Фиолетовый — почему?

В конце концов, она сказала мне, как уложить её на покой.

Это моя вина, что она здесь задержалась, томясь в ожидании, да ведь? Кэри Хьюм, «Люди-скелеты».

***

Телефонные гудки словно звучат на всю улицу. Лотти подбирает подол праздничного платья и аккуратно присаживается на край тускло освещённого тротуара. За спиной угрожающе возвышаются каменные массивы Старшей Школы Уискайока. Изнутри доносится приглушённый ритм угодной всем попсы, а внутри — внутри все, кого Лотти не хочет видеть. Хочет видеть. Не хочет… Двадцать лет. Какой ужас. Смартфон светит ей в лицо, несколько минут назад застывшее в задумчивом выражении. Пару раз ударяет по экрану ногтем, что-то прикидывая, а при разблокировке улыбается обоям — фотографии сына, сделанной по его приезде в зимние каникулы. Редкие зелёные пряди вплетаются в натуральный цвет его растрепавшихся на ветру волос, что отросли до ушей. В нём достаточно много от Шоны, но с каждым проходящим годом он всё больше походит на самого себя. Единственная негативная деталь — мешки под сощуренными в смехе тёмно-карими глазами. Лотти нажимает «позвонить» и молится невесть чему. Гудки. На празднике тем временем играет Бритни Спирс. На улице ужасно жарко. Горячий воздух прилипает к коже. Долгий гудок. «Оставьте сообщение после сигнала». Она прикладывает телефон ко лбу и ждёт, пока пройдёт этот грёбаный сигнал. — Ван, — начинает ровно. — Здравствуй. Без толку начинать это сообщение с любезностей большого света, ты такое не любишь, — пауза и вдох про себя. — Я всегда за личное пространство, но прошло уже несколько месяцев. Даже короткое смс с парой слов подойдёт. Большего я просить не стану. Стоит себя остановить и закончить здесь. Лотти оглядывает пыльное ночное окружение, оглядывает баннер над входом, возвещающий о двадцатилетии уродливого триумфа «Шершней», проходится по потрёпанным машинам в попытке угадать, какие были приобретены которыми одноклассниками и за какой кредит. Лотти продолжает: — Это всё очень смешно… — и она смеётся. — Моя работа — понимать, что людям нужно и почему они поступают определённым образом, но о себе я поняла только сейчас… пока пялилась на здание школы. Я пришла, чтобы увидеть тебя. Не хотела заниматься сталкерством, названивая и написывая, а по итогу вышло даже хуже. Мне и заходить внутрь не нужно: я знаю, что тебя там нет. Это всё не твоё. Лотти склоняется над экраном, распущенными волосам почти касаясь асфальта, и мимолётно накрывает рот рукой, чтобы оттуда не выпали лишние слова. — Позвони мне, Ван, — сдержанно подытоживает Шарлотта. — Или напиши. Как угодно. А затем отбивается. Отходит несколько в сторону, к боковой стене школы, где особенно развязные кадры её юности курили и плевались, не боясь, что могут застукать и приструнить; иной раз это была и Ван в том числе. Иной — она сама. Да и сейчас при ней одна-две сигареты как чисто символическое обстоятельство. Она нащупывает их в сумке из кожзама и, рукой оставаясь внутри, заключает в кулак. — Лотти, — за спиной, вещая откуда-то изнутри здания, застывший в улыбке голос. — Тебе помочь? Шарлотта роняет сигареты на дно сумки и спиной прижимается к бетонной стене. Рукой изучает каждый кирпич, до которого может дотянуться, но не в поисках ответов. Автоматически. Истерически. И когда до прожаренных улиц успела спуститься щадящая прохлада? Кто-то громко хлопает дверью. Каблуки цокают по крутой лестнице, за ними наперегонки несётся вторая пара таких же. Полупьяная нецензурная брань — туманные попытки урезонить в ответ. По-шпионски прислонившись к той же самой стене, Лотти невольно подключает своё внимание. — Меня заебало выслушивать о тысяче причин почему я не такая идеальная, как ты! Как я не справляюсь, ой-ой! — каблук зажёвывает попавшийся на ходу камешек; тем не менее, прокуренная ругань во всей красе и во всём упрямстве не прерывается: — Как будто ты, блять, лучше! Твою зависимость просто легче спрятать, Тай, ну и рада я за тебя, хули! Лотти мёртвым взглядом смотрит перед собой, в эту ночную черноту; романтичную, казалось бы, ввиду пронизанной ностальгией даты. Или ужасающую. — Ты несправедливо себя ведёшь, Нат! Я никогда не забуду то, что ты сделала; что вы обе сделали! Но