ᴅɪsᴇɴᴄʜᴀɴᴛᴍᴇɴᴛ

Из-за зарослей орешника, будто и правда выросший из лесной тени, вышел Оминис — без мантии, в одной тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами и узком жилете. Влажный воздух уже вздыбил его тщательно зачёсанные волосы, и одна прядь льняного, почти пепельного оттенка прилипла к виску. Алый блик на палочке метался тревожной искрой.       — Не шевелись, — повторил он, и теперь в голосе проступило такое стальное напряжение, что Майя невольно подчинилась.       — Я и не собиралась, — прошептала она пересохшими губами. Он остановился в нескольких шагах, чуть подавшись вперёд, словно прекрасно видел, что и где происходит. Змея снова зашипела — уже не на неё. Оминис слегка наклонил голову. А потом произнёс что-то на том шуршащем, вязком языке, от которого у Майи затрепетала кожа на затылке, словно по ней протянули холодный шёлк. Парселтанг. Она слышала его и раньше — у Марволо, за ужином, в снисходительном рокоте над живой гадюкой на его шее. Но тогда этот язык казался гнусным продолжением самого хозяина, такой же скользкой демонстрацией власти. Сейчас всё было иначе: в устах Оминиса шипящие звуки не ласкали и не бахвалились — они резали воздух коротко, отрывисто, властно. Не заигрывание. Приказ. Змея замерла, покачивая головой в такт рваным звукам. Оминис сделал ещё шаг — медленный, выверенный. Снова заговорил. Рептилия лениво свила кольца плотнее, обдумывая, стоит ли оскорбиться. А затем нехотя опустила голову и заскользила обратно в тень под корнями. Её длинное тело исчезло в траве без единого звука, только листья почти незримо вздрогнули. Лишь через несколько мгновений Майя шумно выдохнула, чувствуя, как ломит спину от напряжения.       — Mon Dieu… — слабо обронила она. — Если бы ты ещё немного задержался, я бы, наверное, сама начала шипеть на неё от отчаяния.       — Несомненно, это было бы прелюбопытным зрелищем, — сухо отозвался Оминис, не меняя позы. — Ты ранена?       — Только душевно.       — Я серьёзно.       — Нет, — она мотнула головой и тут же поморщилась. — Кажется… нет. Разве что моё самолюбие ушло ко дну вместе с туфлёй. Только теперь Майя опустила взгляд и обнаружила, что увязла в чавкающей жиже практически босиком: одна туфелька ещё кое-как держалась на ноге, а вторая исчезла в прибрежной грязи, не выдержав драматизма момента. Оминис уловил эту заминку на интуитивном уровне и нахмурился.       — Что случилось?       — Ничего особенного, — с наигранным достоинством сообщила Майя. — Болото решило присвоить часть моего гардероба. Уголок его рта дёрнулся — не улыбка, а только ее тень, корочка иронии на пересохших губах. Только теперь он подошёл ближе — напряжённый, недовольный.       — Что ты вообще здесь делаешь одна? Вот оно.       — Собираю аир, — огрызнулась Майя, предъявляя влажный пучок стеблей как оправдательный документ. — Для отвара Антее. Ей дурно по утрам, она ничего не ест, и…       — И, разумеется, лучший способ помочь — это утонуть в трясине или дать себя укусить, — скептически завершил он.       — Ну, я же не знала, что здесь сторожевой дракон в миниатюре.       — Это гадюка, а не дракон.       — О, благодарю, теперь мне гораздо спокойнее. Оминис шумно выдохнул сквозь зубы, и Майя вдруг с неожиданной ясностью поняла: он действительно испугался. Не возмутился вежливо, не отругал ради порядка. От этой мысли в ней поднялись смущение и какое-то неуместное торжество. Чтобы не провалиться в эти чувства слишком глубоко, она поспешно добавила, оправдываясь:       — Между прочим, у меня была сопровождающая.       — Была? — младший Гонт вскинул тёмные брови.       — Осталась на тропе, — пояснила девушка. — Бережёт туфли от нравственного падения. На этот раз смешок сорвался у него против воли — короткий, сиплый, и такой мимолётный, что Майя едва не приняла его за игру воображения.       — Великолепно, — резюмировал Оминис. — Значит, в случае твоей гибели у нас хотя бы был бы свидетель с безупречно чистой обувью.       — Не будь таким мрачным, — нарочито весело заявила юная Нотт. — Я жива.       — Исключительно вопреки собственным усилиям. Он приблизился ещё на шаг и остановился совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки. На неё пахнуло влажной тканью, лесной сыростью и чем-то тёплым, смолистым. Сигнальный огонёк палочки дрожал беспокойным пятном в грязной воде.       — Дай сюда, — негромко пробормотал юноша, протягивая ладонь.       — Что именно? — уточнила она, не без труда балансируя в трясине. — Травы? Нож? Оставшееся достоинство?       — Руку, Майя. Она повиновалась прежде, чем успела съязвить. Его пальцы сомкнулись на её запястье надёжно, но осторожно — и от этого простого касания колени у неё онемели сильнее, чем минуту назад от страха перед змеёй.       — Сейчас вытащу тебя на сухое место, — ровно произнёс Оминис. — И очень прошу не изобретать по дороге новых способов погибнуть. Он потянул её на себя, выбирая путь по камням осторожно, ощупывая каждый выступ. Майя оступилась лишь раз, тут же чуть не влетев в него плечом, и свободная рука сама поймала его за жилет, комкая ткань. На миг мир сузился до этого неловкого столкновения. Оба замерли, и лес вокруг опять сделался оглушительно тихим.       — Excuse-moi, — прошептала она, хотя пальцы почему-то разжала не сразу. Ему всё-таки удалось вывести её на твёрдую землю, к заросшему мхом валуну. Только там он отпустил её руку, и то не сразу, сперва убедившись, что почва под ногами больше не поползёт. Майя опустилась на камень, пытаясь привести в порядок сбитое дыхание и юбки. Низ платья напрочь испорчен грязью, одна нога мокрая по голень, в волосах, кажется, запуталась трава. Зато в корзине покоился драгоценный лирный корень — причина всего этого болотного унижения.       — Ну вот, — сказала она через пару мгновений, стараясь звучать бодро. — Теперь официально можно считать, что я слилась с местным пейзажем.       — Пейзаж, боюсь, не в восторге, — покачал головой Гонт.       — Да ты сегодня просто кладезь утешений… Оминис ничего не ответил. Только медленно опустил волшебную палочку, и огонёк скользнул по земле, по камню, по краю её испачканной юбки, проверяя масштаб бедствия.       — Ты сказала, что туфля утонула, — нахмурившись, припомнил он. — Покажи-ка.              — Я и так нормально… — запротестовала было девушка.              — Майя. Её имя в его устах прозвучало устало и до смешного убедительно. Она слегка приподняла подол и вытянула вперёд босую ногу, стараясь не думать о том, насколько дико, непристойно и вообще скандально это выглядит со стороны. Оминис присел на корточки — плавно, привычно — и коснулся двумя пальцами её щиколотки. Майя едва не отдёрнулась, подумав мельком, что, будь он зрячим, она бы не посмела допустить подобного. Хотя от того, что зрячим он не был, легче ей совершенно не становилось. Прикосновение получилось деловитым, почти невинным — и всё же по телу прошла короткая судорога жара. От неожиданности она зажмурилась, до боли стиснув зубы и отчаянно ругая себя. «Это всего лишь нога. Всего лишь потерянная обувка. Всего лишь Оминис». Всего лишь. Из обкатанного речного камешка под его пальцами по мановению палочки проступила туфля — не пара утонувшей, грубее и темнее, но это была туфля. И он бережно усадил её на протянутую стопу, чтобы девушка смогла хотя бы добраться до дома самостоятельно. Майя, удивлённая тем, что не скончалась от стыда прямо на месте, открыла глаза. С этой странной, почти молитвенной высоты — он на корточках у её ног, в лесной полутьме, с запрокинутым лицом — Оминис показался ей одновременно слишком юным и бесконечно усталым. Как будто ему не семнадцать, а целая жизнь. Она не успела остановить себя. Пальцы сами потянулись вперёд и осторожно сняли с его волос застрявший сухой листок. Оминис замер резко, будто его окатили ледяной водой. Проклятая легилименция тут же беспокойной птицей шевельнулась под рёбрами, но Майя удержала её, не позволяя соваться в чужую голову без спроса. Вместо этого она лишь продемонстрировала трофей — маленький кленовый лист.       — У тебя… — она кашлянула, сбиваясь. — Тут кое-что было в волосах.       — Оу, — коротко отозвался он. — Благодарю. И отступил на шаг — не резко, не грубо, но так явно, чтобы Майя почувствовала: это было лишним. Тишина между ними сделалась осязаемо голодной, и, чтобы не дать ей окончательно их сожрать, Майя схватила корзину, поспешно объявив:       — Что ж, в таком случае — травы собраны, честь спасена, змеи с позором изгнаны. Можно возвращаться. Обратно они шли медленно. Вернее, Майя шла, а Оминис держался рядом — то чуть впереди, то сбоку, предупреждая о корнях, низких ветках и сырой земле с такой сухой непринуждённостью, словно это было самым обычным делом.       — Ты часто сюда приходишь? — спросила Майя, когда тропа стала ровнее.       — Достаточно, чтобы помнить, где под ногами грязь, а где — опасности похуже.       — И ты не сказал мне, что у пруда водятся змеи?       — Я не знал, что ты полезешь за аиром по колено в трясину, — справедливо заметил он. — Моё воображение, при всех его достоинствах, всё же имеет пределы. Она спрятала улыбку за фырканьем. Несколько шагов они прошли молча. Потом Майя, всё ещё перебирая в пальцах мокрые стебли, произнесла уже тише:       — Merci bien, Оминис.       — За что именно? За змею, за обувь, или за то, что я имел честь наблюдать твой триумф над болотом?       — За то, что пришёл, — честно ответила она. — И за то, что не дал мне сделать из себя удобрение для местной флоры. На этот раз Оминис молчал дольше.       — Я не приходил за тобой, — наконец обронил он непринужденно. — Я… часто бываю здесь по утрам.       — Bien sûr, — кивнула Майя. — А я совершенно случайно имею привычку попадать в неприятности именно на твоём пути.       — Совпадение, безусловно, — невозмутимо согласился он. — На пути змеи, если точнее. Впереди уже светлел просвет среди деревьев — там, где осталась тропа и охраняющая свои туфли служанка. Вместе с близостью дома на плечи Майи снова опустилась знакомая тяжесть: стены, приличия, чужие глаза, необходимость держать под контролем осанку и язык. Поэтому она успела спросить ещё до того, как лес выплюнул их обратно в мир:       — Ты ведь не любишь это? — негромко и осторожно поинтересовалась девушка. — Ну… парселтанг. То, как они все носятся с ним — как с доказательством превосходства. Оминис ответил не сразу.       — Это язык, — выдохнул он наконец. — Не больше и не меньше. Отвратительным его делают люди, которые пытаются через него казаться богами. Майя слушала, затаив дыхание, и осторожно уточнила:       — А для тебя? Его лицо на мгновение стало жёстче — как ножом по мрамору.       — Для меня это напоминание о крови, которую я не выбирал. Фраза легла между ними тяжёлой тенью. Майя слишком ясно чувствовала, сколько в ней ярости и усталости, и потому лишь тихо произнесла:       — Но сегодня эта кровь спасла меня. Оминис содрогнулся совсем чуть-чуть, будто от неосторожного касания.       — Не делай из этого подвиг, — сухо отрезал он. — Мне просто не хотелось объяснять семье, почему будущая невестка погибла в ближайших пределах поместья. И всё же голос у него уже был не таким колючим. Они вышли к тропе. Гувернантка, завидев Майю в испачканной юбке, всплеснула руками.       — Мисс Нотт! Что с вами случилось?!       — Ничего непоправимого, — устало сообщила Майя. — Природа немного возражала против моего визита. Женщина суетилась вокруг неё, ахала над подолом и оплакивала пропавшую туфельку, а Майя краем сознания чувствовала: Оминис всё ещё рядом. Он не произнёс ничего, пока служанка причитала, пока поправляла платье и семенила вперёд. Только, когда суета ненадолго отступила, юноша негромко обронил, обращаясь как будто бы в пространство:       — Если собираешься варить настой сегодня, не передержи аир. Корень быстро горчит. Гувернантка потянула девушку к дому, бормоча о чистой воде, сменной обуви и пятнах, которые «госпожа-матушка непременно заметит». Майя сделала несколько шагов, но всё-таки обернулась. Оминис остался на кромке леса — слишком неподвижный, слишком естественный в этой сырой полутьме, словно чаща сама на миг одолжила ему человеческий облик.       — Увидимся за настоем? — вырвалось у Майи прежде, чем она успела придушить в себе эту надежду. Он чуть склонил голову — в своём неизменном, едва уловимом жесте.       — Если ты не решишь сварить его посреди болота, то, возможно. И только тогда ушёл — не оборачиваясь, и так тихо, что спустя пару секунд Нотт уже готова была решить, что лес и вправду выдумал его от скуки. Но на запястье всё ещё теплился призрак недавнего прикосновения, а в корзине тяжелели влажные стебли — слишком вещественно для того, что хотелось бы принять за наваждение.

***

До самых дверей поместья Майя почти не слышала причитаний служанки. Та, кажется, переживала за неё искренне, но весьма своеобразно: куда сильнее возможного змеиного укуса её огорчали погибшая туфля, испачканный подол и перспектива объяснять хозяйке, почему гостья вернулась с прогулки в таком виде, словно подралась с лешим.        Майя шла молча, придерживая корзину с травами, и всё ещё внутренне оставалась там — в сыром полумраке под ивами, у затянутого ряской пруда, в неприятном осознании, что страх и близость иногда путаются между собой.        С Марволо всё складывалось просто: неприязнь и настороженность. С Дэмианом тянулся старый узор из любви, злости и понимания. С родителями — усталость и обида, приправленная виной. С Оминисом всё выходило куда непонятнее.        Он не напирал, не требовал, не пытался понравиться — и всё же рядом с ним становилось чуть легче. Будто в той тьме, которой дышал весь дом Гонтов, он один не делал вид, что всё в порядке.        На пороге Майя заметила, что до сих пор сжимает сухой кленовый лист, снятый с его волос, и сердито разжала пальцы. Листок упал на камень, а она всё же обернулась, словно ожидая увидеть рядом светлую фигуру.        Разумеется, там никого не было. Зато в следующем коридоре её перехватила Лилит.              — Мадемуазель Майя! — зазвенел её голос, слишком бодрый для этих сводов.        Девочка выскочила ей наперерез так стремительно, что следом едва не налетела очередная гувернантка. Остановившись перед Майей, Лилит окинула её внимательным взглядом и с искренним изумлением сообщила:              — Вы грязная!              — Благодарю, cher ange , я как раз не была уверена, — с улыбкой ответила Майя.        Лилит нахмурилась, но тут же переключилась на ношу гостьи.              — А в корзине что?              — Сокровища, добытые ценой крови, чести и одной туфельки, — таинственно отозвалась Майя. Это произвело должное впечатление: девочка завороженно ахнула и потянулась к тёмным стеблям, но Майя вовремя отвела корзину.       — Осторожнее. Это для Антеи.       — Для её здоровья? — тут же уточнила Лилит и, понизив тон до опасливого, добавила: — Она опять бледная. И ничего не ест. Гувернантка у неё за спиной заметно напряглась, но не вмешалась. Лилит пожала плечами, и в этом жесте было столько взрослой беспомощности, что у девушки неприятно заскребло под ложечкой.       — Ничего, — сказала Майя, чуть наклоняясь к ней. — Я как раз собираюсь сделать для Антеи кое-что полезное. Но мне нужно, чтобы ты сейчас была очень серьёзной дамой и дала мне хотя бы полчаса без приключений. Сможешь? Лилит немедленно выпятила грудь, подбоченившись.       — Я уже серьёзная дама! У меня, между прочим, сегодня настоящие смотрины!       — Знаю, — отозвалась Майя. — К своему ужасу.        Девочка засияла, приняв это за похвалу, и позволила увести себя прочь, всё оглядываясь на корзину. А Майя пошла дальше, крепче перехватив корзину. Отвар нужно было делать сейчас, пока её не погребло окончательно под неутешительными выводами этого дня.

