ᴅɪsᴇɴᴄʜᴀɴᴛᴍᴇɴᴛ

      — Дайте воздуха, s'il vous plaît. Мне нечем дышать. Одна из служанок поспешно распахнула широкие скрипучие створки, и в комнату хлынул июнь — влажный, цветущий, до неприличия живой. На мгновение Майе захотелось броситься туда, очертя голову, вырваться из чужого мрачного поместья и бежать, не разбирая дороги. Снаружи тянуло медовым запахом магнолии, сиренью и душистым ландышем. Под раскидистыми ивами залегли густые тени, в лесу шумела листва, шипел в чащобе ручей, надрывались на разные голоса невидимые насекомые. В семнадцать лет серьёзность не к лицу. Хотелось почувствовать кожей спины колкий ковёр травы, услышать её сухой тихий скрип. Но сейчас скрипела только собственная талия под шнуровкой плотного корсажа, да тяжёлый массив иссиня-чёрных волос, затянутых в мудреную причёску. Когда ты успела вырасти, девочка? Ведь ещё совсем недавно сжимала в маленькой ладошке слишком большой кожаный чемодан, замирая в ожидании кареты, которая должна была унести к новой, удивительной жизни. Словно вчера на тонкую шею опустили изящный медальон, обвитый серебром и таинственной магией, а зачарованный хрусталь полыхнул сразу, не задумавшись. Vérité. Так назывался её факультет — дом изобретательных, решительных и слишком часто непослушных. Дом Николаса Фламеля. Дом тех, кто не умел довольствоваться удобным ответом, если где-то рядом притаился настоящий. Майя тогда гордилась этим больше, чем следовало. Названная в честь ярчайшей звезды, увенчанная гербом старого рода, она всё равно с детства была немного не на своём месте. Нотты растили её как чистокровную наследницу: учили улыбаться нужным людям, помнить фамилии, браки, долги и обиды, которые начались задолго до её рождения. Только всё это приживалось плохо. Из рук вон плохо. Их неодобрительные вздохи сопровождали Майю всё детство, но особенно отчётливо она вспомнила о них теперь — когда будущее, давно решённое за неё, наконец настигло. Слишком быстро. Она едва успела вернуться домой с заветным дипломом французской академии. Ещё не выцвело чувство свободы, ещё не стих радостный трепет от родных стен, когда ей просто напомнили имя. Теперь Майя смотрела в зеркало и старалась не закричать. В его глубине отражался тонкий стан, затянутый в темницу изумрудного платья, чужие тени у её плеч и собственные руки, которые сами собой поворачивали на пальце крупное золочёное кольцо — туда-сюда, будто проверяя, снимется ли оно. Кто был тем, кто надел его? Кому она должна была дать клятву верности? Вечной верности? Мерлин, за что… Слово «долг» в этих семьях всегда произносили так, будто оно само по себе всё объясняло. Но какой, к дьяволу, долг — любить человека, которого едва знаешь? Долгом было не бросить друга в беде. Почитать родителей. Держать слово, данное по собственной воле. Но расшаркиваться перед незнакомыми магами только потому, что кто-то ткнул заскорузлым пальцем в её имя на родовом древе — нет. Кстати, родители. Всё происходящее было делом их длинных рук и не менее далеко идущих амбиций. Продали свою принцессу с потрохами, как товар на рынке, в погоне за выгодным родством. Приставленные к Майе слуги чужого дома продолжали суетиться вокруг, собирая молодую гостью к торжественному ужину в честь её прибытия. Она старалась даже при этих безмолвных свидетельницах держаться особняком — мало ли, что ещё им удалось бы выведать, кроме того, что она каждый раз сдавленно шипела на излишне тугую шнуровку платья, читала по ночам с Люмосом на краешке волшебной палочки и никогда не выпивала поданное на ночь молоко. Когда её подготовили, Майя осторожно вышла в пустующий коридор, стараясь привыкнуть к чересчур громоздким туфлям и едва удерживая равновесие. В отражении высокого витражного окна её силуэт казался подрагивающим, тонущим в безумстве июньской зелени.       — Ещё одна пленница? Голос плеснул откровенной насмешкой — холоднее, чем студёная вода в черпаке поутру. Из охваченного полумраком коридора в полосу света неторопливо выплыла высокая фигура, вальяжно шагая по каменному настилу, и предусмотрительно остановилась в паре шагов. Майя бегло оглядела подошедшего в оконном отражении: явно молодой хозяин поместья, немногим старше неё самой. Пришёл поглазеть на очередного диковинного зверька, купленного на потеху барским отпрыскам.       — У вас будет такая же, — с вызовом бросила она через плечо, не удостоив этот выпад взглядом. — Здесь никто никого не спрашивает.       — Не будет, — неопределённо хмыкнул незваный собеседник: то ли с горечью, то ли с облегчением. Майя наконец обернулась, и несколько мгновений въедливо пыталась понять, как смотрит на неё этот юноша, прежде чем сообразила: он не смотрит. Просто стоит, прислонившись к стене и упёрев в никуда невидящий взгляд блеклых мутных хрусталиков, в которых отражается алый всполох на кромке его волшебной палочки. Он её даже не видел. Зато она видела его прекрасно: подтянутый, с горделиво вздёрнутым подбородком и манерно зачёсанными назад пшеничными волосами. Отчуждённый. И всё-таки — осторожно заинтересованный.       — Повезло! — вырвалось у Майи. Юноша скептично вскинул тёмную бровь, но, кажется, понял её правильно. — Иногда мне очень хочется стать незаметной, — добавила она, смутившись.       — В доме в последнее время только и разговоров, что о будущей невесте, — собеседник в лоб проигнорировал её реплику. — Говорят, вы из Франции. У вас необычный акцент. Она проницательно прищурилась — он явно переводил тему. Будто бы не знал, из каких традиций свито гнездо его семейства, будто не помнил, что она — ближайшая по параллельной линии родства, ещё не переходящего допустимые грани. Ей вдруг отчаянно захотелось заглянуть в эту светлую голову. Руки так и зачесались прикоснуться к чужой коже с озорством, как в детстве, за что родители неизменно разражались руганью. Врождённая легилименция — это не повод для баловства, Майя. От плутовских мыслей её отвлёк звук приближающихся шагов по лестнице — тяжёлых, но скорых. Так здесь мог ходить только один человек, чьё приближение отдавалось тревогой. Лихорадочная вереница дурацких идей пронеслась в сознании молниеносно. Может, ещё не поздно сорваться с места, трансгрессировать, выпрыгнуть в витражное окно, в конце концов — убежать?... Но куда бежать от выбранной судьбы? Замену чистокровной несовершеннолетней девице найдут быстро, а вот как потом смотреть в глаза родителям… Высокий и сутулый молодой маг вынырнул из пролёта резкой, скорой поступью, и у Майи наконец появилась возможность разглядеть его. Они виделись давно — в детстве, когда дальние родственники гостили в поместье Ноттов. Заговорившего с ней сейчас юноши тогда не было: жадная до всего необычного, Майя точно бы приметила и запомнила незрячего мальчика. Были только старшие братья: молчаливый сдержанный Серпент, вызывающе яркий Дориан и капризный, но чуть более общительный Марволо. По велению родителей они с ним переписывались последний год — «чтобы получше узнать друг друга». Только сейчас Майя вдруг осознала, что за завесой пустого светского трёпа не знает о нём ровным счётом ничего. Ни того, что из-за небрежной щетины он выглядит решительно старше своих двадцати, ни того, какой у него резкий, колючий взгляд глубоко посаженных тёмных глаз.       — Проваливай, — сварливо бросил он нежданному собеседнику девушки, который и без того заметно скривился при его приближении. Это было первое слово, которое Майя услышала от своего будущего супруга.

