Фиолетовый — почему?

Всё происходит быстро. Мать Лотти любила — любит до сих пор, наверное, — говорить, что есть два типа женщин: те, которым повезло и которые при родах «выплёвывают» своих чад за три секунды, и те, соответственно, которым повезло далеко не так сильно. Последние проводят в агонии целые сутки, а то и трое. И Лотти боялась, что Шоне не повезёт. Но всё происходит быстро. Мисти на раз-два вживается в роль акушерки и переносит всю ситуацию с хладнокровностью серийного убийцы, что всё-таки позитивно сказывается на убитой усталостью роженице, а остальные не успевают растеряться и выполняют предписанные обязанности согласно тому, как их, опять же, заранее распределила Мисти — такая придурковатая, жуткая, но предусмотрительная Мисти. За это Лотти хочется её обнять, но сделать этого не может: Шона стальной хваткой вцепилась в её руку и не смогла бы выпустить, пусть даже и захотела бы. Та же самая роль досталась Таиссе, которая склонилась справа от Шоны и надёжно сплела их пальцы. — Тужься, тужься! — приговаривает Куигли и глубоко дышит вместе с ней. Всё будет хорошо. Будет ведь хорошо. Всю неделю перед родами ей снились только хорошие сны, а когда снилась пустота, то исключительно приятная. Но ведь Шона — её товарищ по команде, отзывчивый и преданный, готовый на всё ради успешной игры, и всё это совсем не понарошку, а взаправду. С ней ничего не случится. Но если случится… что тогда? Лес обещал Лотти, что всё пройдёт гладко. Лес страшен, беспощаден и непредсказуем. Он не знает морали, как и любой другой человеческой концепции, и отсюда следует, что он также не лжёт. Но всем выжившим «Шершням» по шестнадцать-семнадцать лет. Какого хуя они, сущие дети, застряли в нынешнем положении? И на каком основании от них, сущих детей, ожидается, что они воспитают в этой глуши ещё одного сущего ребёнка? Это кошмар. Они всего лишь дети! Шона вскрикивает, будто ей одним резким движением вспороли брюхо и содрали всю кожу. Лотти зажмуривается. Рука Шоны зажимает её запястье в тиски до колючего онемения и синяков. Но всё пройдёт гладко — всё проходит гладко. Запястье отпускает. Сотрясаясь в немой истерике, Лотти прикладывает его к своей груди, в которой бешено стучит сердце, басистым эхом отдаваясь в ушах и даже во лбу. Самое главное сейчас — это дышать. Дышать, потому что всё кончилось. Потому что Шоне всё-таки повезло. Потому что леса не простят Шарлотте, если вздумает после столь щедрого подарка пасть духом. Потому что Шоне всё-таки повезло: дитя на пятнадцатую секунду своей жизни разразилось самым настоящим детским плачем. По всей хижине громыхают облегчённые всхлипы, переходящие в смех, и даже одиночные аплодисменты. Новой жизни радуются, казалось бы, все. Почти. У Мисти, укутавшей живое чудо в пропахшее теплом камина полотенце, глаза лезут на лоб от осознания произошедшего. Будучи далеко не асом в делах социальных, даже она сходу додумывается, что следует вложить ребёнка в руки матери. Так полагается. Так следует: связь матери и дитя нерушима и навсегда. Шона еле укладывает ребёнка на сверкающей от пота груди: у неё резко отнялись руки и превратились в бесполезные отростки. Лотти и Таисса спешат помочь ей, однако Лотти осторожничает и не смеет лишний раз дотронуться, тем более прямо взглянуть… на него. Она смотрит украдкой, словно вор, вставший у витрины магазина, чтобы примериться и в конечном счёте что-то оттуда смести. Всё же помнит, как Шона отреагировала на попытки поговорить с мальчишкой ещё в утробе: дело чуть ли не дошло до рукоприкладства. Лотти не вправе и должна помнить своё место. До сих пор измазанного в остатках крови младенца не успели утереть. Его кожа пачкает одежду и кожу матери отвратным красным цветом, но не это беспокоит свидетелей картины. Шона плачет, но не от счастья. Дитя утыкается ей в шею, не умея понять поставленного на нём креста. Таисса и Лотти переглядываются в ужасающем осознании, разделённом на двоих.