вот это? Это пиздец как зашло за рамки! Ты намыливаешься сюда в день годовщины, чтобы на закладку наскрести?! — Да ну тебя! — Натали будто машет рукой и передразнивает. Как много лет прошло, но сколь мало изменилось… — Тебе же нет дела до подобных дат. — Мне есть дело до тех, кого мы потеряли, — интонация политика, обращающегося к народу в свете национальной трагедии. Сахарный траур. Намотанные поверх смокинга сопли. — Я считала, что и тебе есть тоже. Тонкая тишина. Мимо проходит время, достаточное для двух вдохов. Каблуки Нат вонзаются в тротуар, как вонзились бы её ногти Таиссе в глаза. — Сука, не начинай! Не начинай про то, о чём не знаешь… — О, я-то знаю! — с азартом перебивает Тай. — Я с лучшими побуждениями сейчас говорю: мы все были там, Натали, а не только одна ты! Так продолжается несколько минут. Тирады приобретают всё более яркий эмоциональный окрас: от Нат возрастает злость, от Тай — общая истощённость. Пусть они и пытаются орать шёпотом, получается у них скверно. И решают они на том, что Таисса не даст ей ни цента из своего государственного кармана: — Я не могу позволить. Скоро голосование. — А вот и оно! — играючи похлопывает Нат; в её булькающем смехе то ли похмелье, то ли свежее опьянение. — Настоящая причина подъехала! — Завались, — крайне зрело отвечает Тёрнер. — Да, я меркантильная сука, но причина частично в этом. Нельзя, чтоб мой денежный след привёл противников к такой херне. — Ну замечательно, сенатор, — наверное, Скаторччио отплясывает дурацкий реверанс. — Попутного ветра! А тут, перед тем как удалиться, показывает из-за плеча средний палец. — Натали, ну твою мать! — кричит Тай ей вслед вопреки очевидной бессмысленности. — Я не такого хотела между нами! Между всеми нами! Последние слова пропитаны настоящей грустью. Ничего политиканского. Никаких спектаклей. И ноет где-то у сердца. Таисса вслух бормочет нечто обиженное и нервно чиркает зажигалкой. Раз — провал. Два — провал. Шарлотта боязливо достаёт свою. — Лотти. Тебе помочь? Она выходит из тени, огибает боковую стену и показывается свету фонаря, у которого сидела. Приветственно машет — бесполезная зажигалка ошеломлённо падает у Тай из рук, а сигарета остаётся между тонких пальцев. Ногти накрашены глубоким бордовым под цвет помады. Волосы пышно уложены и подняты в высокий хвост. Она, естественно, стала старше, — старее? — но не слишком поменялась; должно же быть некое отторжение, хоть и начальное, когда видишь человека после всех этих лет? Как бы то ни было, его нет. Есть навскидку сорокалетняя Таисса Тёрнер, всё такая же боевая и скалящая сверкающие клыки в любой удобной ситуации. И всё такая же Лотти. — Боже правый, Лотти! Ну, — Таисса внимательно и терпеливо разглядывает её зелёно-синие одежды, выделяющуюся в образе чёрную кожанку, а также тонкие косички, сзади аккуратно вплетающиеся друг в друга. Она как парящая нимфа, блистательная и на вид эфемерная, словно облако. — Ты при марафете. Чего на праздник не явилась? — Передумала, — отмахивается Мэттьюс и передаёт работающую зажигалку в чужие руки. — Тай, это что такое было? Приняв зажигалку и убрав свою в карман, Тай фыркает и пару секунд не говорит ничего более. — Это было как всегда, — поясняет с лишённым юмора смешком, успешно закурив. Размахивает зажжённой сигаретой туда-сюда; непринуждённо, будто она и Лотти каждую неделю собираются, чтобы за чаем перемолоть кости сокомандницам. — И ведь только из четвёртого рехаба вылезла, блять… — За который ты заплатила. — Что я не так делаю? — Тай устремляет взгляд в ночное небо, а вопрос адресует скорее самой себе. — Ну вот что… — теперь тише. Затягивается и смотрит Лотти в лицо. — Пардон, Лот. Мы сколько уже не виделись? Тебя ведь не было на свадьбе Джеффа и Шоны? На улице ещё холоднее. — Наркозависимость уничтожает отношения, пока от них не остаётся ничего, Тай, — продолжает Шарлотта, переждав мурашки. — Говорит не сам человек, а болезнь в нём. — Да сколько нахрен лет прошло? Как разделять эти вещи по их истечении? Двадцати наверняка достаточно, чтобы вымылись все остатки… человека. И чтобы пустоты заполнились чем-то другим. — Никого не поздно привести к спасению. Я должна в это верить. Нат нужная невидящая, почти иллогичная