***

Марволо Гонт оказался препротивным типом, на несколько лет старше своего «юродивого младшего брата» — так он отозвался о том, кто первым по-человечески заговорил с Майей в этом доме. Требовательно-крикливый голос суженого напоминал шорох грубого наждака, а лицо — вытащенную из холщовины старую брюкву: серое, сухое, перекошенное гримасой недовольства. «Как драконьего дерьма поел», — сказал бы не стесняющийся в выражениях Дэмиан Нотт. Но его здесь не было. Вокруг, за пышно накрытым обеденным столом, мелькали только чужаки, которым Майя уже с порога что-то оказалась должна. Самодовольный, лоснящийся от удовлетворения глава семейства Рейвен Гонт всем видом показывал, как его устраивает происходящее. Его невзрачная, похожая на тень былой стати супруга поражала тем, как ловко умела убирать со своего лица замученное выражение бессильной тоски и заменять его миной радушной хозяйки дома. По бокам — остальные отпрыски семейства, без зазрения совести изучавшие новоприбывшую ковыряющими взглядами тёмных глаз. Кроме одной пары. Той самой, что бесцельно упёрлась в нетронутую тарелку с мраморной вырезкой, будто в дымящихся останках мяса укрывались все тайны бытия. Среди своей семьи он казался чужим — белым пятном на безупречно мрачном полотне их одинаковых судеб. Не грубил слугам, не обсуждал сплетен, отмахивался лениво от редких ехидных тычков в свой адрес.       — Эй, Оминис, ну что, ты следующий на выданье? — окликнул младшего брата разомлевший от гранатового вина Марволо. — Ах, постой, — он притворно осёкся. — Тебе же не светит. Майя оглянулась на юношу, впервые услышав его имя. Он, не говоря ни слова и даже не меняясь в лице, рывком поднялся со своего места и покинул столовую, так и не притронувшись к еде. Последнее, что он услышал — это высокий, птичий вскрик старшего брата под аккомпанемент звона тонкого стекла и мелодичное, певучее, совсем не извиняющееся: «Ах, pardonnez-moi, я такая неловкая». И привычную жгучую волну обиды перекрыл прибой нежданной, невесомой улыбки, тронувшей пунцовые губы.