***

С родов минуло примерно две недели. «Шершни» не могли сомкнуть глаз три ночи подряд. Эта — четвёртая. — Бля-я-я-ять! — матерится Нат на всю хижину, высунув голову из спальни, которую заняла на правах охотницы, хотя тысячу раз предлагала Шоне поменяться местами. — Я дико извиняюсь, Шона, но этого орущего личинуса надо как-то заткнуть! Девчонки, сонными мухами забившиеся в углы, из последних сил усмехаются, потому что в состоянии тяжёлого недосыпа ничего другого не остаётся. Личинус, как Натали выразилась, ворочается на руках то Мисти, то Ван — обе истерически играют в абсурдную версию горячей картошки, потому что мама-картошка источает не то чтобы полное безразличие к происходящему, но невозможность безразличной не быть почти что на физическом уровне. Сразу ясно, что она это не со зла и точно не из вредности: с появлением ребёнка Шона будто бы умерла. Такого не было даже после Джеки, потому что после неё Шона хоть как-то пыталась продолжать жить и поддерживать устоявшуюся рутину, выполнять свою часть обязанностей. Теперь, вкупе с выжатым организмом, у неё выжат и мозг. Нет никакого механизма защиты, даже на голову ёбнутого, как с трупом Джеки и намалёванным на нём «смоки айсом». — Ну серьёзно! — выйдя в общую комнату, возмущённо продолжает Натали, приковав к себе внимание почти всех обитателей. — Как мне с утра идти в лес и ружьём махать, если я как зомбак хожу? Никто не говорит, но все понимают, что в ежедневных попытках надыбать дичь смысла с каждым днём всё меньше. Нат работает на износ и доводит себя до идиотизма: слишком ей обидно из-за фиаско с лосём-альбиносом, который ждал их подо льдом. Да, ждал — ждал именно Натали. Лотти знает это, как знала, что им больше не придётся голодать благодаря набредшему на их лагерь медведю, что у Шоны родится мальчик и энергия новой жизни пополнит их истощившиеся запасы. Этого нельзя объяснить, но объяснять и не нужно. Через цепочку рук ребёнок оказывается у матери, которая, не желая сталкиваться с ним на секунду дольше, незамедлительно передаёт его Таиссе. Не имея выбора, та со вздохом принимает младенца и старается искренне улыбнуться ему: — Ну что, парень? Ты и я… — Пожалуйста, Тай, только успокой его! — Натали складывает ладони в молебном жесте. — Сделаю всё возможное, а ты пошла вон и отсыпайся. — Это ты пошла вон. От смешка не удерживается даже Лотти. Нат умеренно пихает Таиссу всю дорогу к спальне и захлопывает дверь уже за Ван, прошмыгнувшей внутрь, чтобы составить компанию де-факто жене. Теперь, через несколько минут или часов, в хижине столбом стоит тишина, и это даже страшно. Закрыв глаза, Лотти слышит нежное потрескивание огня и сопение всех домашних, включая девочек, Трэвиса со скандально выжившим братом и тренера Бена. Шону же на правах усталой матери кто-то отправил на чердак, пока Мэттьюс будто бесконечно проваливалась в сон и тут же из него выныривала — как из той реки, в которой Лора Ли крестила её, подарив ей новый смысл. Лотти вот-вот предложила Шоне свою компанию, — таки чердак пустой, тёмный, пыльный и до человеческого одинокий — но в последний момент дала заднюю. Ей непременно нужно знать своё место. И пусть леса сами говорят ей, каково оно и как сильно она заслуживает большего, чем презрение, этот вопрос в своей сущности другой. Она едва ли заслужила, например, бескорыстную веру кого-то вроде Ван, но если и заслужила, то не понимает, что с нею делать. Разве не должна понимать, раз это — то, что ей причитается? Под весом тяжёлых мыслей её вновь клонит в сон. Когда бы она ни засыпала, где бы и с кем ни находясь в одной комнате, дрёма всегда обволакивает её со спины, как аккуратное объятие дорогого человека. Пару раз она уже падала на пол или ударялась