поддержка. Таисса открыто глумится, стряхивая с сигареты удлинившуюся пепельную часть: — Ну так чего не поддержала её? Чего не побежала за ней? Лотти обхватывает лямку сумки и улыбается широко и искренне, с самым меньшим количеством напяленных масок. Слёзно. Тёрнер колеблется, пристыженная тем, чего не брала в счёт; о чём не подумала, о чём имеет привилегию взять и забыть. — Блять, прости, Лотти… я не имела в виду… — Имела, Тай, — Лотти уличает её со всей мягкостью вражеского танка и успокоительно проводит ладонью по плечу. Глаза Тай буравят тонкий шрам перед тем, как тактично переключиться на иное. — Всё нормально. — Я бы не стала тебя просить, — Таиссе до того нехарактерно совестно, что Шарлотта не сдерживает более приятной улыбки. — Мы бы не стали. — Мисти уж точно не стала бы, — с тёмным намёком бормочет она, поглядывая из-за плеча Таиссы. Последняя незамедлительно оборачивается и видит у входа в школу магически появившегося чёрта, которого они обе помянули. Мисти Куигли собственной персоной выпрямляется, будто, несмотря на стильный брючный костюм и макияж, готовилась к жестокому бою, но смотрит нарочно лишь на Тай. Кивает с вопросом: — Где она? Куда ушла? — Тай и Лот переглядываются; Тёрнер нелепо и широко разводит руками, а Лотти вдыхает поглубже, чтобы через высокие ступени её слова точно достигли адресата: — Я ей не сторож, Мисти. Как и ты же. — Я сама решу, кто я такая, Лотти, — наконец Куигли признаёт её присутствие и в противоречие колким словам лучезарно улыбается. Вся её физиономия и все её эмоции застыли во времени, исполняя роль скверной временной капсулы. — Или лучше сказать «Шарлотта»? Тай непонимающе оглядывает Лотти. — Мм… Ван поделилась? — Ещё бы, — ощутимо раздражается Мисти, но не теряет своей обыкновенной весёлости. — Заткнуться не может о том, какую важную работу ты проделываешь! — Это было когда? — Пару месяцев назад, — небрежно кидается датой, словно костью. — Жизнь, сама понимаешь, в общем. Ну так что, Тай? Идёшь? Как бы Шона в пунше не утопилась… — Пару минут, — Таисса выставляет вперёд два пальца. Мисти разворачивается на ярко-красных каблуках и, из вредности помахав только одной из двух женщин, уходит внутрь. Входная дверь захлопывается. Мошки продолжают облеплять фонари. — Мне охренеть как любопытно, какого чёрта между вами происходит… — Не тебе одной, — Лотти одаривает Тай смеющимся взглядом, но смех в нём так тяжёл, что Таисса опускает глаза и тихо прокашливается. — А как насчёт нас? Что между нами? Тёрнер заминает любые попытки отшутиться и думает — по каждой морщинке заметно, что думает тщательно. — Я серьёзно говорила, если ты слышала. Я никогда не забуду. — Это не ответ на мой вопрос. Таисса не удивляется дотошности; отворачивается, демонстрируя величественный профиль, несколько мгновений глядит перед собой и воровато обращает боковое зрение обратно на Шарлотту. — Не сегодня, Лотти. В любой другой день, но не сегодня. Лотти хмыкает и насильно расслабляет плечи, застывшие в напряжении. Куртка нечаянно спадает, оголяя кожу; Лотти реагирует слишком бурно, слишком честно: тут же возвращает её на место, пока не дотянулся лёд, и сдуру осматривается вокруг. Но там, за спиной… за спиной Тай. Мэттьюс кутается в эту свою кожанку и поджимает губы, пытаясь превратить это в усмешку. — Лот? — медленно произносит Таисса, словно перед ней контуженная. — Что такое? — Нет, ничего, — упрямствует Лотти. — Мне просто холодно. — На улице почти девяносто градусов… — в словах интересная смесь насмешки и замешательства; Тай даже обводит окружение рукой, как если бы это поможет вразумить Лотти и её восприятие температур. — Знаю. — Ты в порядке? — В полном. — Зайдёшь? — теперь Таисса указывает на вход в их старёхонькую альма-матер. — Боюсь, что нет. Мне нужно навестить друга. — Вот как… — цвет её глаз темнеет, напоминая вязкую субстанцию, ярко сверкающую на солнце; на такую посмотришь и не найдёшь конца да края. Не найдёшь её границ и глубин. — Передавай привет. Может, я позже присоединюсь. Лотти в этом очень сомневается. Голос сзади, как треснутая пластинка от бездарного артиста, неугомонно докапывается, а не нужна ли ей помощь, и только тогда она понимает, что её зажигалка осталась у Таиссы.

