ᴅɪsᴇɴᴄʜᴀɴᴛᴍᴇɴᴛ

Тревожная бессонница подловила Майю в самый неудачный момент, заскрипела половицами под её осторожной поступью, загудела в тяжёлой голове. Последние слова старшего брата въелись в память и разворошили там самые болезненные воспоминания. И без того мрачный дом Гонтов с наступлением ночи утонул в густой ледяной темноте. Летом его не отапливали, а зачарованные камины лишь кидали блёклые отблески по периметру бесконечных коридоров. Майя сбросила сизый пепел от тлеющей меж пальцами сигариллы через подоконник, запрокинула голову и вгляделась в чернеющее небо. Плеяды выстроились своим причудливым узором, приветствуя припозднившуюся тёзку. Она стояла у распахнутого в сад невысокого окна на узкой галерее, кутаясь в шаль поверх лёгкой ночной сорочки, и жадно тянула в себя влажный воздух — мокрая земля, сирень, старый камень, табак. Где-то за чёрной кромкой деревьев перекликалась ночная птица, в глубине дома что-то глухо оседало. Под подоконником слабо поблёскивала легкомысленно забытая Дорианом бутылка из-под горячительного. Поместье не спало — только делало вид. Майя уже собиралась развернуться, чтобы всё-таки добраться до обещанной оранжереи, когда позади раздался тихий, суховатый голос:       — Вы весьма решительно настроены сократить себе жизнь, mademoiselle. Она вздрогнула так резко, что горячий пепел осыпался на голые пальцы.       — Sapristi, — прошипела Майя, оборачиваясь. — У тебя отвратительная привычка возникать из темноты.       — А у вас — бродить по дому среди ночи, — невозмутимо парировал Оминис, выныривая из коридора в тусклую полосу лунного света. На конце его палочки привычно теплился алый огонёк, отражаясь в блеклых, подёрнутых молочной пеленой глазах. — Мы оба, полагаю, не без странностей.       — Не думала, что в этом доме есть ещё кто-то, кому не по вкусу сон, — фыркнула Майя, неловко пряча недокуренную папироску за спину.       — Не утруждайтесь, — хмыкнул Оминис. — Я и без того чувствую запах. В этих стенах ничего не выветривается. Девушка замолчала, машинально сминая в ладони тонкую бумажную гильзу, пока та не превратилась в труху. Холодное отстранённое «Вы» она заметила не сразу — а, когда заметила, решила не подавать виду.       — А ты часто гуляешь по ночам? — спросила она уже тише.       — Часто, — после недолгого молчания отозвался он. — Ночью дом притворяется менее населённым, чем днём, и находиться тут легче.       — Мне казалось, наоборот, он становится ещё страшнее.       — Для вас — возможно, — Оминис чуть склонил голову набок, прислушиваясь к несмелому шороху зелени за окном. — Для меня он просто делается свободнее. Днём здесь слишком много лиц. Майя медленно стряхнула сигаретные останки через подоконник. Где-то в глубине дома хлопнула створка и тут же стихла, когда поместье поймало само себя на оплошности.       — Я хотела пройти в оранжерею, — призналась Нотт. — Служанка сказала, что когда-то там было красиво.       — Когда-то, — эхом отозвался он. — Теперь там сыро, пыльно, и всё разрослось как попало. — и, помедлив, добавил: — Но стало лучше.       — Лучше?       — Красота, за которой слишком усердно следят, быстро делается похожей на дисциплину, — отозвался Оминис. — А запущенное хотя бы не притворяется.       — Не думала, что ты романтик.       — Не думал, что вы романтично курите по ночам в одной сорочке, — с безукоризненной вежливостью вернул он, и Майя возмущённо вскинула подбородок.       — Во-первых, шаль тоже считается. Во-вторых, это не романтика, а нервный срыв.       — А, тогда приношу свои извинения. Я перепутал. Майя всё-таки фыркнула, чувствуя, как внутри разливается непрошенное облегчение. Она несколько мгновений молчала, вглядываясь в смутные силуэты растений за стеклом, а потом, сама не понимая зачем, обронила:       — Брат велел мне не натворить глупостей...       — Разумный совет, — заметил Гонт.       — Отвратительный, — буркнула она. — Когда тебе шестнадцать и тебя заперли в чужом доме, сама мысль о глупости начинает казаться единственно здравой. Оминис негромко усмехнулся — коротко, хрипловато, практически себе под нос.       — Тогда, боюсь, у вас с этим домом очень разное понимание здравости.       — А у тебя, можно подумать, одинаковое с ними? Майя тут же пожалела о резкости, прикусив язык.       — Нет, — произнёс Оминис чуть позже. И этого короткого слова хватило, чтобы по коже пробежался холод — теперь уже не от ночного воздуха. Что-то в ней отозвалось на это «нет» раньше, чем она успела решить, хочет ли реагировать. Между ними повисла плотная, не неловкая тишина. Где-то вдалеке протяжно скрипнула створками старая дверь.       — Так ты проведёшь меня в свою одичавшую оранжерею, monsieur? — Майя попыталась вернуть голосу обычную лёгкость. — Или мне полагается заблудиться в назидание за дурное поведение?       — Смотря, насколько вы дорожите жизнью, — со всей серьёзностью отозвался Оминис.       — После сегодняшнего ужина — не особенно.       — Тогда, вероятно, Вам туда. Он развернулся первым, не дожидаясь ответа, и мягкий карминовый отблеск скользнул по стенам, указывая путь. Майя спрятала улыбку и пошла следом. Оранжерея дохнула на них влажной землёй, прохладой стекла и густотой зелени, разросшейся без присмотра. Под куполом дрожал лунный свет, серебрясь на конденсате. Лозы оплели скамьи и решётки так густо, будто внутри дома вырос другой — упрямый, отбившийся от хозяев.       — Mon dieu… — выдохнула Майя, ступая внутрь. — Да здесь же просто рай для катастрофы.       — На редкость точное описание, — отозвался Оминис, останавливаясь у входа. — Осторожнее, слева разбитый горшок. И не подходите к дальней стене — там стекло треснуло ещё прошлой зимой.       — Ты всё это… знаешь? — деликатно уточнила Нотт.       — Я живу здесь дольше, чем вы.       — Не нужно вот этого высокомерного «Вы», когда мы оба стоим ночью в разваливающейся теплице, — всё-таки проворчала Майя, аккуратно перешагивая через черепки. — Это разрушает атмосферу заговора. Он помолчал мгновение, словно взвешивая убедительность её просьбы, а потом тихо произнёс:       — Хорошо. Не буду. Майя же, наоборот, на миг растерялась и забыла, что собиралась сказать дальше.       — Спасибо, — слишком быстро ответила она и, чтобы скрыть смущение, тут же присела перед длинным ящиком с какими-то серебристыми листьями. — Это же… манжетка? И бадьян? Мерлин, да тут целая маленькая аптека.       — Когда-то здесь выращивали разные редкости, — сообщил Оминис, медленно двигаясь вдоль прохода и касаясь палочкой кованой рамы. — Теперь многое выродилось. Или, наоборот, выжило вопреки.       — Как поэтично ты всё-таки мыслишь, — пробормотала Майя едва слышно, осторожно трогая бархатную поверхность листа. — Значит, я тогда не ошиблась.       — Это и пугает. Голос донёсся до неё через пелену, но зацепил и выдернул из отстранённых размышлений. Нотт вскинула голову, сверля напряжённым взглядом ровную спину молодого хозяина поместья.       — Я тебя пугаю, monsieur Гонт? — уточнила девушка с лёгкой усмешкой.       — Периодически, — без тени шутки ответил он. Майя не нашла ответа. Опустила взгляд, провела пальцем по толстому серебристому листу под рукой — тот слабо хрустнул, оставляя на коже влажный след, отдающий железом. Где-то наверху, под стеклянным куполом, капля сорвалась вниз, разбившись о каменный настил, и тишина споткнулась об этот звук.       — И всё же ты стоишь здесь.       — И всё же Вы… ты тоже. Снаружи по крыше невесомо царапнул ветер, когда Майя сделала шаг — осторожный, пробующий почву.       — Боишься, что я опять полезу тебе в голову? Оминис не ответил сразу. В красновато-сизом свете его лицо казалось почти неподвижным, и только пальцы на рукояти палочки чуть заметно напряглись.       — Нет, — сказал он наконец. — Не этого.       — Тогда чего? Гонт не ответил — вместо этого коротко, почти сердито, словно раздражаясь на собственную уступчивость, протянул к ней свободную руку.       — Один вопрос, — произнёс он негромко. — И только потому, что сегодня у меня скверное настроение. Майя посмотрела на его тонкую ладонь так, будто та могла обжечь.       — Ты уверен?       — Нет, — просто ответил он. — Но, как ты изволила выразиться, иногда глупость — единственная здравая мысль. Несвоевременный смешок вырвался у неё вместе с дрожащим выдохом. Майя сделала последний шаг, вложила свои холодные пальцы в его ладонь осторожно, почти благоговейно. Тепло — первое, что она успела понять. Не обжигающее, как ей мерещилось раньше, а ровное, уютное, какого в этих стенах быть не должно. Майя успела удивиться этому прежде, чем всему остальному. А остальное пришло секундой позже — мягкой тёмной волной, в которой не было ни слов, ни образов, только их рваные отголоски. Влажный запах оранжереи отступил. На его место наплыла чужая глубокая бессонница, усталая темнота, давно прижившаяся, как старая привычка. И поверх — совсем недавняя, не до конца оформленная мысль, от которой у Майи ослабели колени: «…с ней шумно, неуместно, хлопотно — и почему-то не так пусто…» В оранжерее снова шумно упала капля. Девушка вздрогнула, как от прикосновения, только сейчас поняв, что всё ещё держит его за руку, и что дыхание его стало глубже.       — Ну? — спросил Оминис осипло. — Вы… ты получила свой ответ? Губы Майи дрогнули, хотя сознание ещё не отошло от вторжения в чужие мысли.       — Пожалуй, да.       — И? Она помедлила чересчур долго, чтобы это сошло за светскую заминку.       — У тебя и правда скверное настроение, — очень тихо, с несмелой улыбкой обронила Майя. На его лице проступило выражение, которое могло бы стать весельем, если бы он позволял себе такие роскоши чаще.       — Поразительная проницательность. Майя не сразу разжала пальцы. А, когда всё же отпустила его ладонь, оранжерея вдруг показалась пугающе большой и пустой.       — Знаешь, — выговорила она, лишь бы что-нибудь сказать. — если бы меня сейчас кто-нибудь увидел, maman скончалась бы на месте.       — От твоей сигареты?       — От того, что я шатаюсь ночью по поместью в одной шали и держу за руку младшего брата жениха.       — Ах, вот оно что, — сухо отозвался он с деланным безразличием. — А я-то опасался, что дело в ботанике. Майя покачала головой. Хотелось сказать ещё что-нибудь лёгкое, чтобы перекрыть ту мысль, которая ещё мешалась, как досадливый камешек в ботинке. Но в этот миг где-то в глубине дома раздались шаги — слишком тяжёлые, слишком бодрые для поздней ночи. Оба вздрогнули почти одновременно. Оминис мгновенно собрался, отступая на полшага в темноту прохода.       — Иди к себе, — негромко, но твёрдо сказал он. — Через восточную галерею. Там меньше шансов наткнуться на кого-нибудь из моих любезных родственников.       — А ты?       — Я знаю дом лучше. Майя поколебалась лишь миг, потом торопливо кивнула, неловко попятившись к двери, и уже на пороге обернулась:       — Спокойной ночи, Оминис. Он замер среди теней и влажной зелени, с этим своим мареновым огоньком на кончике палочки, как единственной живой искрой во всём ледяном доме.       — Сомневаюсь, — скептически отозвался Гонт. И, после едва уловимой паузы, добавил более снисходительно: — Но пусть хотя бы не самой дурной, Майя. И этого оказалось достаточно, чтобы она унесла с собой в темноту не только бессонницу, но и тревожное осознание того, как легко младший Гонт заставляет её терять внутреннее равновесие. Нет уж. Какой бы опасный интерес он у неё ни вызывал, она не будет искать встречи с ним. Оминис же слушал, как затихают её шаги — торопливые, чуть шаркающие из-за непривычных ночных туфель — пока коридор не забрал их совсем. Дом снова стал прежним: холодным, считанным вдоль и поперёк, безопасным именно потому, что пока в нём ничего не происходило. Он ведь пробовал отстраниться — поймал было на языке безликое, гладкое «Вы», но губы не послушались и отпустили её имя прежде, чем он успел запретить. Она спросила, пугает ли его. Он сказал — да, и это было правдой, которую он подал вместо другой, поглубже. Пугала не её способность залезть в чужую голову. Пугало то, что рядом с ней он почему-то переставал мерить расстояние — а расстояние было единственным, что он умел держать наверняка.