***

Майя устало привалилась к дубовой двери, за которой только что едва отделалась от хмельного Марволо, вздумавшего проводить её до гостевых покоев. Она поморщилась, ещё ощущая на тыльной стороне ладони влажный след от его шершавых губ и въедающийся в кожу шлейф алкоголя. Хотелось отмыться. В том числе, от чужих мыслей — беспорядочных, путаных и совсем не невинных, что так и норовили вылиться наружу из замутнённого вином сознания.       — Фу, — подвела она нехитрый итог вечера, взмахом палочки расплетая тяжёлую витую косу. — Lumos! Перо забегало по бумаге, строча обещанную матери весточку о том, как прошёл этот бесконечно долгий вечер.

«…категорически не понравилось…»

«…как птица в клетке…»

«…прошу, поговори с Рара́,

пусть он расторгнет эту помолвку, пусть заберёт меня домой…»

…и на несколько поколений вперёд покроет свою семью печатью несмываемого позора. Переливчатое перо подрагивало в её ладони, когда она, виновато закусив губы, взмахом оперения стёрла такие честные, такие порывистые слова — и вывела вместо них смиренное:

«Всё состоялось благополучно, Mamán, переживать не о чем.

Только очень не хватает брата!»

      — Поллукс, — негромко окликнула она пегого филина. — Отнеси домой, мальчик. И возвращайся, даже если без ответа. Чужая постель — дрянной сон. Матрас казался слишком жёстким, подушка — наоборот, излишне мягкой, под пуховым одеялом было жарко, а без него — зябко. Лесной массив за окном шумел призывно, отголоски пряных запахов ночи пробирались внутрь. Майя порывисто вылезла из постели и взобралась на выступающий подоконник, жадно вдыхая одурманивающий привкус поздних сумерек. В июне дышится под липами легко, И хочется закрыть глаза, так всё красиво! Гул слышен города — ведь он недалеко, — А в ветре — аромат и зелени, и пива. Воздух убаюкивал. Разморенная его пьянящим мотивом, она почти задремала, прислонившись щекой к потеплевшему от её тела камню, и вздрогнула, когда до чувствительного слуха долетели голоса с открытой террасы прямо под её окнами. Говорили двое. Низкий басовитый тон пресекался отрывисто лязгающим. Майя осторожно вытянула шею, выглядывая наружу, и тут же спряталась обратно: Марволо ещё не был ей супругом, но его надменный брюзжащий голос она уже узнавала безошибочно. Прямо шекспировская романтика, раздери её горгулья. Второй говоривший — самый старший из братьев, Серпент. На ужине он держался отрешённо, разговаривал преимущественно с отцом, почти не уделял внимания своей глубоко беременной жене Антее, а к Майе обратился лишь с тем, чтобы поинтересоваться, какое именно из поместий Нотты отдают ей в приданое.       — Ну, брат, что скажешь? — хрипло спросил он у Марволо и коротко покашлял, затянувшись сигарой.       — Всё, как и обещал отец — почти безупречная, — отозвался тот вальяжно, и Майя вцепилась в каменный выступ так, что заныли суставы. — Фигурка вроде ничего, не щепка — из того, что можно разглядеть, по крайней мере — и на лицо красивее Антеи. Но фокусов больше. Нахваталась там у своих французишек, франтов поганых. Серпент усмехнулся, постукивая льдинками в стакане.       — Ничего, и не с такими справлялись, — безапелляционно бросил он.       — А на змеёныша смотрела так, будто сейчас бросится его по головке гладить, — с яростным презрением процедил Марволо.       — Полно тебе, Марв, будь снисходителен к причудам дамы, — картинно фыркнул старший и добавил, словно через плевок: — Бабам вечно надо кого-нибудь жалеть — хромого единорожку, общипанного авгурея, или вот слепошарого слизняка. Они засмеялись развязно и мерзко, как если бы кто-то скрёб когтями по стеклу.       — Только не расслабляйся, — сипло протянул Серпент. — А то ещё заглядится, да уведёт её.       — Ага, до ближайшей стены, — ответил Марволо, и боковины их гранёных стаканов со звоном соприкоснулись. Майя порывисто спрыгнула с окна и упала на кровать, зарывшись в излишне мягкую подушку. Голова кружилась так, словно это она там внизу затягивалась табаком и огневиски — но именно эта дурнота утянула её прочь из этого мерзкого вечера в благодатную чёрную пустоту.