***

— Да чтоб я провалилась… — громко стонет Натали поутру, когда входную дверь в хижину получается открыть только с третьего раза и только с весьма отзывчивым (хоть и сонным) Трэвисом в подмогу. Двор, некогда протоптанные дорожки к сараю, где Шона разделывает туши, и к обрыву, куда ходят с нелюбимым всеми ведром, а также ступени к хижине — всё до краёв занесло тяжёлым снегом. С последствиями снежной бури, тем не менее, все справились; значит, позитивно возвещает Трэвис, здесь и подавно не будет проблем. Распинав для Нат подобие тропинки для выхода в лес, Лотти и Трэвис отпускают её в путь-дорогу и не дожидаются, пока поднимутся остальные, чтобы кинуть жребий на повседневные заботы. К тому же, Акила каким-то образом проиграла Мари в игру пару дней назад и унаследовала себе очередь убирать наваливший за ночь снег. Она всегда так сладко спит, и сегодняшнее утро не исключение… — Ладно уж, — сжалившись, Шарлотта мысленно засучивает рукава. — Пошли… Трэвис тщательно прожёвывает невыраженное удивление: как она спозаранку готова переделать все дела, не предпочитая, как это обычно происходит, духовные вопросы мирским заботам. Полуразваленная лопата без обсуждений достаётся ей, он же чинно копошится с чем-то смутно напоминающим большую сковородку. — Мне стоит простить её? — Трэвис хмурится и спокойно пялится в снег. Оказывается, Лотти неплохо управляется с лопатой. Она теряется в однотипных действиях и не сразу соображает, что участвует в разговоре. — Твоё прощение исходит от сердца? — Нет. — Тогда не стоит, — честно отвечает Лотти. Теперь Трэвис не удивляется. — Хуже ненависти только фальшивое прощение. Нужно, чтобы от сердца. Он с досадой плюхается в кучу неубранного снега, чем её забавляет. — А если так никогда не будет? — Я не думаю, что «никогда», — мирно парирует она, отставив лопату в сторону. — Я уже говорила тебе: если мы хотим выжить здесь, то нужно держаться вместе, насколько мы это можем. Вот и всё. Но ты через многое прошёл в лесах, Трэвис. Я не хочу указывать тебе, что делать с этой обидой. С этой… скорбью. Он долго смотрит на неё, думая с ответом. Снежинки медленно падают с неба; мороз окружает их, куда ни глянь, и совсем от него не спрятаться. Лотти делает пару шагов навстречу и протягивает руку, чтобы помочь встать. Прежде чем он успевает что-либо сказать, из хижины раздаётся глухая, высокой ноты вибрация, капризная и тянущаяся: мальчишка вновь расплакался, голодным рёвом разбудив большинство девочек. Трэвис незамедлительно принимает поданную руку и резво встаёт, слегка переборщив с силой своей хватки. Покачнувшись, Лотти выпрямляется и смотрит ему вслед. Он на секунду оборачивается: — Игрушка с ним? — Конечно. Она всегда с ним. — Не пойдёшь? — Лотти мотает головой: — Позови, если станет совсем туго. Трэвис тут же исчезает за дверью, как за зубами прожорливого монстра. Лотти со вздохом берётся за лопату, ранее воткнутую в липкую кучу снега, и, снова принявшись за работу, ловит вопросительные взгляды пары девчонок, наблюдающих за ней из покрытого инеем окна. Лотти улыбается им с колеблющейся теплотой: ну, Иисус ведь по жизни был плотником, так ведь? И это было в какой-то степени даже важнее, чем то, кем он прославился дальше. Кем ему суждено было стать. Лотти крепче держится за лопату и продолжает, не видя никого вокруг, нахально пропуская мимо ушей даже нашёптывания самой Глуши. Её дыхание замедляется, а тело обретает хрупкий покой. Есть немалое утешение в примитивном физическом труде, от которого её ограждали служанки и няньки, не понимавшие, вести себя строго или баловать ребёнка, чьи родители давали на лапу кругленькую сумму. Пустые, тускло освещённые или полностью залитые тьмой коридоры. Длинный обеденный стол, за которым никого больше нет. За которым раньше бывал бедный Чарли. Лотти не поднимает глаз и потому внутренне чертыхается, когда снег хрустит под чьим-то весом. — Хэй, — Ван делает предупредительный шаг навстречу. В её руках помятая металлическая кружка, от которой вверх поднимается пар. Выпрямившись, Лотти замечает это с гораздо более искренней улыбкой: — Хэй. — Я думала, сегодня очередь Акилы. — Так и есть. Просто надо было чем-то себя занять. Побыть одной. — О. Мне уйти? Пальцы Ван краснеют под высоким градусом кипячёной воды. Пальцы же Лотти будто примёрзли к деревянной части лопаты, пока та ушла в себя. — Нет, тебе можно, — Лотти протягивает руки и благодарно принимает кружку, выдыхая от внезапного тепла. — Как он? Всё ещё плачет? — Не в данную минуту. Мари пошарилась и нашла пару мешков сахара, которые мы пропустили. Мы думаем, они провалились в трещину между половицами, — Палмер забывчиво оборачивается к опустевшим окнам. — Да, в общем, она смешала сахар с водой и дала ему. Это его подуспокоило. — Этой идеи не хватит надолго, — Мэттьюс неосознанно стискивает кружку. Ван кивает в направлении предмета: — Ну, её хватает пока. — Наверное, — Лотти осторожно отпивает горячую сахарную воду. Ван молча наблюдает. — И я за это благодарна. — А Трэв ничего так последнее время… с ребёнком, — она говорит это непринуждённо, но Лотти не обманешь. — Ты удивлена. — Бля, конечно удивлена, — с шутливым жаром подтверждает Ван, словно они переговариваются в раздевалке, шумно и заслуженно сплетничая после игры. — Хоть одного пацана его возраста назови, которому не похер на детей. — Так и скажи. Ты к нему оттаиваешь. — Так и говорю: он не такой бесполезный, как я думала. Это, пожалуй, высший комплимент, которого Трэвис когда-либо дождётся от неё. Лотти радостно и мудро бросает тему, а Ван, когда они вместе присаживаются отдохнуть на скамью около незажжённого огня, вместо оной поднимает новую: — Всё ещё не могу поверить, что он жив… Лотти неторопливо пьёт из кружки, наслаждаясь теплом, разливающимся по горлу. — Я молилась об этом, — шепчет она. — Я тоже. Их взгляды встречаются. Теперь ей невозможно трудно всё проглотить. Лотти закрывает одну половину лица ладонью; внимая непонятной тревоге, Ван полностью поворачивается к ней и смотрит на её тихие слёзы. — Я не знаю… как. Что делать. Он должен жить, Ван… — её голос разбивается об твердыню Глуши и рассыпается у её ног на тысячи осколков. Она не понимает. Она ничего не понимает, но вместе с тем её проклятье — всё слышать. Служить и безысходно выслуживаться. Молиться, что её интерпретации верны, и вести всю группу куда-то на зов, хоть куда-нибудь вообще, лишь бы не стоять на месте. — И он будет жить, — Ван разламывает завесу между ними и кладёт руку Лотти на плечо. — Я верю в это, — она хватает свой амулет из костей, спасший тогда жизнь им всем. — Я верю в тебя, потому что я знаю тебя. Слова звучат правдой и оттого ранят сильнее. Но как найти силы эту веру поддерживать? Никакого ответа, конечно же, нет. Лотти молча утирает одинокую слезу с той половины лица, что была закрыта, и одаривает Ван разбитой улыбкой, сверкая покрасневшими глазами. Ван проглатывает язык. — Время для молений, — объявляет Мэттьюс, одним движением собравшись воедино. — Позови ребят, будь добра. И проход как раз расчищен… Палмер пару секунд остаётся на месте и многозначительно не убирает руку. — Хорошо, — кивает она кротко. — Позову. Ненадолго оставшись в одиночестве, Лотти принимается медленными глотками допивать принесённую ей воду.

