По лезвию бритвы

      Они наконец-то остались одни, чтобы можно было поговорить без лишних глаз и ушей. Диалог клеился не слишком хорошо, но, по крайней мере, двухлетнее избегание друг друга было прервано. Переступать через старые обиды и собственную гордость не так-то просто.       Когда стандартные темы вроде «как дела, как концерты, как семья» исчерпали себя, наступила пауза. Нужные слова никак не находились, но и молча разойтись не хотелось, слишком неловко. Андрей опустил взгляд и невольно увидел то, что заставило его встревожиться состоянием Миши ещё больше, чем после рассказов Агаты. — Мих, это че такое? — Андрей указал на левую руку Миши, подозрительно нахмурившись. — А? — он смотрит на запястье, покрытое ровными полосками свежих шрамов, будто сам впервые видит их. — Да так, ерунда. — И давно ты этой «ерундой» занимаешься? — Андрей подходит чуть ближе, чтобы получше рассмотреть. — Бля, да че ты пристал-то ко мне с этим, Андрюх? Тодда репетировал…порезался! Нормально всё. — Миша дёргает плечами и пытается скрестить руки на груди, чтобы спрятать шрамы, но Андрей осторожно перехватывает его запястье, пристально заглядывая в глаза. Репетировал он, как же.       Андрей не знает сколько раз уже Миша покрывал руку порезами, пытаясь справиться с терзающими его мыслями и эмоциями, не знает сколько было пролито слёз. Сколько раз Миша почему-то не решался доиграть в эту рулетку со смертью, оставляя не слишком глубокие порезы на коже. Но в последнее время это не особо помогало и выигрывать хотелось всё меньше. — Мих, это не шутки. Я ж тебя знаю, блин, сначала говоришь «всё нормально», а потом… — Андрей запнулся. Хотел сказать, что потом ему вытаскивать Мишу из очередной задницы. Разве не это стало одной из причин, по которой они перестали общаться? Зачем тогда лезть в это дело?       Потому что он ему всё ещё дорог, даже несмотря на прошлые ссоры и два года разлуки. Потому что никого ближе, чем Миша, у него никогда не было. Потому что, если с ним что-то случится, Андрей себя никогда не простит. Потому что, когда было плохо Мише — было плохо ему. Особенно плохо, когда Андрей не знал, как ему помочь или, когда Миша утверждал, что помощь ему не нужна вовсе. А когда не можешь помочь — хочется убежать. Не потому, что решил бросить друга в трудную минуту, а от собственного бессилия. Когда пытаешься достучаться, но говоришь со стеной, а смотреть на то, как человек тонет в омуте, становится слишком больно. Когда надоедаешь нравоучениями и заботой. Когда обеспокоенность превращается в паранойю. — Че потом? — ему удаётся освободить руку из захвата, воспользовавшись внезапной растерянностью Андрея. Мише даже не нужно слышать ответ, потому что он и так знает, что Андрей имеет ввиду. Пусть тогда не лезет со своей опекой, раз достало. — Ничего. — Андрей вздыхает. Нет уж, он так просто от него не отстанет. — Может лучше расскажешь, что случилось? — у Андрея мгновенно возникает неприятное подозрение, подтверждать которое не очень хочется. Тогда в пору самому резаться. Ему не хотелось бы быть причиной Мишиного селфхарма, но он понимает, что скорее всего играет в этом не последнюю роль. Конечно, у Миши и без Андрея хватает поводов, но его уход из группы мог стать финальным барьером на пути к самоуничтожению. — Да ничё не случилось, ё-моё! — Миша отмахивается, хмурит брови и отводит взгляд. Как же ему на самом деле хочется высказать всё Андрею, чтобы он понял, как хреново ему было без него все эти два года. Не дурак же, поймёт потом, что случилось, только поздно будет. Миша уже одной ногой в пропасти, остался последний шаг. — Тебе выступать скоро, не опоздай, давай… — Расписание выступлений специально для меня выучил? — Андрей пытается пошутить, чтобы немного разбавить обстановку. Раз уж он не вытянет из Миши ответ, то хотя бы разговор закончится не на такой грустной ноте. — Много чести… — Миша усмехается беззлобно, просто безобидный подкол, как в старые времена. И от этого так тоскливо становится. — Мих… — Андрей кладёт руку на его плечо, с тревогой заглядывая в карие глаза. — Ты так больше не делай, пожалуйста. — А то че? Проверять будешь каждую неделю, не сдох ли я? — он хрипло смеётся, но выходит как-то грустно. Достаёт сигарету. — Я серьёзно. Звонить буду, понял? — Андрею такие шутки не нравятся. Сколько раз он уже боялся за жизнь Миши, сколько раз видел его смерть в кошмарах? — Ой, ладно…только давай без лекций? — Миша соглашается и закуривает. Звонить он ему будет. А чего не письма слать? Если уж так беспокоится, то можно было бы и встретиться. — Переживёшь. — Андрей не удерживается и сгребает Мишу в объятия. Он был рад снова его увидеть. Плевать на разногласия, споры, обиды. Ему это было нужно. И очень хотелось верить, что Мише тоже. Они слишком сильно сблизились за все эти годы, чтобы можно было так просто и безболезненно выкинуть друг друга из жизни. Всё равно, что оторвать часть себя.       Миша на мгновение замирает от неожиданности и не совсем верит в реальность происходящего, но затем расслабляется в таких родных чужих объятиях, одной рукой обнимает Андрея в ответ, а во вторую берёт сигарету, чтобы не запачкать его пеплом. Он скучал по нему. Как бы сильно он ни обижался и ни злился. Он ведь не ненавидел Андрея, не по-настоящему. Просто наговорил всякого на эмоциях, потому что ему действительно было больно, когда Андрей ушёл. Но сейчас, хотя бы в это мгновение, было так хорошо, будто и не было этой двухлетней пропасти между ними. Хотелось верить, что Андрей не из-за жалости решил с ним встретиться. Даже жаль, что это будет их последняя встреча. Но Миша уже всё решил. Они, наверное, могли бы простоять так целую вечность, молча делая для себя какие-то выводы, но Андрею напомнили, что ему скоро выходить на сцену. — Созвонимся — обещает ему напоследок Андрей, оставляя Мишу наедине с ворохом мыслей в голове и комом в горле.