лбом об стены в попытке повернуться и посмотреть на того, кто дружелюбной тенью маячит сзади. Спору здесь нет — это Лора Ли. Не мать, не отец, не кошка и не собачка, которых так и не разрешили завести, а только Лора Ли. Зачем она так? Зачем приходит, но не показывает лица, зачем делится теплом своего тела, но больше ничем другим? Лотти трясут за плечо. Её потряхивает, как при крушении самолёта. Раскручиваются гайки, удерживающие этот мир вместе, но на её плече оплотом надёжности чья-то рука. Лора…? Она слышит младенческий крик и торопливый напев простой колыбельной. — Лотти, да вставай ты! — шёпотом прикрикивает Таисса и надавливает на то самое плечо, где нет руки Лоры Ли. Лотти нехотя очухивается и сонно потирает глаза, первым делом повернувшись к окну хижины, спать у которого взяла в привычку. Так спокойнее. Легче. Лесам проще доносить до неё их таинственный шёпот. — Какого хрена не проснулась? — озадаченно вопрошает Тёрнер, баюкая ребёнка и слегка похлопывая его по спине. Он орёт истошно, аж закладывает в ушах. Кажется, Лотти словно спала в совсем ином месте, в каком-то бетонном строении, через которое не смог пройти столь пронзительный звук; спала не пустым сном, а беспробудно, без прерываний. Значит, вопрос Таиссы вполне оправдан. И знать бы ответ. — И долго он… так? — еле выговаривает Лотти, наблюдая за комичным хождением по комнате раскачивающейся туда-сюда Таиссы. Остальные давно поднялись с мест и полностью бодры, на что реагируют с раздражением, а на Мэттьюс смотрят с примесью зависти и потрясения. — Охрененно! — одними губами отвечает Тай, будто мальчонка на вторую неделю жизни сможет заразиться матерщиной и выражаться, как сапожник. И будто его матери будет дело до его воспитанности или даже сохранности. — Спала как… — «мёртвая». Таисса на секунду отводит взгляд. — Утихомирить надо, в общем! — Чт… — не уловив причинно-следственной связи между этим «надо» и потребностью Лотти разбудить, она промаргивается и со смирением к собственной неотёсанности выдыхает, приходя в чувство. — Ладно. Тогда где Шона? — Забыла? Чердак. Понадеялись, что оттуда не услышит и не проснётся, если ребёнок снова завизжит. А он, естественно, снова завизжал. Запел ты, правда? — обращается Таисса к нему, но без сахарной интонации, ожидаемой обычно, а как к равному, пусть в этом и нет никакого смысла, и получше укладывает на груди. Лотти не сдерживает тёплой улыбки несмотря на сплошь и рядом продолжающиеся крики покрасневшего от слёз личика. Пока сложно сказать, на кого из родителей он похож, но Лотти страстно хочется, как не хотелось даже фастфуда в первые месяцы незапланированного «отпуска», чтобы схожесть была не с Джеффом. Странное ощущение. И странно, что ей настолько не всё равно. — Не проснулась? — уточняет Лотти очевидное, не сумев заметить осунувшееся выражение вечно измождённой Шипман. — Нет, но проснётся, если так продолжится, — Таисса кивает на извивающегося червячка в своих руках. — Придётся всё равно разбудить. Понятно же, что он хочет к маме. Но мама не хочет к нему. Пару секунд девушки неловко молчат. — А ну поднимай свой зад! — Тай резво дёргает её за руку, заставляя встать на шаткие ноги. — Пошли. Обкашляем. Под провожающие их взгляды они идут. Обкашливать. Тёрнер закрывает за ними дверь скромной спальни со скрипучей, что с ребёнком вообще не помогает, одноместкой. Лотти несколько потерянно оборачивается на неё — жест, несвойственный человеку, которым её вынудили попробовать стать в этой глуши. Человеку, в которого верит Ван, верят прочие и даже подтягивается к подобию веры Королева Скептиков мисс Таисса. — Обкашляем что? — откровенно тупят остатки сонливости в Лотти. — Сюда надо Шону. — Дубина ты. А тебя я чего