***

Аккуратно припарковав машину, Лотти заглушает мотор и вытаскивает ключ, чтобы положить в сумку. Только она хочет выйти на улицу, как с задних кресел доносится мельтешение, которое вытрясло бы дух из любого адекватного человека, путешествующего в одиночку. Она не дрогнет. Она не оборачивается. — Ты правда хочешь зайти? — Как я и сказала Тай, — Лотти делает полуоборот, но смотрит на переднее пассажирское сиденье. Пустует. — Ах, да. «Навестить друга», — устроившийся сзади собеседник снисходительно цокает. — Лотти, когда ты уже запомнишь? Лучшее, что ты можешь сделать для своих друзей, это забыть об их существовании. — Может, это правда, — не отрицает она. — Но я прислушаюсь, пожалуй, в другой раз. При всём уважении. И Лотти оставляет человека в салоне, а сама выходит и, хлопнув дверью, блокирует автомобиль. На входе Хави встречает её, как встретил бы потерянную родственницу, наконец-то вернувшуюся домой. Он крепко обнимает её; из-за разницы в росте склоняет на свою сторону, и она обнимает в ответ, слегка нагнувшись и зажмурившись в божественном удовольствии. Отпустив все тревоги, грозящие нагнать и утащить за ноги в страшную лесную чащу. Здесь им не место. — Мне жаль, что я нечасто тебя вижу, — говорит Лотти в извинительном тоне, когда они устраиваются за небольшим четырёхместным столом напротив друг друга. От этого «жаль» правдиво процентов сорок-пятьдесят: как бы Хави этот факт ни оспаривал, выжившие «Шершни» служат болезненным напоминанием о прошедшем. Он двинулся дальше, и она попыталась двинуться дальше. Причём его попытки кажутся успешными: на пальце красуется обручальное кольцо. Лотти замечает это, а Хави замечает, что она заметила, и довольно улыбается ей, не нуждаясь в словах. — Кто счастливица? — Такую тему нельзя обсуждать без напитков, — Хави вприпрыжку встаёт со стула; чернеющие кудри, выбивающиеся из собранного на затылке пучка, подпрыгивают с ним. Если правильно помнит, ему уже тридцать два… и несмотря на совсем незначительную, пятилетнюю, разницу в возрасте Лотти игнорирует и проявляющиеся иной раз морщины, и недельную щетину, подчёркивающую линию подбородка. Как он был в категории «младшенького», так в её сердце и остался. Когда вино разлито по бокалам, Хави принимается рассказывать о девушке, которая недавно стала ему женой. Лотти лениво попивает и старается воображаемым сачком поймать каждое сказанное слово, чтобы отвлечь глаза, ищущие среди примагниченных к холодильнику фотографий те, что датируются периодом «до». — Сегодня Надия у подруг, — объясняет Мартинез, предупреждая повисший в воздухе вопрос. — Я всегда прошу уединения в этот день. Кстати, так я и понял, что она «та самая», — Лотти издаёт заинтересованный звук: — Мм? — Много можно понять о человеке по реакции на нашу годовщину. Она как раз входит в небольшой список тех людей, кто уважает мою просьбу и не бросается оскорбляться. — Боже, извини, что я без предупреждения… — силясь утопить совесть на дне бокала, Лотти с тонкой саркастической улыбкой на губах делает глоток вина. — Нет, брось, — Хави тянется к её руке и без колебаний сжимает. Лотти отвечает тем же, игнорируя присущий дискомфорт прикосновений. — Ты не считаешься. Никто из вас не считается. Но физически ты здесь, поэтому я ужасный хозяин. Ты ведь голодна? — Это я ужасная гостья, не предупредившая тебя. Была бы у тебя возможность подготовиться… — Тебя не было бы видно из-под съедобной горы. Они решают на доставке. Хави со смешком обещает, что их заказ не заставит долгождать, потому что в приложении оставил примечание о годовщине. Лотти оценивает чёрный юмор, салютуя опустевшим бокалом. — Надия знает? — она спрашивает слишком нейтрально и смотрит сверхувниз, наливая им обоим. — Она знает всё, что можно знать обычному человеку, — собранно отвечает Хави,наблюдая за тем, как Лотти садится обратно. Она хмыкает: — То есть ничего. — Она никогда не спрашивала. Ни разу. — Как удобно. Извини, — тут же виновато вздыхает Мэттьюс. — Дело не в удобстве, а в доверии. Ты же понимаешь. — То ли дело Джо Ли… — когда звучит это имя, улыбка сама по себе заползает на всё его лицо. — Он достаёт тебя? — вопрос звучит без должного сострадания, и Лотти его в этом не винит. — «Достаёт» тут не подходит, да и нет уже. Но было время… — Я бы сказал «представляю», но я не представляю, — Лотти смеётся. Вино начинает действовать, согревать изнутри, так что она отставляет