Фиолетовый — почему?

В этом лесу у всего есть голос: у каждой погребённой под снегом травинки и у каждой снежинки, составляющей этот снег; у всех шишек, всех пней и даже у еловых игл. Природный оркестр, не подчиняющийся человеческому пониманию гармонии и музыкального искусства. Если забыться, если подумать хоть на секунду, что человек как венец творения здесь всевластен, то придётся худо: из ушей захлещет кровь и заполнит собою целую реку. Но это опасно для тех, кто истинно слышит. И пока — быть может, навсегда — это только Лотти. Остальные ребята стараются: кто — искренне по примеру Ван, а кто — за компанию по примеру Таиссы. Третьим вариантом, как и везде в своей жизни, выступает, конечно же, Мисти, которая предпочла сегодня не принимать участие в утренних молениях и вместо этого отсидеться на крыльце, молча наблюдая. Весьма неординарный выбор, на секунды выбивающий Лотти из роли проводницы на время слияния с Глушью. Ван единственная замечает эту рассеянность и, в остальном предусмотрительно не подавая виду, разделяет с ней интимный взгляд — понимающий взгляд. Лотти улыбается такой учтивости и продолжает дышать остроконечным зимним воздухом в такт собственным словам. Группа повторяет за ней, а затем начинается череда высказываний. Что чувствуют — Ван. Что видят — Мари. И… — Я слышу Её, — нашёптывает Трэвис, слегка склоняя укрытую снегом голову. — Когда мы ходим по земле… шуршим ботинками, давя снежинки. Мы сливаемся с ней, просто существуя рядом. Параллельно. — Хорошо, — Мэттьюс берёт за руку сидящих по обе стороны неё людей, Трэвиса и Мари; вскоре круг замыкается, и лишь тогда она открывает глаза. Процесс завершается наблюдениями Таиссы и Акилы — им всё ещё тяжелее всего сориентироваться, что нужно говорить. — Всё это важно, — заговаривает Лотти, обращаясь ко всем, даже к теплящимся в хижине Натали и Шоне. — Наша связь с окружающими явлениями и самими собой на вес золота. Особенно теперь, — все по очереди многозначительно переглядываются. Даже у Тай не получается саркастично отшутиться. — Будем об этом помнить. — Будем помнить, — отвечает группа эхом. Как только ребята начинают расходиться, Лотти переводит всё внимание на Мисти, пытающуюся сложиться вчетверо — лишь бы её никто не заметил. Значит, ей и в хижине будто бы не рады, по её мнению, иначе отчего так просиживает штаны? — Охеренно стелешь, Лот, — весело бросает перед уходом Тай, за что терпит невесомый удар в затылок. — Надо было тебе, да? — не слишком искренне журит её Ван, при этом тайно оборачиваясь на Лотти. Обеспокоенно. Таисса остаётся в неведении, пока двое обмениваются обрывками мыслей. Лотти исчерпывающе кивает на продрогшую Куигли. По привычке насторожившаяся Ван успокаивается, но оглядывает силуэт последней то ли с подозрением, то ли с чем-то вроде сострадания. — Скоро буду, — подытоживает Лотти. — Можете идти. Дождавшись, пока пара исчезнет за ставнями хижины, Лотти наконец встаёт со своего места во главе круга и направляется к Мисти. Снег хрустит под её ногами, безжалостно давящими снежинки. Все они застряли в сумасбродной параллели. Навсегда ли? — Я же знаю, что ты в эти вещи не веришь, — начинает Лот на ходу, — но обычно в стороне не остаёшься. Мисти, в чём дело? Та робко поднимает голову, чтобы взглянуть на Лотти снизу вверх в карикатурном послушании, как ученики глядели бы на своего учителя. — Я не могу… — хрипит она, словно приболела, и прячет лицо в изгибе локтя. — Не могу так, Лотти. Шарлотта присаживается рядом и в свойском жесте подбирает ноги к себе. Они обе молча смотрят туда, где проходило моление. Пустое место, оставленное до завтра. Вокруг белым бело, и части этого белого размеренно падают вниз. Это не тот белый — не стерильный белый городских больниц. В этом белом — текстура и мощь. Способность запросто выколоть глаза. И есть в этом цвете своё собственное умиротворение, но тем опасное, что за ним скрывается чёрное и необъятное. — Дело в Кристал, да? — не глядя уточняет Лотти. Само по себе имя доводит Мисти до