HE’S.

- Заебал, хватит моросить, - Сынмин на ходу выкинул фильтр от сигареты куда-то в сторону еще не растаявших сугробов. - Ты просто не понимаешь, к чему это в итоге приведет, вот и бесишься. Два тела, ускоряя темп, шагали мимо серых домов, переплетенных друг с другом настолько тесно, что казалось, разделяй их чуть больше пространства, они бы неизбежно рухнули. Горький американо плескался в бумажном стаканчике, и иногда все еще горячие капли падали на землю и обжигали почву. Он не любил горький кофе, но этот, терпкий и неприятный, – единственное, на что хватало того незначительного количества монет, выбитых на жизнь. Почти целый чупа-чупс опустился на дно стаканчика, едва смягчая горечь. - А вот к чему это приведет, мы с вами сейчас и узнаем. Мин улыбнулся широкой улыбкой, имитируя голос этого ебаного карася из мультфильма, но с окончанием фразы улыбка улетучилась, а лицо приобрело недоброжелательный, слегка пугающий вид. Нужный дом замелькал в зоне видимости розовым светом флуоресцентных ламп из большинства окон. Иногда становилось страшно, насколько сильно в этом месте отдает ничтожной смертью и незаконным культивированием содержащих наркотические средства растений. Они миновали старую детскую площадку, на которой забытые родителями дети игрались с выброшенными бутылками от пива. Девочка лет пяти, неряшливо укутанная в грязный розовый шарф, крутку такого же цвета и серые протертые джинсы, сидела на песке рядом с небольшим деревом, которое только-только оправилось после зимы, выпуская почки. Она нещадно срывала ветки и едва появившуюся траву, с силой пытаясь пихать их в стеклянную бутылку от «OB»*, создавая подобие вазы с цветами. *OB – один из самых популярных пивных напитков в Корее. Она изредка с завистью поглядывала на небольшую компанию детей, которые били зеленые стеклянные бутылки, имитируя букеты роз, и приносили в «подношение» единственной девочке в их компании. Девочка, подобно принцессе в башне, оккупировала вершину старой деревянной горки, поправляя спутанные светлые волосы и бросая редкие взгляды в сторону мальчишек. Компания была внушительно старше маленькой девочки с гербарием внутри бутылки из под пива. Сынмин пару раз оглянулся на детей после того, как услышал крик Принцессы и громкий лай бездомной собаки. Когда он отвернулся, послышался сдавленный скулёж жестоко избитого пса. Наверное, детей нельзя винить. Они защищали Принцессу. Местная гопота в черных спортивках слонялась по двору, громко разговаривая и вымогая у редких прохожих то последнее, что у них осталось. Почти идентичные друг другу, они считали себя здешними хозяевами. Ничего примечательного. Последние пару лет это место остается таким, каким они оставили его три года назад. Невзрачная дверь третьего подъезда все так же распахнута, а дневной свет, ставший единственным источником мнимой «электроэнергии», едва разгонял повисший на лестничной клетке мрак. Площадь перед маршем* по своему былому масштабу напоминала ротонду. *имеется ввиду лестничный марш = лестницы. Посреди обычной квадратной площадки находилось круглое железное возвышение, заполненное пустыми банками и окурками, обрамленное потрескавшимися колоннами. С круглого возвышения на пять ступеней выше вела массивная железная лестница. Следующим этапом был небольшой квадратный островок, где красными буквами было выведено «Убийца, всяк сюда входящий». После него марш разветвлялся на две части, повторяя изгибы круглого выступа внизу. На зеленой колонне, расположившейся справа от разветвления лестниц, отличались разного рода пустословные, графично выведенные фразы. Былая вычурность когда-то красивого подъезда скрылась под кисловатым застоявшимся воздухом, который в мгновение осел вязкой пеленой на легких. Через два пролёта, кишащих словоблудством, они увидели знакомую до одури большую железную дверь с аляписто выведенными красным баллончиком английскими словами:

ZONE: KILLING SMOG COMFORT

Вокруг небрежно расплылись улыбающиеся, нарочито неровные черные лица. Тишину подъезда разбавил бит 1-3-4-3-4 и неприятный скрип открывающейся тяжелой двери. На пороге осел сладковатый запах чего-то жженого, немного похожего на плавленые провода. На протяжении пяти лет Москва считали Зону своим домом, и сейчас, едва учуявшие запах недавно подожжённой дури, они ощутили приятную вспышку внутри, которая спустя мгновение осела теплом. Ким, пошатываясь, сделал шаг назад, а глаза его наполнились едва различимой печалью, которая темными пятнами плескалась в карих глазах. Хотя, нельзя исключать и того, что темные пятна в глазах были просто отражением человека напротив. По ту сторону Зоны, окутанный шелковой дымкой, стоял Хван Хёнджин. Его глаза прикрывала влажная темная челка, а бледные губы сомкнулись вокруг дымящегося косяка. Весь его вид кричал болезненностью и хрупкостью. Сахарный человек. - Опять ты пьешь свою невыносимую гадость? – рука, покрытая алыми царапинами и багровыми синяками, опустилась на обкусанные бортики бумажного стаканчика с недопитым американо. Хёнджин переместил разноцветный сахарозаменитель себе в рот, параллельно опуская тлеющий сверток в остатки жидкости. - Пиздатая пепельница, - вырвалось из уст покинувшего зону видимости Сынмина. Хан закатил глаза и рвано выдохнул, а Хёнджин прикрыл рот рукой и криво улыбнулся. - Рад тебя слышать, Мин. Он плавно поднял руку от лица, проводя по волосам, и сделал шаг в сторону. Сынмин, больше не желая показывать свое на секунду пошатнувшееся душевное состояние, прошел мимо давнего знакомого шагом «сейчас буду бить ебала». От темной печали не осталось и следа. А может, в них просто больше не отражался Хёнджин. Хан поднял вверх руки всеми силами показывая свою капитуляцию. - Вы не изменились. За спинами Москвы послышался громкий щелчок ржавой щеколды. - Зато интерьер больно изменился. Где остальные? – шествуя по непривычно пустующему пространству позвал Хан. Обычно кишащая людьми просторная комната с высокими потолками сейчас была наполнена только марихуаной и голосом Keith Ape из старого граммофона. Наверное, впервые за пять лет они смогли детально рассмотреть весь периметр Зоны. Окрашенные в белый, доски пола были усыпаны бело-красными пачками помятого Мальборо. Прямо напротив двери возвышалось окно, занимавшее пространство большей части стены, почти соединяя пол и потолок. Слева от окна стояли два высоких мольберта и маленький квадратный стол, больше напоминавший табуретку. Казалось, что стол вот-вот провалится, нагромождённый пустыми банками от энергетиков и пива, зажигалками, тарелками и бумажными стаканчиками с окурками. Справа возвышался старый, но красивый комод, оставшийся отголосками жизни в этом, пропахшем смертью, умирающем месте. На белой стене около комода, прикрывая облупившуюся штукатурку, на почтительном расстоянии висели картины, подписанные именем Хвана. В глаза бросилась одна единственная картина, которой раньше точно не было. Картина отличалась от остальных тем, что была написана не на холсте, а на обычной бумаге для акварели. По боками виднелась содранная молярным скотчем неровная поверхность, на первый взгляд не такая заметная. По середине располагался написанный мелками темный пейзаж волн, и, едва приметная в пределах темного моря, выцветшая подпись, принадлежавшая Мину. Прямо под картиной лежал матрас, заправленный помятой белой простыней. Хёнджин проложил мягкими шагами белых тапок тропинку сквозь бело-красные пачки к импровизированной кровати и поставил остатки американо с привкусом дури рядом. Он блаженно растянулся, занимая периметр матраса и, прикрыв глаза, тихонько рассказал: - Чонин уже полгода сидит по двести двадцать восьмой, Чан по сто пятой**, Лео умер от передоза два месяца назад. Остальных поймали на прошлой неделе с кислотой*, так что они, - Хван поднимает руку вверх, приоткрывая глаза и рассматривая сбитые костяшки, - бегают от мусоров и журналистов. *Кислота – слэнг лсд. Три года назад Москва оставили Зону в составе шести человек. А сейчас он остался один, в компании наверняка не заправленных на втором этаже кроватей, пустых Мальборо и духа когда-то не одинокой Зоны. Хан присел к полу и открыл первую попавшуюся пачку. Джекпот. - Я курить. Сынмин безразлично кивнул и приоткрыл левый верхний ящик комода. Подобие аптечки неизменно покрывалось пылью. В Зоне никогда не было принято скорбеть по кому-то или чему-то. Но сегодня Москва не вернутся домой.