бокал и охотно принимается расспрашивать Хави обо всём, что может за раз упомнить; обо всём, что могло за эти долгие годы произойти и измениться. Он отвечает ей тем же, заостряя внимание на предсказуемой теме. — Вот это да! Так ему уже двадцать? — Будет в декабре, — кивает Лотти. Незаметно для самих себя в ходе разговора они перемещаются в гостиную. Вино, полегчавшая бутылка которого оказалась в её руках, путешествует с ними. — Что он знает? — Хави расслабленно откидывается на мятом, но будто бы раздутом диване. — Всё, что можно знать обычному человеку, — Лотти медленно оглядывает его: «Только попробуй кинуть издёвку». На губах застывает зубастая ухмылка, сковырявшая тут же под сердцем своей неуместной похожестью. Он действительно брат Трэвиса. Действительно «Мартинез-младший». — То есть… ничего, — копирует её Хави и кивает, не подозревая обо всём, что её гложет. — До сих пор. Ты так и не объяснила мне: как это возможно? — История для другого раза. Но и рассказывать, по сути, нечего. — Ну да! — смеётся он; поворачивается на звук дверного звонка. — Смотри, как раз еда подъехала. Какие могут быть отговорки? — Против еды их действительно нет, — весело бросает Лотти ему вслед, а сама опускает голову в немом поражении. Зачем она пришла сюда? Наказать себя? Нет, нет. Нельзя забывать ушедшее, и единственный способ всё сохранить — это вместе помнить и вместе вспоминать. Хави задерживается. Оплата не должна столько занимать. Лотти поднимается, чтобы присоединиться к нему. Чтобы остановиться в проходе и увидеть, как её личное, её личное жестокое наказание, за минувшие годы постаревшее на полвека, неуклюже приобнимает Мартинеза и проходит мимо. Останавливается тоже, будто спотыкается обо что-то — об саму Лотти, об её существование и её громоздкий силуэт, всегда некстати и ни к чему. — Какого хера ты тут делаешь? — с порога грубит Натали. Стоящий рядом Хави складывает руки на груди; его улыбка тускнеет, уходит по кривой и покрывается налётом лёгкой меланхолии. Он разделяет взгляд солидарности с Лотти. — Где мне ещё быть? — отзывается она, нацепив вежливую, натёртую до блеска улыбку. — Ван на вечеринке в любом случае нет. Без неё мне там нечего делать. — Небось бесишься, что собачка стряхнула с себя твой ошейничек? — Ей бы не понравилось, в каком контексте ты упоминаешь её. — Да ну, — Нат не торопясь шагает вперёд и на ходу снимает с себя кожанку, похожую на ту, что сняла Лотти, только более потрёпанную. Взору открываются голые руки с дорожками обколотых синюшных вен. Остриженные под каре волосы натурального тёмного цвета. Смазанная подводка, оставшаяся у глаз грязными кругами. Рок-звезда после буйного концерта. — Это ведь не чтобы оскорбить её, а чтобы оскорбить тебя. Разные вещи, Лотти. — Ты женщина многих талантов. Можешь делать две вещи сразу. Хави неловко прочищает горло: — Не стой в дверях, Нат, — он гостеприимно указывает в направлении гостиной. — Будь как дома. Скоро должны привезти еду. У нас тут вино… схожу тебе за бокалом, — скомканно бросает он, без слов умоляя Лотти сделать так, чтобы они вдвоём не перегрызли друг другу глотки в его отсутствие. — Сходи, конечно, для приличия, но я после рехаба, — этого Мартинез уже не слышит, но и не должен был. — После рехаба? От тебя несёт спиртом, Нат, — Лотти подходит ближе, чтобы не пришлось понапрасну кричать на ту, до которой просто так не докричишься. — У меня есть опыт общения с зависимыми. Под чем бы ты ни была, понадейся, что оно выветрится быстро. Хави не заслуживает видеть тебя на пике помешательства. — Как была святой, так и осталась, — хрипит Скаторччио этим своим пленяющим, прокуренным голосом. В открытую унижает, но в унижении нет искусности, к которой привыкла сама Лотти; лишь дикие попытки унизить подобием правды. — А ведь двадцать лет минуло… — Уверяю тебя, Натали, — Лотти выдирает кожаную куртку из её рук и, ослепив карикатурной гримасой, выражающей радость, вешает в прихожей рядом со своей, — материнство не оставляет никакого места для святости. Постарайся вести себя нормально. — Материнство? — неверующе вторит Натали. — То есть он… У тебя что, совсем башки нет? — Это не твоё дело, — жёстко заминает Мэттьюс, замечая в Нат секундное удивление. — А теперь побудь хорошей гостьей. — Сука, лучше бы я свернула тебе шею… — Натали злобно смеётся. — Лучше бы, — ровно соглашается Лотти, заперев эмоции на ключ. Вечер обещает быть долгим.