испуга. Она вздрагивает и, повернувшись к Лотти лицом, не смеет ничего сказать. Широко раскрытые глаза. Быстро хлопающие ресницы. Сердце, силком поднимающееся вверх по горлу. — Ты скорбишь, — предлагает Мэттьюс. Мисти побеждённо всхлипывает, высвобождая то, что так долго держала в себе. — Мы же в-вместе в-всегда с-сидели, — продавливает сквозь скрежет зубов, — на твоих молениях… — Лотти кивает в горестном понимании. — А теперь я не могу совсем. Не могу, Лот. Как мне быть без неё? Лотти кладёт руку ей на плечо. Чужое тепло стало столь чуждо, что Мисти замирает и изумлённо смотрит в лицо, сделавшееся мягким. — Я думаю, что так не бывает, — по секрету говорит Шарлотта. — Как? — Чтобы совсем «без». Она не ушла. И никто не уходит, кто мог помянуть нас добрым словом. И Мисти расстраивается ещё больше, на долгие секунды лишаясь способности говорить: она плачет безмолвно и переступая через себя, будто ей физически больно плакать. Лотти на секунду закрывает глаза, ища мимолётный покой и находя лишь Лору Ли, ему синонимичную. — А если не могла? — тихонько задаёт вопрос Мисти, ошарашивая. — Не могла? Вы были лучшими… — Мы поругались, — она признаётся резко и даже злобно. — Перед её… до того… мы очень сильно поссорились. И она упала. — Упала? — С обрыва. Но это не то! Я… — панически осекается Мисти. — Я пыталась спасти, понимаешь? Хотела. Но я не успела. И она… упала. — Ты такого не говорила, — нейтрально замечает Лотти. — Мне кажется, ты вообще ничего конкретного не говорила, когда девочки шли её искать. — Потому что понимала, как это звучит со стороны! — Как? — аккуратно уклоняется она. Мисти в чистейшем отчаянии берётся за голову. — Я облажалась, Лот… вот так и звучит… — Ты страдаешь. Ты устала и говоришь околесицу. Устала ведь? Возиться с ребёнком, проверять его состояние. Только и думаешь, что о его выживании, да? — Я не хочу снова облажаться! Лотти приобнимает её осторожно, но вместе с тем крепко: — Не облажаешься, Мисти. Она принимает контакт и боязливо льнёт навстречу, заглушая рыдания курткой Лотти, которая, потерявшись в размышлениях, всё же обнимает её сильнее — против характера не попрёшь. На них слоем бетона приземляется тишина, посреди которой поддувает сиплый ветер, утирая Мисти слёзы. Входная дверь в хижину тем временем неловко открывается: — Лотти, — это не Ван, не Таисса и не Трэвис, а топчущаяся на месте Нат, облачённая в «боевое». В любую секунду готовая побежать к подножьям гор за призраком лося или лани. — Я, эм. Теряю солнечный свет. Поторопись. Мисти поспешно утирает лицо рукавом и отстраняется. — Иду, — сдержанно отзывается Лотти, подавляя изумление. — Всё нормально? — Натали переводит вдумчивый взгляд с Мисти на Лотти и обратно. — Со временем станет. Помоги ей дойти и уложи спать, хорошо? Я приготовлю благовония. В хижине ребята занимаются кто чем: большинство досыпает положенные часы сна, Ван и Таисса возятся с притихшим мальчишкой, а Хави заворожённо наблюдает за языками пламени в камине, пока Трэвис сидит возле него и проделывает некую мелкую работу руками, показательно не двигаясь и не поворачиваясь в сторону Натали, неуверенно вставшей около Лотти. Та размахивает подожжённой палочкой, сотканной из трав, в давно известной всем последовательности. Нат всё послушно терпит и даже умудряется не закатить глаза; посматривает на двух братьев, чьи лица обращены не к ней. Чай, намешанный с кровью Лотти, тоже допивает до последней капли. А когда приходит пора уходить, Лотти следует за ней на улицу: — Если ты так извиняешься, Нат, то это бесполезно. — Извиняюсь? — усмехается она, но сыровато и без привычной дерзости. — Ему просто нужно время. Он знает, что ты не воспринимаешь всерьёз мою… «Вуду-хрень». И ради него меняться тоже не станешь. — Ну пиздец ты проницательная. — Нат… — Лотти вздыхает, решив сдаться. — Просто будь осторожна. Не доводи себя и возвращайся обратно, когда начнёшь уставать. — Да-да… — Натали поудобнее берётся за ружьё. — А личинусу от меня доброе утро. — Так и передам.

