HE’S.

Зима, не желая капитулировать в положенный срок, опустилась на серые дома вечерней промозглостью и темнотой. Парень дернул железную ручку оконной рамы, которая вела на прямоугольную площадку, огражденную редким изогнутым железом. От резкого движения старая краска кусками отделилась от рамы и невесомо опустилась на деревянный пол. Стекла балконной двери неприятно звякнули, и Хан почти физически ощутил на себе недовольный взгляд Мина, которого вынудили отвлечься от разбитых пальцев. Он аккуратно прикрыл старую дверь и на всякий случай проверил защелку. Оказавшись по ту сторону Зоны, парень на секунду прикрыл глаза рукой, пытаясь почувствовать край этой массивной пелены с коротким названием «усталость». Тяжесть пачки в другой руке напомнила о себе. Табак загорелся маленькой точкой, когда он поднес зажжённую спичку к противоположному от фильтра концу белой сигареты. Она осталась крохотной искрой тлеть в потухающем дне. Хан спокойно мог покурить в теплоте комнаты, однако взвинченное состояние Кима, который с каждой новой секундой пути сюда ускорял шаг в два раза, вынуждало затеряться где-то в прохладе улицы, оставив ему возможность побыть наедине со своими шрамами.  Зона отзывалась тихими знакомыми голосами, заполняя отсутствие мыслей в голове. Если бы троеточие можно было озвучить, то настроение его невыразительного молчания звучало бы именно так. В шуме улиц он давно растерял остатки внутреннего голоса. Потеря товарищей не нашла и малейшего отклика в сердце, оттого даже пустота Зоны не тронула его такое же пустующее сознание. Можно ли считать фиброзно-мышечный орган олицетворением человеческой души? Разве сердце может болеть не физически, а морально? Сердце бьется, давая возможность остальным органам функционировать. Когда оно останавливается, мы умираем. И единственной «жизнью после смерти» остаются только зарождающиеся микробы и насекомые в разлагающемся теле. Люди любят романтизировать. Но стакан бывает наполовину пуст и наполовину полон, в зависимости от того хотел ты выпить или уже выпил. Хотя сигаретная пачка всегда была наполовину пуста. Семь сигарет впитались в уходящие минуты отступающего дня. Холодный воздух начал мурашками покрывать оголённые участки кожи и забираться под объемную серую футболку, в то время как восьмая сигарета осталась на руках невесомым теплом тусклого огонька спички. Ингаляции кислородом нашли логическое завершение в притихших шрамах. Он потушил фильтр о холодное железо и отпустил в промозглую темноту двора, шумящего звоном бутылок и неразборчивыми выкриками. Балконная дверь снова неприятно звякнула. Противоположная двору, Зона окутала тишиной и теплым, застоявшимся воздухом. Мин тихонько впускал кислород в свои легкие. Его грудная клетка в размеренном сонном темпе поднималась и опускалась, а голова нашла покой на коленях Хвана. - Долго ждал тебя – теплым полушепотом отозвались шрамы, оставляя свой взгляд убаюкивать сопящее искусство. Пусть фраза была направлена в пустоту, Хан прочно закрепил ее в остатках своего сознания. Его пальцы теперь покрывал тонкий слой бинта. В этом ворохе покоился простой карандаш, небрежно подточенный старым канцелярским ножом. Под карандашом на пожелтевшем листе бумаги размеренно появлялись изящные линии, которые он иногда модернизировал тонкими пальцами, образовывая тени. Спящее лицо Кима линиями и тенями ложилось на тонкий лист. Вокруг них воздух словно становился светлее, опаляя сознание невесомым шлейфом мягкой искренности. Зона всегда была тем местом, где искренность не боялась появиться. Но искренность бывает пуглива. - Я поднимусь к кроватям, нужно взять ингалятор. - Зеленый чай закончился.