***

Солнце, взобравшись над мрачными кронами, вылило в окна такую густую позолоту, что комната казалась выставленной напоказ: смятое покрывало, остывшая постель, шаль на спинке кресла с едва уловимым запахом сырой зелени и табака. Майя зажмурилась и натянула одеяло на голову, тщетно пытаясь отсрочить наступление нового дня. Под веками ещё дрожали серебристые листья оранжереи, красный отсвет чужой палочки, ощущение тёплой ладони в её собственной руке. Плохо, Майя. Очень плохо. Точно в насмешку, именно в этот момент в дверь осторожно, но настойчиво поскреблись.       — Мисс? — донёсся из-за двери голос служанки. — Госпожа Антея спрашивала, не присоединитесь ли Вы к прогулке после завтрака. Она ощущает себя... — девушка растерянно сбилась. — …крайне чувствительно. Майя рывком села на постели и тут же поморщилась, прижав пальцы к вискам. Голова была тяжёлой, будто накануне вместо одной сигариллы она выкурила целую коробку, а потом ещё запила всё это молодым вином из подвалов Ноттов.       — Чувствительно — это как? — сиплым со сна голосом поинтересовалась она. За дверью деликатно потоптались.       — Не слишком хорошо, мисс. И… поутру ей было дурно. Майя вздохнула, окончательно стряхивая остатки сна. Перед глазами сразу встала вчерашняя терраса: неестественно сияющее лицо Антеи, её оступившийся шаг, ладонь, судорожно вцепившаяся в чужой локоть.       — Передайте, что я приду, — бросила Майя. — И пусть мне подадут не чай, а просто воду с лимоном. Оставшись одна, Майя подошла к окну. За стеклом приветственно шумела влажная зелень и встрёпанные клумбы, а дальше, за дубами и хозяйственными постройками, темнел лес — густой, диковатый, манящий. Ей вдруг вспомнилось, как в Шармбатоне они с девочками бегали на практику по Гербологии — не чинно, не строем, а шумной, распадающейся стайкой, цепляя юбками колючки, споря о свойствах брионии и строя грандиозные планы на будущее, где у каждой из них непременно будет своя лаборатория, свои опыты, свои открытия. Какой восхитительной глупостью это теперь казалось. И всё же руки сами собой потянулись к лежащему на прикроватном столике блокноту с заметками. Майя раскрыла его на страницах, исписанных её стремительным почерком: французские и английские названия вперемешку с латынью, пропорции, пометки на полях, кляксы от засохших проб зелий. В одной сноске нашёлся наспех переписанный когда-то из библиотечной книги состав нехитрого укрепляющего отвара: от дурноты, слабости и бессонницы. Нотт коснулась кончиком пальца последней строчки. Лирный корень. Acorus. В поместье его вряд ли держали в кладовой. А вот в лесу, у сырой почвы, под деревьями или ближе к воде… Решение возникло быстро и до смешного очевидно.