***

Солнце светит всё ярче, насильно протискиваясь через окна хижины. Болезненные желтовато-белые лучи целятся в глаза спящим, которые волей-неволей окончательно просыпаются — одна только Мисти спит беспробудным сном, убаюканная слезами. К счастью для всех присутствующих, мальчишка тоже завалился спать, посчитав руки Лотти прекрасной периной. Тот факт, что Лотти отныне время от времени возится с её сыном, Шона приняла не сказать, что адекватно, но спокойно, и всех до единого ребят это насторожило. К яростному метанию ножей готовились все, а получили целое ничего и меланхоличное сидение в углу с перерывами на лёгкие нагрузки вроде порезки на суп тех скудных запасов, что остались. Неприятно думать, что происходящее — затишье перед бурей, но ещё неприятнее другая мысль: настолько глубоко проник в неё недуг, что иссякли силы банально разозлиться. Из этих двух зол Лотти предпочла бы первое, пусть и потеряет в таком случае зуб от тяжёлого правого хука. Привычно заняв скамейку у окна, она контролирует дыхание ребёнка и следит, чтобы солнце не било ему в лицо. Иногда он морщится — совершенно без причины, просто так. И обыкновенно быть становится легче, прекраснее. Красочней. Лотти очерчивает контур его щеки одним пальцем — он морщится снова и, издав гукающий звук, выражающий недовольство, расслабляется. Лотти поднимает голову и видит Ван: та вполуха помогает вставшей не с той ноги Мари с похлёбкой и в то же время смотрит на них двоих. Пристально рассматривает, тронутая развернувшейся картиной. Лотти не успевает никак среагировать: к ней подсаживается кто-то третий, с интересом склоняясь над мальчишкой. Хави! — Обычно он очень забавный, — осторожным шёпотом говорит она, — но уснул, как видишь. Хави с детской непосредственностью мотает головой, как бы говоря: «Ничего страшного!» — и принимается разглядывать ребёнка, как блестящую диковинку. — Красивый, да? Он энергично кивает. Так и не сказал пока ни слова… Сзади Хави добрым столбом встаёт его брат. Трэвис достаёт нечто из кармана и бережно кладёт на протянутую Лотти ладонь: это человечек, сделанный из сырых веток по образу того самого символа, связанного и с этой хижиной, и с этим лесом. Игрушка, понимает она. «На удачу», — поясняет Трэвис одними губами. Лотти благодарит его и, порешив на чём-то, передаёт свёрток с ребёнком Хави. Тот твёрдым шагом доходит до Шоны, бесцельно лежащей на ложе, где проходили роды, и ненавязчиво демонстрирует: «Смотри! Твоё!» Шипман обессиленно треплет Мартинеза-младшего по голове, но мальчика игнорирует. Сердце Лотти болезненно сжимается. Трэвис гладит её плечо, разделяя боль. — Надо поговорить, — обращается она к нему, придя в себя, и он без задней мысли садится рядом, занимая место Хави. — Ты должен задуматься о прощении. В отношении Нат. — Не говори мне, что защищаешь её, — морщится Трэвис, но выходит у него не так мило, как в случае с мелким. Хотя близко. — Не защищаю, но она сделала так, как считала лучше. Терять кого-то больно, но по её логике тщетная надежда больнее. — Ты сама говорила, что «тщетной» не существует! — Нат в это не верит, — терпеливо напоминает ему Лотти. — Я же тоже не сразу… а потом понял. Почему она не хочет? — Она такова, какова есть. Но ты хочешь выжить? Чтобы мы все выжили? — Могла