***

Моления в очередной раз проходят успешно. Мисти снова остаётся в стороне, и Лотти временно мирится с этим, уважая её потребность в уединении. Бегло переговорив о состоянии Шоны и рассудив, что она верно идёт на поправку, они разделяются: Лотти и Ван одни остаются в кругу, а Мисти идёт проверить тренера Бена. Застыв на месте, Лотти долго смотрит ей вслед, пока Ван не вторгается в её мысли: — Ты в порядке, Лот? — Да, — с опозданием отвечает Мэттьюс. Лениво начинает идти снег. Ван предусмотрительно решает не наседать и уйти, чтобы проведать Тай, однако среди деревьев показывается предельно знакомый силуэт, неуклюже сбивающий с низких веток снежные хлопья: — Йоу, Нат! Ты сегодня рано, — Палмер приветственно машет, пока измученная Натали ковыляет в их направлении. — Чувак, выглядишь дерьмово. Скажи такое кто другой — в одночасье потерял бы зубы. Нат устало смеётся: — Ты тоже не на пять звёзд. — Ну да, потому что я на шесть, — Нат против воли смеётся сильнее и шатается под весом ружья, сдвинувшего баланс в свою сторону. Лотти заполняет тихая благодарность к не подозревающей об этом Ван; последняя ожидающе протягивает руки: — Давай сюда пушку. Я отнесу. Натали с любопытной опаской передаёт орудие ей и следит за тем, как именно Ван его принимает и уносит в хижину, скрываясь из виду. — Ван права, ты рано, — говорит Лотти и в пригласительном жесте хлопает по месту рядом с собой. Натали грузно плюхается без лишних упрашиваний. — Я просто охуенно устала… ничего вокруг, только снежные кучи, — она потирает слезящиеся от сонливости глаза и, резко выдохнув, нехотя уточняет: — Он, эм, опять плакал? — Да, но успокоился, когда дали воды с сахаром. Мари нашла по углам. — Ага, это ведь пиздец как поможет… — саркастично бухтит Скаторччио. Лотти нечего противопоставить, не о чем здесь поспорить. Они с замиранием сердца ждут тот момент, когда запасы иссякнут, и он неумолимо приближается, не давая ни секунды покоя и грозясь куполом накрыть их всех. Изолируя всю группу от последних крох вменяемости и критического мышления. Шона уже еле-еле продуцирует грудное молоко, и, если так продолжится… — Должен быть другой способ… — вдумчиво бормочет Лотти, держа у сердца железобетонную веру Ван. — Внатуре? — ляпает Нат, не скрывая злой насмешки. — Только дичи нихрена, Лот. У тебя есть другие идеи? Мэттьюс молчит и взглядом очерчивает дорожку, по которой дежурные обычно идут очищать ведро с отходами. — Нат, а ты не помнишь, сегодня очередь Мисти? С ведром? Натали озадаченно смотрит туда же и пожимает плечами: — Вроде. А что? — Хочу ей помочь. — Ты когда домохозяйкой стала? — Примерно никогда, — Лотти примирительно улыбается. — Пошли, сделаем тебе тёплую ванну. Зайдя вместе внутрь, они обнаруживают, что Ван и Мари заранее подогрели для этих целей воду.