разбудила, ты как думаешь? Глазки у младенца большие и карие. Это цвет Шоны, который на ней почернеет и станет бесовским, как только она узнает хотя бы о попытке Таиссы подобное «обкашлить». Но на нём этот цвет прост и невинен. Его взгляд сверкает большими слезами, от которых больней, чем от смерти тренера Мартинеза: та трагедия так далека и по законам округи естественна, а до этой, что трагедией не должна была стать, подать рукой. Этого Таисса и хочет — чтобы Лотти подала свою руку. — Ты с ума сошла? Шона тебе не простит. — Всё она мне простит, если поспит дольше трёх секунд. Остальные тебе ноги поцелуют и забаррикадируют телами, если вздумает свернуть тебе шею, — привычно вставляет Тай юморную ремарку, будто всё в порядке вещей. — Давай-давай, Лот! Ты с медведем расправилась на раз-два одним ножичком. Неужели с ребёнком труднее? «Да», — говорят глаза Лотти, округлившиеся от ужаса. — «В непостижимое количество раз». У Таиссы, посчитавшей такую реакцию забавной, не получается подавить смех; трепыхающимися от усмешек руками она вручает Лотти мальчонку. Та сопротивляется, но подозрительно слабо и даже показательно. Придётся ненадолго побыть «Шарлоттой». И будь, видимо, что будет. А он тяжёлый. С момента рождения не то чтобы много ел, потому что Шона еле как даётся для кормления (в конце концов себя превозмогает, слава Богу), но вес, если судить по ощущению приятной тяжести, в пределах нормы. И пахнет он по-другому: ко всем без исключения прилип налёт грязи и смрада, от которого невозможно очиститься ни снегом, ни «стиркой» одежды в этом снегу, но оттаявшем, и будет в некоторых смыслах невозможно отмыться после теоретического спасения, но этот ребёнок чист даже после двух недель рядом с ними, не видавшими гелей и шампуней преступно долго. Он особенный. Дар этой долины. И ей без разницы, с Небес он или с нижних мест, ведь в этих краях разницы между двумя категориями почти что нет. Выбор — вот что делает разницу. Восприятие тоже. Всё ещё плачет и кричит о чём-то непонятном. Лотти с опаской перекладывает его на спину, чтобы поглядеть в округлое лицо, но, пока не отвлеклась на него полностью, окликает уходящую под шумок Таиссу: — Тай… Наполовину открыв дверь, она откликается: — Да? — Почему ты доверяешь мне с этим? Задумывается, принимая решение о следующих словах. Что-то спорное, о чём не особенно желает говорить, неприятно хмурясь, но передумывает, когда присматривается к необычной картине перед ней: Лотти умело, но боязно придерживает младенцу голову одной рукой, а по длине другой располагает его тельце. — Только не вздумай говорить Ван, — угрожающе предупреждает Таисса, но тут же смягчается, пожав плечами и будто таким образом приняв поражение, а она обычно не из тех, кто поражение принимает. — Причина, по которой мы выбрались из шторма живыми… это ты, Лотти, — та давится воздухом, от вопиющего удивления прижимая к себе ребёнка, косвенно выжившего благодаря ей. Благодаря Лоре Ли. — Я повторила то, что ты обычно делаешь с нами по утрам. Ху… фиг его знает, то есть, что произошло на самом деле, но… говорю, как помню. — Я тебе верю. — Не знаю, верю ли я себе. Лотти слишком знакомы и слишком жизненны эти слова и прячущиеся за ними эмоции, но не в её силах переубедить или подвигнуть к правильному того, кому на всё нужен чёткий ответ. Сама пришла к этому небыстро и только после вмешательства Лоры Ли. Но она не такая, у неё нет этого таланта убеждать. Все вокруг убеждают её же в том, что она лидер, когда принято наоборот. Разделив грустную улыбку и кивок поразительной солидарности, по которой Лотти соскучилась и которую не имела с последних дней на футбольном поле, девушки разделяются. Тай уходит, оставляя её один на один с