***

В своих комнатах Майя задержалась ненадолго — только чтобы умыться, переодеться и сменить испорченное платье на простое серо-голубое. Поймав в зеркале собственный взгляд, она заметила на щеке полоску засохшей грязи и стёрла её слишком резко, словно так можно было убрать заодно и шипение в траве, и чужие пальцы на своей щиколотке, и это ненужное тепло, которое до сих пор разливалось по телу при одном воспоминании.       — Соберись, — приказала она отражению. — Ты идёшь варить зелье, а не сходить с ума. Отражение, к несчастью, выглядело так, будто готово было совместить и то и другое. С блокнотом и корзиной Майя спустилась вниз — туда, где, по словам прислуги, сохранилась старая зельеварня. Помещение нашлось в полуподвале, за кладовыми и узким коридором, где держался спертый дух корицы, золы и сырости. Когда-то здесь действительно работали всерьёз: вдоль стен ютились столы со ступками, весами и банками из тёмного стекла, в углу дремал котёл, на полках пылились старые книги и коробки с выцветшими надписями. Майя поставила корзину на стол и с удовольствием огляделась. Здесь, по крайней мере, можно было дышать. Стоило взять нож, разложить травы — и в воздухе поднялась их терпкая горечь, а всё остальное отступило. Лунная мелисса легла под лезвие мягко, тысячелистник упрямился отдавать кислый сок, многострадальный лирный корень надо было очищать особенно осторожно. Майя работала быстро и уверенно, почти не заглядывая в записи. Здесь её руки сами знали, что делают. Здесь от неё действительно что-то зависело. Когда в котле тихо задрожала вода, в воздухе смешались горечь, свежесть и приторная нота валерианы. Майя помешивала отвар, отсчитывая про себя нужные интервалы, убавила огонь и забросила щепоть плодов шиповника — не по рецепту, а по наитию, чтобы смягчить вкус.       — А здесь уютно, — раздался от дверей знакомый голос. Если яркое появление Лилит невольно заставляло ожить весь дом, то он двигался совершенно незаметно, точно материализуясь в нужных местах. Майя вздрогнула и, не оборачиваясь, бросила:       — У вас в семье принято подкрадываться к людям по очереди?       — Только к тем, кто ведёт себя подозрительно, — спокойно ответил Оминис. Она всё-таки обернулась. Юноша стоял, прислонившись плечом к косяку, и выглядел здесь удивительно уместно — среди тусклого света, старого камня и полок с травами.       — Если ты пришёл убедиться, что я не сварю болотный яд, можешь быть спокоен, — сообщила Майя, возвращаясь к котлу. — Я предпочитаю более изящные способы убийства.       — Я это уже заметил, — отозвался он. — Например, самостоятельный поход к пруду.       — Ne commencez pas… — вздохнула она.       — Не начинать было бы безответственно, — мягко заметил Оминис. Хотя в его тоне не было настоящего упрёка, Майя с преувеличенным вниманием уставилась в котёл и заявила, уводя тему:              — Ты сказал не передержать аир. Я не передержала.       — Я слышу. Бросив на него быстрый взгляд через плечо, она недоумённо уточнила:       — Слышишь?       — Когда лирный корень горчит, он пахнет по-другому. Нотт заинтересованно пригляделась.       — Ты правда разбираешься в этом?       — В наблюдении за чужой работой? — хмыкнул он. — Вполне. Теорию я знаю неплохо, но вот сам сварю разве что… болотный яд. Последняя фраза легла спокойно, буднично — и именно потому больно. Подавив вздох, Майя убавила огонь и накрыла котёл крышкой, чтобы дать вареву дойти.       — Антее действительно так плохо? — немного помолчав, спросил Оминис.       — Не смертельно. Но это замечает даже ребёнок, — сухо ответила она. — А взрослые, как водится, предпочитают не видеть очевидного.       — Лилит тебя уже нашла?       — Разумеется. Сообщила, что я грязная, и потребовала отчёт о сокровищах в корзине. При упоминании маленькой сестры на его губах промелькнула тень улыбки.       — Значит, с ней всё в порядке.       — Настолько, насколько это вообще возможно здесь, — хмыкнула Майя, и Гонт лишь коротко кивнул. Она процедила первую порцию в чистую чашу и, сама не зная, шутит ли, спросила:       — Попробуешь?       — После сегодняшнего я начинаю видеть в этом закономерность, — заметил Оминис, но всё же подошёл ближе. Майя поставила чашу на край стола, и он нашёл её не сразу — сперва пальцами коснулся дерева рядом, потом ручки. Она запоздало подумала, что могла бы подать ему сама. Гонт сделал осторожный глоток и замер.       — Ну? — нетерпеливо поинтересовалась Майя.       — Ты добавила шиповник, — отметил он. — Так вкус мягче. Это простое одобрение обрадовало её сильнее, чем она ожидала.       — Я знаю, — почти с вызовом ответила Майя. — Но всё равно приятно, что ты это признал. Тишина между ними ощутимо потеплела.       — Тебе стоит отнести это Антее, пока отвар ещё горячий, — первым произнёс Оминис.       — Да. Стоит, — отозвалась Майя, но не двинулась с места. — Спасибо тебе, — тихо добавила она. Оминис слегка нахмурился.       — За что на этот раз?       — За совет с аиром. За то, что пришёл. За то, что не смеёшься над этим всем, — ответила Майя и многозначительно обвела взглядом травы, котёл и чашу. — В большинстве домов это почему-то считают бесполезным. На лице собеседника проступило выражение усталой иронии.       — В большинстве домов полезными считают совсем другие вещи, — медленно отозвался он. Воздуха в комнате стало меньше. Майя поджала губы, взяла поднос с чашей и нарочито легко произнесла:       — Что ж, пойду совершать маленький переворот в области женского самочувствия.       — Дерзко, — отозвался Оминис, и в его голосе мелькнуло веселье.       — Ne m'envie pas, — в тон ему улыбнулась девушка. Она уже двигалась к двери, когда услышала за спиной:       — Майя. Голос у него был негромкий, но она остановилась сразу.       — В следующий раз, если тебе понадобятся травы у пруда… лучше скажи мне, — произнёс он с запинкой, точно одёргивая себя за то, что вообще это говорит. Майя медленно обернулась. Оминис стоял всё там же, опираясь рукой о край стола, и выражение лица у него было такое, словно эту фразу из него только что вырвали.       — Чтобы ты снова спас мою жизнь? — иронично уточнила она.       — Чтобы ты не утопила вторую туфлю, — благодушно ответил младший Гонт. Она посмотрела на него ещё секунду, потом всё-таки кивнула.       — Bien. В следующий раз скажу. И вышла прежде, чем окончательно выдать, насколько важной показалась ей эта почти небрежная забота. От технического коридора веяло камнем, супом и сухими травами. Поднос в её руках чуть дрожал — не от тяжести. Совсем не от тяжести.