***

Утро встретило таким ослепительным июньским солнцем, что Майя готова была кинуться на амбразуру его сверкающих лучей. И почти готова была дать Гонтам шанс ей понравиться — если, конечно, вырвать из памяти вчерашнюю сцену под окном. Ступени пестрели под ногами, пока она летящей походкой спускалась в сиротливо пустующую столовую, где её радушно поприветствовали слуги.       — Овсяная каша на парном молоке с мёдом и свежими фруктами для миледи, — сообщила одна из них, когда Майя села за бесконечно длинный пустой стол.       — А где все? — поинтересовалась она, незаметно выковыривая из каши сладкие персики и расправляясь в первую очередь с ними.       — Поутру господа улетели на охоту. Не сочли нужным беспокоить миледи.       — На кого же тут охотиться?       — На диринаров в северных лесах. Поймать их — большая редкость и удача. Сперва ведь незаметно подстрелить надо, чтобы не успели исчезнуть, а потом…       — Всё-всё! — поспешно прервала её Майя, поморщившись. Ни прелестей, ни смысла охоты на живых существ она никогда не понимала. — Тут хоть есть, где погулять?       — У господ большие владения: двор и сад в распоряжении миледи. «Большими» владения можно было назвать разве что за внушительную площадь. Майя вздохнула, с грустью созерцая давно увядшие цветы и заброшенный сад с парой беспорядочно разбросанных по нему ветвистых дубов.       — Не заблудитесь в трёх соснах? — окликнул её знакомый голос, пробуждая какую-то неосознанную радость. От перспективы бродить не в одиночестве, наверное.       — А вы? — залихватски отозвалась Майя, запоздало прикусив острый язычок. Но Оминис, кажется, не обиделся.       — Здесь, кроме полуголых елей и заросшего тиной пруда, радоваться нечему, mademoiselle, — бесцветно сообщил юноша, поравнявшись с гостьей. — Когда-то давно был зимний сад, но потом отказались от садовника, и за ним перестали следить.       — Тогда познакомьте меня с чем-нибудь, чему можно порадоваться, monsieur, — в тон ему решительно заявила Майя.       — Что же вы не радуетесь своей скорой свадьбе? — лукаво поинтересовался Оминис, склонив набок голову и невербально увлекая девушку за собой призывным миганием маяка волшебной палочки. — Когда привезли невесту Серпента, она верещала похлеще мандрагоры. Уверен, если бы за нею не бдели, она бы расцеловала каждый камень в поместье. Подавив смешок, Майя обиженно проворчала:       — Знаете, я и так не сходила с ума от перспективы стать частью вашей семьи. А, когда увидела вашего любезного братца — так вообще последнее желание отпало. Его странно развеселило это заявление, и бескровные губы растянулись в улыбке. На левой щеке сошлись созвездия родинок.       — Так в чём беда? Попросите родителей, они отменят помолвку.       — Oх, mon dieu , вы будто с другой планеты, — беззлобно фыркнула Майя. — Родители это всё и затеяли. Есть нерушимая договорённость, а на крайний случай — изгнание, осуждение и большой скандал. По моей воле они не поступят. А вот если бы Марволо я не понравилась… Оминис понимающе усмехнулся уголком рта.       — Надо думать, ему не может не понравиться невеста, которая бьёт стаканы с вином о его парадные штаны. Смущение разобрало девушку одновременно с неудержимым смехом. Майя почему-то не думала, что младший Гонт мог заметить это неосторожное — но отнюдь не случайное — происшествие, и как раз его знание делало ситуацию ещё более комичной. И совсем чуточку неловкой. Через несколько минут спутник неожиданно остановился, повёл головой и втянул воздух изящными ноздрями, как почуявшая след гончая.       — Это где-то здесь, — со знанием дела обронил он, поведя огоньком волшебной палочки перед лицом. Майя осмотрелась в поисках того, о чём он говорил, и налетела восхищённым взглядом на скалистый отвес в паре десятков метров. До слуха донёсся приглушённый, но будоражащий шум: пенистые сизые волны ласкали низину утёса.       — Как здесь красиво! — восторженно выдохнула она, жадно разглядывая клочок дикой, бурно разросшейся природы, и запоздало запнулась. — Прости, ты, наверное, не знаешь, но здесь… просто безумно красиво.       — Кто вам сказал, что я не знаю? — негромко уточнил Оминис. Алая вспышка показательно метнулась по кромке его волшебной палочки, будто чувствуя, что речь о ней. Огонёк мерцал, точно живой, и Майя с трудом подавила желание дотронуться до него, ощутить покалывание на кончиках пальцев. Вместо этого только фыркнула и заложила руки за спину.       — Мерлина ради, перестань обращаться ко мне, как к профессору, — недовольно поморщилась она. — Мне почти семнадцать, а не сто семьдесят. И у меня есть имя. Оминис бегло кивнул, и с удивительной для незрячего ловкостью приземлился на лужайку. Прибрежный ветер сбил прядь волос ему на лицо, и он, поморщившись, небрежным жестом откинул её назад. Майя невольно подумала, что, когда с ним рядом никого нет, он наверняка не беспокоится о причёске и позволяет бризу растрепать её. И почему-то ей от этого было досадно.       — Я бы лучше осталась здесь, чем тащилась на очередной ужин в поместье, — со вздохом призналась она, опускаясь на траву следом.       — Чем-то это место напоминает мне Хогвартс по ощущениям, — задумчиво сообщил он, не отзываясь на её честный выпад.       — Тебе интересно там? Ну, в смысле, наверняка вас многому учили ещё в детстве…       — Чему нас учили в детстве, того в Хогвартсе благоразумно не проходят, — отрезал Оминис, нахмурившись, и всмотрелся в рокочущие волны так, словно мог их разглядеть. — Так что да — нормальная магия мне интересна. А ва… тебе? — не без труда поправился он.       — Я закончила учиться раньше, чем если бы училась в Хогвартсе, и не особо рада этому, — так же открыто отозвалась Майя. — Мне нравилось создавать что-то... зелья, например. Это ведь так удивительно — сколько уникальных ингредиентов со своими свойствами, смешиваясь, образуют нечто совершенно новое.       — Делать то, что нравится, — подытожил юноша, пробуя слова на вкус. — Пожалуй, этого здесь будет не хватать. Как и свободы. Она не сразу поняла, о ком он говорит. Застыла с полуоткрытым ртом, уже собираясь выдать какие-то сочувствующие слова, когда наткнулась на тень едва заметной ухмылки на его и без того загадочном лице. Подначивает. Праведное возмущение вскипело внутри. Юноша, может, и не видел выражения её лица, но точно ощутил, как накаляется атмосфера вокруг.       — Приношу свои извинения, — примирительно сказал он. — Но я правда полагал, что свежий воздух тебя порадует.       — А вот здесь ты прав. Освежиться не помешает, — вдруг заявила Майя, с озорством поглядывая на отвесной скалистый выступ, низиной уходящий в волны.       — Что ты имеешь в виду? — напрягся Оминис.       — Ну, раз меня всё равно никто не видит… — отпустив подкол в отместку, заметно повеселела Нотт, сбрасывая с плеч уличную мантию. — …то никто и не выскажет за неподобающее для юной леди поведение. Следом за мантией отправилось и верхнее платье, обнажая воздушное белое, нижнее — неслыханная дерзость для девушки её положения, но пьянящая вседозволенность шаловливо щекотала нервы. А с края утёса, к которому она подошла, долетали буйные брызги прибоя.       — Позволь узнать, что ты делаешь? — недоумённо и одновременно обеспокоенно поинтересовался младший Гонт, интуитивно наклоняясь в её сторону. Сердился — на то, что не понимал.       — Пока я ещё свободна, хочу быть свободной на полную. И делать то, что нравится, — выдохнула Майя и, прикрыв глаза, шагнула с края. Время словно останавливается на этот миг. Вода — мерная, сизая, дико инородная по ощущениям — приветственно обвивает её, поднимает пышные юбки, треплет черноту волос, бьёт упруго по зажмуренным глазам, по ушам и носу. Майя раскидывает руки в стороны, отвечая на эти объятия, взмахивает ногами, толкая тело вперёд. Тёмный массив воды расступается под её движениями. В этой стихии ей всегда и жутко, и странно спокойно одновременно. Она не доверяет воде — ни её мнимой мягкости, ни обманчивой готовности держать на себе. В её глубине для Майи навсегда осталось что-то неназванное, тяжёлое. И всё же в этом прикосновении есть нечто запретно-неизведанное — пугающее до дрожи, но необъяснимо тянущее к себе. Где-то за заслонкой плотно закрытых глаз разорвалась карминовая вспышка, полусонная вода вздыбилась снопом брызг, и неведомая сила потащила её вверх, выплёвывая на каменистый берег. Прохладный воздух ущипнул влажную кожу. Майя вздрогнула и схватила первое, на что наткнулись озябшие руки — мантию, сброшенную перед прыжком. А следом в поле зрения оказалось бледное — бледнее обычного! — лицо Оминиса, напрочь сбитого с толку её выходкой. С растрепавшихся волос срывались крупные капли, которые он досадливо отирал с лица.       — Ты что вытворяешь?! — возмутился Оминис, на ходу растеряв свою фирменную сдержанность. Майя отплевалась от просочившейся в рот воды и посмотрела на него — взъерошенного, мокрого и злого — каким-то неприлично счастливым взглядом, смутно жалея, что он его не оценит.       — Искупалась. Мне нравится вода, — сообщила она, постукивая зубами. Он пробормотал заклинание горячего воздуха, обернул им её, и всё равно Майю продолжало колотить крупной дрожью, хотя улыбка с её губ не сходила.       — Если заболеешь, выгораживать тебя я не стану, — насуплено бросил младший Гонт, поднимаясь. — Возвращаемся. Мягкая дымка сиреневого тумана стелилась вдоль скалистого берега. Несколько шагов они прошли молча.       — Кажется, я на секунду поняла, как это у тебя, — обронила вдруг Майя, и сама удивилась тому, что произнесла это вслух. Оминис замер. Россыпь не высохших капель сорвалась с его волос, и одна попала Майе в глаз.       — Что именно? — настороженно уточнил он.       — Там, под водой, — она запнулась, подбирая слова. — Темнота, давящая тишина — и всё остальное становится острее. Тело само знает, куда плыть. У тины один запах, у ила — другой. Камыш шелестит ближе к берегу. А на глубине закладывает уши. Оминис молчал.       — En voila une beaute terrible! — выдохнула девушка. Он не ответил — только заметно прибавил шаг, и Майе пришлось поспевать за ним. Ближе к поместью они разошлись: к юному Гонту бойким воробушком подскочил лакей, торопливо зашептал что-то и увёл его за собой. Майя поколебалась и нырнула в боковую дверь, где сразу же наткнулась на своего жениха. Шаг в сторону получился у неё слишком похожим на попытку ретироваться, чтобы остаться незамеченной.       — Здравствуй, шери! — на удивление благодушно протянул Марволо, разводя руки в приветственном жесте. — На охоте мы повстречали чету Яксли. Они присоединятся к нам за ужином, и я представлю тебя как… Он осёкся, подойдя ближе, и лицо его в одно движение исказилось гримасой высшего неудовлетворения.       — Почему ты в таком виде?       — Я… оступилась на прогулке. Провалилась в пруд, — испуганно слепила оправдание Майя, припоминая невзрачный водоём на заднем дворе поместья. Марволо хмыкнул — недоверчиво, медленно, заложив руки в карманы охотничьих кожаных брюк. В тёмных глазах болотного оттенка сверкнула предупреждающая искра. Он схватил её под локоть и почти толкнул в ближайший ватерклозет, замерев в дверях.       — Сколько времени тебе нужно? — жёстко осведомился Марволо. — Ты должна появиться перед гостями в подобающем виде.       — Я соберусь быстро, только очищу платье, — раздражённо бросила Майя, высвободившись из цепкого захвата. — И, кстати, не обязательно относиться ко мне как к не знающей приличий выскочке, — обиженно добавила она, механически скрестив руки на груди. — Я воспитана в семье, подобной твоей, и прекрасно знаю, как следует себя вести. Марволо позволил себе негромкий смешок — край узкого рта искривила гримаса. Теперь он смотрел на девушку совсем иначе: с откровенной издёвкой, с пренебрежением, с вызовом. Получить в спутницы красивую молчаливую дуру не удалось — значит, придётся перевоспитывать эту. По-птичьи склонив голову к плечу, он шагнул к ней. Длинные пальцы коснулись её подбородка — небрежно, как касаются вещи — и резко дёрнули вверх, заставляя её запрокинуть лицо. Майя не успевает отшатнуться, не успевает даже моргнуть. Его лицо слишком близко: ей виден каждый тёмный волосок ресниц, тонкая пульсирующая жилка у виска, кончик длинного носа задевает каплю воды, застывшую у неё на щеке.       — Ты верно выразилась, Майя. Ты выросла в семье, подобной моей, — тянет он с нажимом, и от его дыхания кожу сводит дрожью, которую она не успевает спрятать. — И ты сама — лишь подобна мне. Лучшая копия из лучших, близкая к оригиналу. Но всё же — копия. Не забывай об этом. Он смотрит. Смотрит прямо и долго в синие льдины её глаз, в самую их глубину, словно ищет там что-то своё. И находит. Находит ту бессильную, отчаянную злобу, ради которой, кажется, всё это и затевалось. Это он теперь хозяин. Тот, кому под силу отнять у неё свободу, любовь, веру, надежду. Жизнь, если до того дойдёт. И она знает это так же отчётливо, как он.       — Приведи себя в порядок, — холодно процедил Марволо, опустив уголки губ, и резко убрал руку, едва не оттолкнув её лицо в сторону. — Через десять минут ты должна быть у дверей в Главную залу. Дверь хлопнула, но не так сильно, как этот звук отдался в затылке. Майя осела на ледяной пол, неосознанно обхватив себя дрожащими руками, и выдохнула — тяжело, рвано, едва удерживая подступающий вихрь. Хотелось кричать. Хотелось рыдать. Хотелось раскрошить в прах звенящую от напряжения дубовую дверь — а получалось только задыхаться, судорожно ловя онемевшими губами воздух. Ты же выросла среди них. Ты же знаешь. Она знала. Знала эти разговоры с maman, эти «женские беседы» — мягкие, сочувственные, неотменимые. Её матери так повезло с браком, на зависть всем вокруг, и всё же она ни разу не возразила отцу — ни в споре, ни в разногласии, ни даже взглядом. Никто не возражал. В таких семьях подобное даже не приходило на ум. И, если бы не эта вживлённая в подкорку наука, Майя сейчас уже отхлестала бы будущего муженька по лицу — хотя бы за эту манеру говорить с ней, за презрительный жест, за то, как он заставил её смотреть в его высокомерную физиономию. Но она должна была молчать и смиренно следовать его воле — на людях, а лучше и всегда. За закрытыми дверями можно спрятать многое. Скандал. Синяк. При желании — и труп. Развод в их кругу до сих пор считался клеймом на две семьи сразу, а вот вдовство — нет. Вдовство для мужчины оставалось приличной формой свободы. Так что следующее, что грозило строптивой жене после серьёзного проступка, было вполне очевидным. Майя скользнула отрешённым взглядом по массивному трюмо в углу комнаты и на плохо слушающихся ногах практически подползла к нему. Из зеркальной глади на неё смотрело испуганное лицо цвета рисовой пудры. Этот парализующий страх буквально застыл в глазах, никакой мимикой, никакими улыбками его было не убрать. А вот бледность — дело поправимое, способ в минуту выглядеть свежее был знаком ей с детства.       — Seco, — шепнула она, делая резкий росчерк палочкой вдоль пальца — чтобы мгновенно увидеть крупную капельку крови, которую тут же активно втёрла в кожу, добавляя ей румянца более естественного, нежели самая дорогая косметика и самые хитрые заклинания. Другое дело. Почти бодрая. Почти радушная и счастливая. Почти живая. Снаружи послышались голоса и топот. Майя наскоро сбросила грязную дорожную мантию, ещё раз сверилась с приклеенной к лицу маской живости и вылетела в коридор, на ходу незаметно посасывая проколотый палец, из которого как назло капала кровь так упорно, словно она его по меньшей мере отрезала. Уже в коридоре она поравнялась с гурьбой младших Гонтов и их безликих одинаковых дружков-чистокровок, шествующих в том же направлении. Присоединилась к толпе в смутной надежде на то, что при свидетелях вспыльчивый жених не станет устраивать ей публичную экзекуцию. А по левую руку от неё возник притормозивший Оминис, на лице которого застыла задумчивая сосредоточенность.       — Прошу меня простить, — негромко произнёс он, склонившись к Майе. — Но тут что, кому-то пустили кровь? Майя сжала руку в кулак, чувствуя микроскопические струйки, сбегающие по ладони — проклятый палец, лучше бы сразу заклинанием его стянула. Заклинанием… Чёрт. Уличная мантия осталась там, в уборной, а вместе с ней — и волшебная палочка, способная в считанные секунды устранить досадную неприятность. Девушка отозвалась так же тихо, почти умоляюще:       — Оминис, я порезалась. А палочка осталась в мантии. Пожалуйста, помоги — я не хочу, чтобы кто-то это заметил.       — Не хочешь, чтобы кто-то узнал, что ты порезалась? — непонимающе уточнил младший Гонт.       — Дело не в этом, я… в общем, я сама это сделала, — витиевато пояснила Майя и стушевалась, наткнувшись на вполне закономерное выражение его лица. — Прошу, не спрашивай, просто помоги. Я потом всё объясню. Пользуясь тем, что шумная процессия даже не обращала внимания на отставших, юноша быстрым и осторожным движением увёл её за угол, в ближайшую прилегающую галерею. Майе оставалось только догадываться, как он ориентируется в пространстве, но свой дом, похоже, знал наизусть.       — Покажи, — велел он и, кажется, сам не сразу осознал, как странно это прозвучало из его уст. Майя опасливо разжала липкие пальцы и завороженно проследила, как по ним скользнул яркий отблеск огонька. Она впервые видела эту палочку вблизи и только теперь заметила, что сердцевина всполоха узором напоминала радужку.       — Ты смотришь через неё, да? — с осторожным любопытством поинтересовалась она.       — Ты задела кровеносный сосуд, — Оминис снова проигнорировал вопрос и вынес вердикт, нахмурившись. — Ничего серьёзного, но это очень странный способ причинить себе боль. С таким же успехом можно вскрывать вены десертной ложкой.       — Я и не пыталась, — отозвалась Нотт, пряча неуместную в этот момент смешинку. — Я просто хотела… взбодриться. Звучало, честно говоря, не лучше. Молодой волшебник выразительно вскинул бровь, явно готовясь к язвительному комментарию, но ей сейчас было не до того, чтобы получать дозу скепсиса за вторую подряд бездумную глупость.       — Помоги мне, пожалуйста, пока твоё суровое семейство на полном серьёзе не вскрыло мне вены, — бесхитростно улыбнулась Майя. Вопреки ожиданиям о быстрой вспышке магии, Оминис нашарил в нагрудном кармане костюма светлый платок, расшитый изумрудными нитями, перехватил дрогнувшую от неожиданности девичью ладонь и коснулся её белоснежной материей, промокая кровь. Майя вздрогнула, ощутив непривычно мягкое прикосновение чужих рук к уязвимой коже. Тугая пружина, в которую скрутилось всё её нутро ещё там, в туалетной комнате, разжалась резко, выбивая из груди глубокий шумный выдох. И время в очередной раз делает немыслимый кульбит. В этом пустынном закутке, в прохладе каменных стен и в неожиданном тепле чужих ладоней оно густеет и провисает. Он действительно тёплый — гораздо теплее, чем кажется. Платок медленно темнеет от крапинок крови. Оминис стоит так близко, что она слышит его дыхание — ровное, но чуть прерывистое. Он не двигается, только держит её руку, как держат раненую птицу — без нажима, но и не отпуская. Майя действует интуитивно — прикрывает глаза и позволяет потоку чужих мыслей ворваться в темноту под её веками. Это происходит само. Они вливаются туда так, будто всегда там были — перетекают по венам, шумят в капиллярах, и наконец расплываются чернильными пятнами в её сознании. Не картинки — ощущения. Запах прелого дерева. Полоса холода вдоль левой щеки — сквозняк, который для него как карта пространства. И где-то глубже, ещё не названное и не сформулированное — стихотворный отрывок, который почему-то ассоциируется с... Майя отдёргивает руку. А в следующее мгновение неосознанно отшатывается, налетая спиной на стену и негромко шипит, вжавшись лопатками в острый камень кладки. Оминис так и застыл с протянутой рукой. Платок в его пальцах ещё хранил тепло её ладони, и он, кажется, сам не понимал, что именно сейчас произошло.       — Episkey, — отрывисто бросил он, и короткая молочная вспышка в мгновение ока стянула узкие края пореза.       — С-спасибо… — с трудом выдавила Майя, избегая смотреть на него из-под вуали дрожащих ресниц, и спаслась из удушающего плена собственных мыслей по старинке — бегством. Без остановки, прямиком до высоких створчатых дверей Главного зала. «Мерлинова срань, что это было?!» — сказал бы не стесняющийся в выражениях Дэмиан Нотт. Но его здесь не было. Посему это сказала Майя — про себя, привалившись на короткий миг к отрезвляюще холодной стене. Возле неё тут же остановился кто-то невысокий, нерешительно потоптался и наконец невесомо тронул кружевной рукав платья.       — Вы плачете, Майя? — простодушно поинтересовалась самая младшая из Гонтов — Лилит, открытая светловолосая девочка лет десяти, похожая скорее на Оминиса и мать, чем на своих мрачных братьев.       — Нет, с чего Вы взяли, ma mignonne? — Майя неловко улыбнулась ребёнку, чуть склонившись к ней.       — Вы так сильно сжимаете платочек… Майя перевела отрешённый взгляд на собственную руку, которая действительно механически сминала белую ткань. Надо будет вернуть, пожалуй.       — Отчего прекрасные дамы томятся под дверями? — раздался за их спинами задорный оклик, и из галереи вынырнул Дориан — охотник до развлечений, выпивки и бесцельной траты денег. — Столы накрыты, гости прибывают с минуты на минуту. Отличный вечер, чтобы повеселиться, не правда ли? Да уж. Лучше не придумаешь.