бы и не спрашивать… — Для этого нужно относиться друг к другу с почтением. Особенно касаемо различий. — Слушай… — Трэвис убирает спавшую на лоб чёлку. — Я ценю то, что ты пытаешься сделать, но здесь я сам разберусь. Она ведь внушила мне, что он мёртв, Лот… — добавляет он, смаргивая слёзы. — Он не разговаривает. А если бы мы раньше… — Ты не можешь этого знать. — Могу, — мягко спорит Трэвис, из уважения к Лотти проглатывая всё, что на самом деле желает сказать. — И на этом давай закончим. Хави зовёт. Позвал ли его Хави на самом деле — доподлинно неизвестно. С камнем в груди Лотти отпускает Трэвиса, позволяя избежать давящую на больное тему, а в руке плотно сжимает безделушку, сделанную им для ребёнка.

***

Входная дверь отворяется с небывалой яростью — слышно даже из спальни. Клич разбуженного мальчишки во мгновение раздаётся по всей хижине; вдоль стен расходятся раздражённые вздохи; в голове рисуются усталые рукоплескания. Лотти подрывается к нему и берёт на руки, мысленно готовясь к многочасовым попыткам его унять и думая позвать Ван, голос которой, как оказалось, действует на него быстрее любого снотворного. Однако следующей открывается дверь непосредственно в спальню. Ничего не видящая за своей злостью, взмокшая и замёрзшая Натали кладёт ружьё куда-то в угол и без слов принимается отлеплять от себя слои брони, сегодня не понадобившейся — никаких монстров и никакой дичи не подцепила. Она не успевает избавиться хотя бы от первого слоя: измождение сбивает её с ног и она еле заползает в тот угол, где стоит её верное ружьё. Мальчишка плачет несколько тише, словно бы сбитый с толку увиденным не меньше Лотти. — Нат…? — Нихера! — тут же вставляет та, нетерпеливо снимая перчатки. — Ни одной твари! Как такое возможно, Лотти? Твои ёлки-иголки ответят мне на это? Даже тараканов не наскребёшь по всему лесу! Что я не так делаю, что… — Нат стихает, на короткий момент слабости пряча лицо в ледяных ладонях. — Может, надо в другую сторону… сменить стратегию… хуй уже знает, — она озабоченно встаёт и всё-таки расстёгивает извечную клетчатую куртку. — Этот грёбаный белый лось… — Ты себя… мучаешь, Нат, — подбирает слова Лотти; мальчонка что-то брякает в знак согласия, и Нат нехотя усмехается: всё её выражение светлеет, хоть и достаточно быстро погружается обратно в лёд. — Самобичевание — не выход. — О великая и мудрая Лотти, какой тогда выход? Если так продолжится, мы все… — выдохнув, Натали собирается что-то прошептать, но всё-таки передумывает: — Очевидно, что тогда случится. — Я точно знаю одно, Натали: ты не обязана нести эту ответственность сама. Нельзя проходить через такое в одиночку. — На охоте-то я одна была сегодня, нет? — едко замечает Нат, ставя жирную точку в обсуждении, и стряхивает со своих плеч куртку с остальными прилегающими к ней уплотнителями вроде двадцатилетних журналов с рекламой шмоток и порнухой. Признавая, что ей нечего противопоставить, Лотти фокусируется на ребёнке и его остаточной капризности: проверяет состояние «пелёнок» и силится вспомнить, когда было последнее кормление, пропуская мимо назойливую муху-тревогу, которая так и жужжит где-то около: «А если не с чего будет кормиться — что дальше?» День за днём. Шаг за шагом. Это всё, что у них есть. В конце