***

Встреча двух будущих супругов была устроена с той безупречной, едва ли не музейной выверенностью, на какую способны лишь древние чистокровные семьи, веками прикрывавшие насилие традициями, а бессердечие — воспитанием. Гостиная, отведённая для этого представления, была полна типичных аристократов с мучительно занудными разговорами о курсе галеона, решениях Министерства и прочей ерунде, которую произносят так, будто речь о чём-то важном. Майя ещё с детства думала, что эти темы были бы куда интереснее, не обсуждай их такие скучные люди. Она стояла чуть в стороне, поигрывая бокалом, и с привычной ясностью наблюдала весь механизм происходящего. Главы семейств подпишут контракт, детей попытаются приучить друг к другу, а потом, когда девочке исполнится семнадцать, какой-нибудь невесть в кого выросший детина явится за тем, что будет принадлежать ему по закону. Майя знала имя своего жениха ещё раньше, чем впервые взяла в руки волшебную палочку. Равно как и все её «статусные» подруги по Шармбатону. Каждая смиренно ждала своей участи, училась держать спину ровно и принимать будущее как разновидность неизбежного. Только один человек в её окружении всегда смотрел на эту традицию так же, как она. Но его уже давно не было рядом.       — Он тебе нравится? — машинально спросила Майя вполголоса, пока взрослые были заняты друг другом. Наряженная Лилит, сидящая на краешке бархатного стула с прямотой спицы вместо позвоночника, вскинула на неё быстрый настороженный взгляд и тут же заученно затараторила:       — Гастон — единственный сын почтенных Эйвери, у него хорошее состояние и положение…       — Я не о его положении спрашивала, — мягко, но настойчиво перебила её Майя. — Нравится ли он тебе? Лилит задумалась так серьёзно, словно от неё требовали заключение по древнему трактату, а потом с восхитительной честностью сообщила:       — Нет! Он ужасно занудный и постоянно портит мои зелья, когда с нами занимается господин Пеппин! Майя едва не рассмеялась и, прикрыв рот ладонью, шепнула:       — Это уже весомый повод для отказа.       — Я тоже так думаю, — мрачно кивнула Лилит. На ней сегодня красовалось травянисто-зелёное платье, подобранное с расчётом на то, чтобы оттенить юность, родословную и будущую покорность. Но в светлых глазах того же оттенка было ещё слишком много жизни и детской прямоты. Дориан, развалившийся тут же под прикрытием какого-то волшебного журнала, вдруг перегнулся через подлокотник кресла и наклонился поближе к младшей сестре, чтобы сказать ей не громко, но достаточно вызывающе:       — Если женишок начнёт говорить о чистоте крови, представь его в ночном колпаке. Помогает не бояться. Лилит улыбнулась уже смелее, почти благодарно — это явно был не первый «полезный совет» от старшего братца. В следующее же мгновение у дверей началось движение. Мальчик вошёл в залу и остановился на пороге, точно сошедший со старинной картины. Светлые кудри уложены с подчёркнутой небрежностью, тёмный сюртук сидит безукоризненно, на манжетах поблёскивают фамильные запонки. За ним следовали родители и слуги — единым, отрепетированным строем, больше похожим на свиту, чем на семейство. Лилит медленно спустилась со стула, не поднимая глаз. По спине Майи проползли несколько влажных тревожных змеёнышей. Девочка подошла к ней, нарочито не смотря на пришедших, и машинально взяла за руку. Подняла взгляд на единственного человека в этой комнате, которому ещё способна была хоть немного верить. Майя опустила голову, чтобы улыбнуться испуганной леди, и в ту же секунду против воли уловила её мысль — нестройную, рваную, едва оформленную в слова. «…не хочу… скажи им… не пойду…» Память отозвалась мгновенно. На месте Лилит вдруг оказалась она сама — слишком маленькая и слишком воспитанная, чтобы вслух сказать «нет». То же оцепенение, тот же страх, то же отчаянное желание, чтобы хоть кто-нибудь заметил: за отрепетированным реверансом застыл