Все закончится однажды, Стюарт, это неизбежно — ничто не может длиться вечно. Ты убедишься в этом снова, едва переступив порог своего дома. Ты снова столкнешься со смертью, и всего два слова на латыни алым неоном вспыхнут в твоем мозгу. Все, что ты можешь, Стюарт — отодвигать эту Красную Угрозу подальше от себя и находить те багровые нити, что тянутся от умерших к рукам убийц, к их ртам, к их зрачкам. Тянуть за них, будто распуская свитер (потом отругают), пока не дотянешься до Истины, а она — фьюить! — и снова ускользнула от тебя.       Ты — самонареченный Рыцарь Скорби, никто, кроме тебя, не возлагал этот титул на твою голову, на твое сердце, печень, почки, легкие. И ты сражаешься с Ангелами Смерти, идешь по их следам, и так станет, пока ты не устанешь настолько, чтоб не успеть в последний момент увернуться от секущего взмаха их крыла.       Этим вечером он не станет пить. Он приводит квартиру в порядок. Господи, да что он расследовал — инопланетян-коммунистов? Коды от ядерных боеголовок? Бомбоубежища, устланные золотом? Он выбрасывает пустые бутылки, моет посуду, не собирается звонить Кэмпбеллу и, наконец, отправляется ко сну. Перед самой постелью он замирает. Встает на колени — такую позу занимают люди, кажется, собирающиеся произнести молитву. Его руки любовно оглаживают подушку, пальцы чувствуют несколько волосков — чьи, Дэниеля или его собственные?       Время сомкнуть очи, Стюарт Томпсон, ведь впереди столько страшных вещей, еще не представших твоему взору.