концов, избавившись от лишней одежды и поубавив пыл, Нат тоже это понимает. — Это я, эм, его разбудила, да? — она забавно жмурится и почёсывает голову, чтобы скрыть смущение и стыд. Лотти открыто пялится, смакуя необычное дружелюбие. — Похоже на то. — Я идиотка, — Натали подходит ближе и нелепо машет ему ручкой. — Извини, чувак. — Извиняет, — улыбается Лотти им обоим, а из-за спины Нат доносится непонятный хохот. — «Чувак»? — посмеивается Таисса у приоткрытой двери в спальню. — Извините, я тут краем уха… и это ни в какие ворота, ребят. Ну правда! — объявляет она на всю хижину и уходит обратно в общую комнату. — Я задолбалась называть его «он» или «ребёнок». Или «чувак», да. Лотти и Натали гуськом идут за ней. Догнав, Лотти передаёт «чувака» ей: руки занемогли так долго его носить. Тай доведёнными до автоматизма движениями принимает мальчика и, придерживая его голову, прижимает к себе. — Всегда можно сказать «придурок малолетний». — Нат, — Таисса оборачивается только чтоб продемонстрировать, как закатывает глаза. — Я с любовью, — защищается та. — Дело твоё, Шона, но не пора ли дать ему имя? Переместившаяся к камину Шипман не спешит как-либо реагировать — в её молчании звучит что-то опасное. Зато Трэвис, пока она не видит, качает головой и делает жест, будто перерезает самому себе глотку, готовясь к худшему. — Да брось! — отвечает Тай на его шарады. — Я не тупая и понимаю, почему мы до сих пор этого не сделали. Но ведь можно уже сказать, что опасный рубеж пройден. Он… он выжил. Он может выжить. — Он выживет, — подаёт голос Лотти, несколько нерешительных секунд пряча взгляд, перед тем как оглядеть всех присутствующих по очереди. Что-то говорит в ней в такие моменты, что-то мудрее и сильнее самой, вынуждающее делиться предчувствиями и правдами. — Тогда ты и дай ему имя, раз так уверена в этом, — равнодушно заключает Шона. Глаза со всех углов хижины уставляются на Лотти, создавая грязную сюрреалистическую картину тысячи белоснежных зрачков против темноты деревянных стен. Ребята задерживают дыхание, ожидая её слово. Таисса таращится в предвкушении, Ван кротко ждёт. Даже ожившая к вечеру Мисти не скрывает естественный интерес. Одно-единственное имя застывает на языке и холодит рот. Другие варианты отметаются, не успев появиться. Долгое мгновение Лотти сомневается. Имя звучное и тяжёлое, как двуручный меч. Оно защитит и не даст в обиду. Это убежище среди руин. Печать покровительства и верности. Шарлотта проглатывает его, до крови зацепляющегося за стенки её горла, не желающего исчезать. Жаждущего жить. — Простите, я не могу, — она улыбается сквозь боль, извиняясь. Таисса, фыркнув, машет на неё рукой. — Шона, он всё-таки твой сын… Вся скрипучая хижина, покачнувшись, разочарованно вздыхает. Посчитав, что останется незамеченной, Натали задумчиво поглядывает на Лотти, которая её взгляд коварно перехватывает, заставив тут же отвернуться. Шона не оценивает жест уважения и солидарности — скорее пуще с него бесится и ретируется на чердак, полноправно ставший «её территорией». Сочувственно смотря ей вслед, Таисса с ребёнком в руках догоняет её и исчезает наверху, чтобы затеять, скорее всего, задушевный разговор, но тут же быть со стыдом отосланной — такие разговоры бесполезны, если душа сломалась.