***

К завтраку Майя спустилась уже собранной: в простом светлом платье, с наскоро уложенными волосами и подозрительно деятельным выражением лица, из-за которого maman немедленно велела бы ей «не замышлять ничего эдакого». Столовая, к счастью, была полупуста. За длинным столом обнаружилась лишь Антея, бледная до прозрачности, да хозяйка дома. Мужчины семейства, видимо, ещё не удосужились почтить утро своим присутствием, и за это Майя готова была возблагодарить всех французских святых.       — Bonjour, — мягко произнесла Нотт, занимая место неподалёку от Антеи. Та обратила к ней привычно сияющую улыбку, но сегодня она казалась приклеенной ещё более небрежно.       — Ах, Майя, Вы так добры, что пришли! — деланно оживилась Антея. — Я уже боялась, что вчера совсем утомила Вас своей болтовнёй.       — Меня трудно утомить болтовнёй, — почти честно ответила Майя, наливая себе горячей воды. — Разве что очень плохой. Уголки губ старшей госпожи Гонт невесомо дёрнулись, пока Майя осторожно переводила взгляд на Антею. Под глазами у той залегли тени, пальцы на чашке едва заметно дрожали, а к еде она и не притронулась.       — Вас снова мутит? — вполголоса спросила Майя, когда хозяйка отвлеклась на подошедшего с подносом слугу. Антея смущённо улыбнулась с привычной готовностью извиниться даже за собственное недомогание.       — Совсем немного, — затараторила она полушёпотом. — Это не страшно, право… колдомедик говорит, что так бывает.       — Колдомедики очень любят говорить, что так бывает, — скептично заметила Майя. — Это избавляет их от необходимости что-то делать. Антея коротко и негромко рассмеялась — удивлённо, не ожидав от себя подобной вольности.       — Я нашла старый рецепт укрепляющего отвара, — будто бы между прочим обронила Майя, примяв ложкой лимон в воде. — Ничего сложного, просто травы. Если хотите, я могла бы попробовать приготовить. Хуже точно не будет. Антея посмотрела на неё растерянно, с запозданием переваривая смысл слов.       — Вы правда сделаете это для меня?       — Конечно, — обнадёживающе кивнула Нотт. — Только мне понадобятся свежие ингредиенты. У вас тут есть сад, оранжерея, лес — должно же где-то найтись хоть что-то живое. Хозяйка дома, до того делавшая вид, что не прислушивается, неожиданно подняла голову.       — В старой кладовой при кухне сохранились засушенные сборы, — произнесла она ровным усталым голосом. — Но живорастущее собирают на северной кромке леса, вдоль тропы к старому пруду. Майя удивлённо обернулась на неё, но женщина уже снова нырнула в черноту чашки, словно ничего и не говорила.       — Благодарю, — осторожно отозвалась девушка.       — Только возьмите кого-нибудь из слуг, — немедленно встряла Антея. — Там сыро, и можно испачкать платье.       — Какая трагедия, — шепнула Майя себе под нос. Но всё же внутри поднялось нечто, похожее на торжествующее облегчение: после завтрака у неё будет несколько часов вне этих стен.

***

В кладовой при кухне действительно нашлись пыльные банки с засушенными сборами, пучки старых колосьев и толстый травницкий нож, который служанка вручила Майе с таким видом, словно провожала не в лес, а на битву.       — Миледи стоит смотреть под ноги, — наставляла она, помогая накинуть на плечи лёгкую мантию. — И не заходить далеко. И не трогать незнакомое. И, если услышите шипение...       — ...постараюсь не вступать в дружескую беседу, — закончила за неё Майя, принимая корзину. Приставленная сопровождать её пожилая гувернантка семенила рядом почти беззвучно, зато вздыхала так выразительно, будто каждый шаг молодой леди по влажной земле был личным оскорблением порядку вещей. Сад быстро редел. Запущенные клумбы сменялись высокой травой, редкие дубы — более тесной, тёмной порослью, а воздух делался другим: сырым, грибным, с горечью коры и влажным дыханием чащи. Майя остановилась на краю тропы и жадно втянула воздух полной грудью. Не свобода даже — лишь её бледный, дразнящий отблеск. Но и того хватило, чтобы плечи сами собой расправились.       — Дальше тропа идёт прямо, мисс, — пробормотала гувернантка, указывая на узкую полосу утоптанной земли между деревьями. — Я… я подожду здесь, если позволите. Там мокро, а у меня новые туфли. Майя с трудом удержалась от неуместного смешка.       — Конечно, — благосклонно кивнула она. — Не будем подвергать ваши туфли такому испытанию. Оставшись одна, девушка ступила глубже в лес уже без оглядки. Под сенью деревьев всё шептало о чём-то давнем и терпеливом. Свет просачивался узкими золотыми полосами, на кочках блестел мох, у сырой земли тянулись зубчатые листья тысячелистника. Майя тут же принялась за работу. Пальцы быстро вспоминали то, чему их учили: не рвать бездумно, а срезать аккуратно; брать молодые побеги, не трогая старые; смотреть не только на форму листа, но и на цвет жилок, на запах, на место, где растение пустило корни. В такие минуты мир делался проще и правильнее. Не нужно было угадывать чужое настроение или следить за каждым словом. Была только влажная земля под коленями, призывно шумящая зелень, и ясная среди всего этого цель. Через некоторое время на дне корзины уже оказался порядочный пучок тысячелистника, немного лунной мяты, полынь и несколько веточек мелиссы, найденных на солнечном пятачке у старого поваленного ствола. Не хватало лишь корней аира. Майя выпрямилась, оглядевшись. Впереди лес заметно темнел, а воздух, напротив, становился ещё сырее. Воду она заметила не сразу: её выдавали лишь редкие всплески да глухое кряканье чего-то болотного. Протиснувшись между кустами, Майя вышла к низине, где среди камней и колючей осоки темнел глубокий пруд — неширокий, недвижный, с лёгкой рябью от ветра. И там же, у самого влажного берега, среди крепостных стен камыша, она наконец заметила аир: острые стебли вызывающе торчали над гладью воды, а трёхгранный цветок тяжело склонялся к земле.       — Voilà! — торжествующе выдохнула Майя, шагнув ближе. Нога тут же ушла в мягкую грязь по щиколотку.       — Прелестно, — процедила она сквозь зубы, цепляясь рукой за низкую ветвь. — Именно этого моим нянькам и не хватало. Но отступать было поздно. Подобрав юбку свободной рукой, Майя осторожно переступила на один камень, затем на другой, пробираясь к нужным стеблям. Где-то рядом, в гуще корней и тинистой тени едва слышно шуршало, но она, увлечённая добычей, не обращала внимания. Склонившись и с трудом удерживая равновесие, девушка потянулась к заветному растению, осторожно поддела стебли ножом, стараясь не повредить корень и извлечь его целиком. Шорох повторился — теперь явственнее, ближе. Майя замерла, медленно поворачивая голову на звук. В травянистом массиве, между корневищем старой ивы и почерневшими от сырости камнями, угрожающе разворачивалась тугая мерцающая петля. На бледно-оливковой чешуе вспыхивали тёмные ромбы, узкая голова приподнималась над землёй, язычок тонкой ниткой мелькал в воздухе. Секунда — и лес вымер. Смолк стрёкот, ушёл вглубь шелест ветвей, даже вода за спиной сделалась немой и чёрной.       — Ох, только не ты... — едва слышно выдохнула Майя, каменея всем телом. Змея шевельнулась ещё выше, неторопливо распуская кольца. В её ленивой грации проступало что-то глубоко неправильное: не нападая, она уже давала понять, кому здесь принадлежали растения, камни, берег, и сама возможность дышать. Нога Майи всё ещё утопала в вязкой грязи в каком-то жалком метре от рептилии. В одной руке — нож, в другой — срезанный аир, и именно эта нелепая деталь вдруг привела её почти в истерическое раздражение. «Великолепный конец: погибла в болоте, добывая травы для здоровья», — злобно вспыхнуло в сознании. Змея зашипела коротко, предостерегающе. Майя, не моргая, смотрела в блестящие бусины её глаз, мучительно пытаясь вспомнить первое, чему учили на Магозоологии: не дёргаться? Не делать резких движений? Не вести себя как умалишённая француженка при виде ползучей гадости? Только бы не поскользнуться. Только бы не увязнуть ещё глубже. Только бы…       — Не двигайся. Голос прилетел откуда-то слева — тихий, ровный, и оттого страшный. Майя вздрогнула всем существом, но чудом удержалась на месте.