напуганный ребёнок. Майя слегка сжала пальцы Лилит в ответ и сочувственно кивнула. Этого было ничтожно мало — но большего у неё сейчас не было. Разговоры стихли, взрослые обернулись, чтобы засвидетельствовать тот самый момент, когда дети должны сыграть предназначенные им роли. Лилит отпустила Майину руку, вышла вперёд и присела в реверансе. Юный гость ограничился сухим кивком, затем громко и недовольно покашлял. За его спиной тут же возникла согбенная тень служанки, торопливо поправляющей непослушные пряди. Лилит и Майя невольно переглянулись. О, да. Это многое объясняет.       — Дети, — с подчёркнутой мягкостью произнесла одна из старших Эйвери, — вы ведь уже знакомы по урокам?       — Поверхностно, — важно ответил мальчик прежде, чем Лилит успела открыть рот. Голос у него оказался неприятно высоким и претенциозным, а внутри у Майи поднялась кислая злость — не столько на этого маленького болвана, сколько на взрослых, способных смотреть в его физиономию и видеть выгодный союз. Рейвен Гонт обсуждал с отцом Эйвери условия будущего соглашения с таким видом, будто речь шла о закупке редких пород гиппогрифов. Офелия оставалась неподвижной и царственной, Серпент стоял рядом с покорно восседающей Антеей, положив ладонь ей на плечо, к неудовольствию нахохлившегося в стороне Марволо. Дориан вовсю изображал заинтересованность журналом. И только Оминис, поодаль от прочих, казался единственным присутствующим в комнате, которого это представление не забавляло и не умиляло. Он ничего не говорил, но и улыбаться не пытался. На столе уже лежал контракт — тяжёлый, с тиснением, сургучной печатью и аккуратно выведенными строками, в которых судьба Лилит и этого кудрявого недоразумения была упакована в юридические обороты. Главы семейств вскоре подпишут его, и магия закрепит союз, который никто из непосредственных участников не выбирал. Лилит между тем снова опустила глаза — чересчур маленькая для всей этой церемонии. И тогда — то ли от страха, то ли от отчаяния, а может, просто потому, что в ней ещё не искоренили детскую прямоту — она подняла подбородок и громко сказала:       — Приветствую, Гастон. Взрослые одобрительно затихли, ожидая любезности. Но Лилит с той же безупречной вежливостью продолжила:       — Знаете, мне не нравится ваше имя. Оно слишком грубое и, пожалуй, скучное. Оно вам подходит. В первое мгновение никто не успел понять, что именно произошло. Чашка Антеи едва слышно стукнула о блюдце. Гастон Эйвери — единственный из всех — растерянно открыл рот, как рыба, выброшенная на неприветливый берег чужой гостиной.       — Выйди, Лилит, — первым нашёлся Серпент, не двигаясь со своего места. Дориан чуть подался вперёд — лениво, почти небрежно.       — Дети, право слово, — нарочито снисходительно бросил он, оглядывая комнату. — Такая очаровательная дикость. Мы же не станем портить вечер из-за одной фразы? Никто не улыбнулся. Даже те, кто мгновение назад готов был принять дерзость за неловкую детскую выходку, теперь сидели неестественно прямо и неподвижно. В комнате резко стало нечем дышать. Серпент не смотрел на Дориана; его взгляд был прикован к Лилит, и во взгляде этом не было ни гнева, ни стыда — только холодное, безжалостное обещание, после которого любая открытая ярость показалась бы милосердной.              — Я сказал: выйди, — повторил Серпент тише. И вот теперь Лилит повиновалась. Она сделала кроткий реверанс и вышла из комнаты — маленькая хозяйка собственной катастрофы. Дверь закрылась мягко, почти бесшумно. После этого взрослые ещё несколько секунд молчали, и каждый ждал, кто первым решит, что именно это было. Майя растерянно подняла глаза и пересеклась с Оминисом. Он стоял на другом краю комнаты так же ровно, с тем же неподвижным лицом. Но в этой неподвижности не было ни оцепенения, ни растерянности — только немое, выверенное понимание чего-то давно знакомого. Он один здесь, казалось, не был удивлён.