дитём, напугавшим сильней, чем грёбаный медведь. — Хорошо… — нервно бормочет она, присаживаясь на скрипучую, сука, кровать, и смотрит на плачущего мальчика сверху вниз, упорно стараясь сохранять спокойствие и вменяемость. Последний опыт с очень маленькими детьми произошёл пять лет назад, когда ей было двенадцать. Двухлетний сын тёти, сестры её матери, захлебнулся в бассейне на её же заднем дворе и утонул. Его хилая, миниатюрная грудная клетка хрустнула под весом отца Лотти, когда тот, делая непрямой массаж сердца, сломал мёртвому Чарли тоненькие рёбра. Жестокое событие омрачилось тем, что Лотти предсказала его и затрубила о своих видениях направо и налево, стоило матери лишь раз упомянуть мини-пляжную вечеринку, планирующуюся на День рождения мальчишки. Знаковая дата — тогда всё стало намного хуже. Мать, склонявшаяся доселе к вере в способности дочери, накинула на них мантию-невидимку и игнорировала, словно слепое пятно. Проклинала. Это рок семьи, это ужас всех ужасов. Почему ты поделилась со мной, Лот, но почему я тебя не послушала? Лотти сглатывает и плотнее обнимает младенца, гадая, каково было бы держать двухнедельного Чарли и в чём было бы отличие. Ничего не будет. Никаких видений, не в этот раз, но если вдруг… то здесь нет ограничений. Нет матери и отца, смотрящих ненавидяще, зато есть те, кто в неё верят. Верят её навыку и предупредительному слову, запоминают его и от него не отворачиваются. Мальчишку можно будет защитить. Она прислушивается к его капризным и высоким всхлипам с благоговением и благодарностью, потому что ужаснее, когда ребёнок не кричит. Чарли давно уже не кричал. Думая о нём и его разломанной грудине, Лотти кладёт ладонь младенцу чуть ниже ключиц и методично поглаживает, дыша через нос, чувствуя вибрации и движение внутри мальчика от надрыва голосовых связок. Должно быть, ему страшно. Несмотря на близость девочек, которых с пелёнок отчего-то готовили к детям, он одинок. За окном дурно и холодно, и пусть в хижине своё дело делает камин, её стены промёрзли с выпадения первого снега, спустившегося на землю бесшумной атомной бомбой, и таковыми остались. Зубы стучат от мороза круглые сутки, конечности немеют в зависимости от подвижности. Бедное дитя, оставшееся среди других замёрзших детей… и зачем всему было происходить вот так? Подарки природы жестоки без уютного обрамления цивилизации. Лотти складывает руку в кулак и невесомо постукивает по груди ребёнка, чтобы вытряхнуть воображаемый лёд из его нутра. Конечно, его нет там физически, но помимо холода от температур добавляется тот, что исходит от матери. Такому огнём не поможешь. Впервые за пятнадцать проведённых вместе минут он замолкает, строя по-взрослому озадаченное лицо, словно сам даётся диву тому, что прекратил. Лотти смеётся и укладывает его на кровать, скрип которой умудряется пройти мимо его чувствительных ушей. Мальчонку кутают как могут в достаточное, но не экстремальное количество слоёв, и всё-таки она принимает ничем неподкреплённое решение укутать его в подобие шарфа, которое носит, выходя на улицу. Развязав узел на затылке, она срывает ткань с головы, даёт сальным волосам полностью опасть на плечи и расползтись по спине, а затем укрывает его этим шарфом. В одном из окон комнаты виднеется её отражение, бледное из-за инея, отпечатавшегося на уличной стороне, и отвратительное из-за волосинок, будто червей, окунутых в масло. Её здорово помотало. Их всех. Жизнь «Шершней» только начинается, что уж и говорить о гукающем мальчишке? — Ты и я, значит… — вспоминает Лотти слова Таиссы ему и, придвинувшись спиной к стене, в которую упирается левая часть кровати, берётся неумело напевать изуродованную её незнанием колыбельную, которую пела Тай.