***

Минутами или часами позже Тай спустилась обратно уже без ребёнка — прогресс. Может быть, в Шоне-таки проснулись типичные для матери позывы провести с ребёнком время, попытаться настроить связь. Что бы Тёрнер ни наговорила, это сработало. Нат выпила в честь неё чашку кипячёной воды, как пьют шампанское во время тоста; чтобы не задумываться об убийственном взгляде Трэвиса, преследующем везде, предложила Лотти странную в сложившихся обстоятельствах вещь — карты. Теперь они вдвоём сидят за обеденным столом и, переговариваясь ни о чём, играют в дурака. Пока что обе оказывались дурами равное количество раз. — Ты не дала ему имя, — деликатно заключает Нат поверх своих карт, чтобы остальные не услышали. Лотти делает фатальную ошибку — по-настоящему теряется и чуть ли не роняет свою часть колоды. — Потому что у меня нет даже близких вариантов? — Ты задаёшь мне вопрос? — Нет? — Раз просто нет вариантов, то почему не сказала «Пацаны, дайте подумать, я вам накину имена попозже»? Ты сразу отказалась. — Мы же в дурака играем. — Ну да. В какой-то степени. Лотти окончательно бросает свои карты, давая Нат всё перемешать и сделать раздачу заново. — Я достаточно навредила ей во время беременности, — объясняет Мэттьюс, когда Натали заканчивает. — А теперь ещё и… нянчусь с ним. Отсутствие реакции — это хуже, чем то, что я себе напредставляла, и я не знаю… надо ли помочь. Мне кажется, я могу. Только Шона мне руку откусит. — У неё сейчас эмоций нет, Лот. — К ребёнку, — договаривает Лотти. — Ко мне, будем честны, должны были остаться. Хотя бы крупинки. Натали непринуждённо делает свой ход и в подозрительном умиротворении облокачивается на спинку стула. — Держу пари, она помнит про Джеки, — услышанное агитирует Лотти задуматься. — Про то, как ты повела себя тогда. Я всё ещё думаю, что это был пиздец и у неё шарики за ролики заехали, да и вообще я была в команде Тай, но ты единственная поняла её в той ситуации. Может, и здесь только ты поймёшь. — Звучит… неплохо, — сдаётся Мэттьюс, не найдя причины для спора. — Да звучит охренительно! Хватить телиться. Хочешь, с тобой на чердак схожу? Лишь бы не сталкиваться взглядами с Трэвисом. Лотти тонко улыбается и не строит никаких иллюзий: звучит так, будто Нат помогает ей, но в своей сущности всё наоборот. Она соглашается. Они бросают игру незавершённой, так и не узнав, кто стала бы дурой в заключительный раз. — Давай уже сюда свою тупую руку, ну, — до смешного строгим тоном приказывает Натали, вставая у стремянки. На полпути к желанной руке Нат Лотти замирает: сверху до них, до всех них в хижине, доходит приглушённый младенческий крик, резкий и пронзительный несмотря на толстые потолки. Девушки переглядываются — Натали мгновенно поворачивается к Шарлотте спиной и карабкается по стремянке, агитируя сделать то же самое. Они встают и выпрямляются одновременно. С одним на двоих сбоящим дыханием. — Ебать, Шона! — истерично восклицает Нат, срывая голос, пока юная мать пытается задушить младенца-сына попавшейся под руку подушкой. Лотти же не может связать вместе ни слова — огромный, угольно-чёрный ужас пришёл за ней и больше не отпустит. По наитию доверившись Скаторччио с ребёнком, она подбегает к Шоне и поваливает ту на пол, намертво фиксируя в кольце своих рук; прикладывается головой об пыльный деревянный пол и сдавленно стонет, удерживая её, конвульсивно и судорожно извивающуюся, в стальных объятиях. Шона маниакально что-то приговаривает, и этого сейчас не разобрать, потому что в ушах стоит гул похуже нью-йоркских базаров, запомнившихся Лотти ещё соплячкой. В голове кто-то рассыпал песок. Ей не встать, но и Шону не отпустить. Он в опасности. Он жив? Жив ли он? Если он мёртв, то и она мертва. Он плачет на весь чердак, и во всём мире нет звука мелодичней. Он плачет! Следом и глаза Лотти наполняются слезами, как наполнялся тот уёбищный бассейн, в котором утонул Чарли. Из-за которого отец сломал ему рёбра. Из-за которого он больше никогда не вырос. Сегодня они обе остались в дураках.