***

— Ну хрена себе, — лаконично выдаёт Ван, которую Таисса, категорично цокнув, пихает за громкость сказанного. Ван обиженно ойкает и хлопает ей по плечу. Они обе, Мисти, Мари и пара других девчонок столпились вокруг кровати в спальне, но на приличном расстоянии, чтобы не дай Бог не нарушить баланс хрупкой системы, представшей перед ними. На кровати Лотти с младенцем мирно сопят — а Лотти даже сладко похрапывает, о чём любит спорить с Мисти. Он спит на уровне её головы и размеренно дышит, что в тишине повергнутой в шок комнаты громче шагов Гулливера, а она левой своей рукой приобнимает его за бок, покровительствуя даже во сне. Такой умиротворённой и беззащитной её не видели давно: чем дальше в зиму, тем грустнее тень, смертным приговором падающая на её лицо, но точно не сегодня. Не сейчас. Они бесстыдно продрыхли всю ночь без перерывов на сопли, слёзы и смену импровизированных подгузников. Ничему здесь не верится: ни ушам, ни глазам, ни отдохнувшему организму. И особенно не верится тому, что у Лотти получилось, и особенно Таиссе, хотя сама затеяла столь рискованное сближение с ребёнком. Должно было получиться — получилось, и это хорошая, наверное, новость, но по достоинству будет оценена не всеми. Об этом стоит задуматься позже, потому что сейчас хочется смаковать ощущение бодрости и непроблематичного подъёма после качественного в кои-то веки отдыха. Все девочки переглядываются. — Ну хрена себе, — повторяет Ван неслышно, но преувеличивая свою мимику, чтобы то ли позлить Тай, то ли рассмешить, и задумчиво суёт руки в карманы. — Да уж, — подхватывает Мисти адекватным, что удивительно, шёпотом. — Какой путь отхода? — вполне серьёзно спрашивает Мари. — Шона ого-го умеет обращаться с режущими предметами. Отходняк после беременности не факт безопасности. — Ладно вам! — как можно тише протестует Таисса. — Спит же? Спит. Она оставила дело на нас — дело сделано. — Скажи это своей отрубленной башке, — отмечает Ван, получая новую порцию локтевых синяков. Беспокойство о реакции Шоны нисколько не пустословное, но Тай занята не этим. Она не может отвести взгляда от спящей Лотти и её руки, сжимающей ткань её же шарфа, который накрывает младенца вместо одеяла. Дело в лесной чаще неумолимо движется к ещё большему пиздецу, и это по-своему чувствует каждый, однако в данную секунду… Таиссе кажется, так назойливо кажется, что всё у них будет хорошо. Девочки бесшумной оравой покидают спальню, стараясь при этом не разбудить спящих красавиц. Тай напоследок оборачивается и тише мыши закрывает за собой дверь, рассеянно думая о том, как странен порой бывает этот мир. Как странна Лотти, но по-своему добра. Как несчастен этот ребёнок, но по-своему удачлив. Как удачливы они все.