***

Через час-другой чрезвычайно колкой атмосферы, будто Лотти вернулась в отчий дом, Натали чудом протрезвела, но ненамного. По пришествии отходняка удалившись в уборную и сумев не упасть по дороге, сейчас она издаёт прекраснейшие звуки жизни — рвотные позывы, смешанные с сухим кашлем, глухо доносящиеся до двоих, сидящих на кухне. Хави укрывает глаза ладонью и растерянно улыбается; придя в себя, обращается к Лотти, ненавязчиво убирающейся после их небольшого застолья: — Я могу её приютить на пару ночей, Лот. В этом ничего такого нет. — Это будет неправильно, — отнекивается она, закинув полотенце для посуды на плечо, будто расхаживает у себя дома. — Я сама с ней разберусь. Хави не спорит. Он помогает ей дотащить шатающуюся Нат до машины и посадить на заднее сиденье. Не успевает отстраниться — Натали хватается за рукав его фланелевой чёрно-красной рубашки и вынуждает остановиться. Взгляд у неё мутный, безошибочно пьяный и глубокий, и смотрит она не совсем на него, а перед собой. Когда тянет руки к его лицу, Хави с этим смиряется и пережидает момент аффекта. Стоящая в стороне Лотти подавляет в себе кровавый, истошный крик, сжимаясь до размеров атома. — Трэвис…? Это правда ты? Он кивает ей: — Всё нормально, Нат. Всё хорошо. Лотти облокачивается об машину, выискивая, куда бы сбагрить своё бремя. Приняв слова Хави за чистую монету, Натали стихает и, когда он закрывает за ней дверь авто, быстро проваливается в сон. Выпрямившись, Мартинез видит преспокойный профиль Лотти: закрытые глаза и скрещенные на груди руки, как если бы она медитировала, успешно поймав дзен. Он присоединяется к ней, встаёт справа от неё и измождённо накреняется назад. — Ты тоже его видишь? — Мэттьюс вздрагивает и поворачивается к Хави, а его взгляд направлен прямо. Она не находит слов, она проглатывает язык и кусает губы, когда горячие слёзы туманной завесой собираются в глазах. — Я тебя не виню, — улыбчиво продолжает он, так легко отвергая праведную обиду. — Даже я его вижу, когда смотрю в зеркало. Блять… я скучаю по нему, Лотти… — Хави спешно вытирает почерневшие глаза рукавом. Зрачки его походят на смачные кляксы. Лотти поворачивает голову в противоположную сторону и только тогда позволяет слезам пролиться. — Прости меня… Хави, — произносит она шатко. — Даже не смей, — тут же реагирует он, переходя на всхлип. — Ты героиня, ты и Нат обе. — Мне плевать, что там пишут в газетах, — пренебрежительно роняет Лотти. — А если это мои слова? Этого она не ожидала. Лотти ищет его глаза своими, чтобы убедиться, что он в своём уме, и ещё раз трезво взглянуть на того, чья щедрость вне её понимания. Пару секунд она думает над словами и, найдя нужные, притягивает к себе: — Что ж, а ты мой герой, — Хави с радостью сталкивается в крепком объятии, утыкаясь носом ей в плечо. — Мальчики Мартинез — самые храбрые, кого мне доводилось знать… — шепчет она надломившимся голосом; Хави обхватывает её сильнее, боясь иначе упасть и никогда не подняться. — Ты помог мне остаться в своём уме, Хави. Я никогда тебе за это не отплачу. — И не надо… я рад, что вышло именно так. «Ты не можешь всерьёз подобное говорить». «Как это возможно? Ты врёшь мне?» Вопреки назойливым мыслям Лотти бережно отстраняет Хави от себя и, наклонившись, целует его в лоб — в этот поцелуй вкладывает всё то, чего не облечь в слова; каждую слезинку, каждую упавшую тогда снежинку и все до единой капли крови. Вкладывает любовь всех, кто не сумел вернуться, а ненависть их оставляет себе. Они остаются так, и доподлинно неизвестно, сколько времени проводят в этом положении. Заморозить момент, поставить на паузу и в нём замуроваться. Когда Лотти всё же садится на водительское место, Хави нагибается и руками опирается на дверь авто. На нём яркая прощальная улыбка. Сущий мальчик. — Береги себя, ладно? — Хорошего тебе медового месяца, Хави, — кивнув, отвечает ему в тон Лотти и поворачивает ключ зажигания. Хави пружинисто отпрыгивает и машет ей вслед. Переднее пассажирское сиденье оказывается занятым. Она бросает туда взгляд, но не смеет задержаться, возвращаясь к пустеющей дороге впереди. — Сзади ехать-таки не захотелось? — грустно усмехается Лотти, через зеркало заднего вида усмотрев очертания похрапывающей Натали. Установленные вдоль дороги фонари беспрестанно моргают, погружая в полубредовое, полупьяное состояние человека, который застрял против воли на долбанутом и шумном рейве. — Я думала, с Нат будет лучше, чем со мной. Пассажир не отвечает. То ли жестокое издевательство, то ли меланхолия бурлит в этом молчании. Подъехав к мотелю на окраине Уискайока, Лотти, заручившаяся помощью женщины на ресепшене, дотаскивает Натали до оплаченной комнаты с одним спальным местом и креслом в уголке. Женщина эта не задаёт лишних вопросов и не подаёт виду о том, что узнаёт два лица, застуканные в компрометирующем положении. Пара купюр сверху, стоит полагать, возымеет хорошее влияние на кого угодно. Выйдя на улицу, Лотти тут же подносит телефон к уху: — Тай. — Лотти? — лёгким выкриком звучит на том конце; голос Таиссы смешивается с бушующей музыкой. — Когда я успела дать тебе свой номер? — Нат была у Хави, — информирует её Лотти. «Никогда, я позаимствовала у Нат, которая не блокирует телефон паролем». — Моя догадка: она дорвалась до закладки с помощью местных связей. Потом пришла к нему. — Ёб вашу мать, — выдыхает Тай и стремительно шагает, как подсказывает цокот каблуков, туда, где звук музыки спадает в своей интенсивности. — Дешёвый кокаин — это кошмар, особенно в её привычных дозах. Ей повезло, что не заглотнула свой язык. — Еле как. Я пристроила её в мотеле на ночь, если интересно. Показалось несправедливым оставить Хави с ней именно сегодня. — Бля. Какой именно? Я покрою расходы. — Оставь при себе, — отказывается Лотти. — Не у тебя одной долг перед ней. Путаное молчание не длится долго: — Какой может быть долг перед ней у тебя? — Я думаю, ты была права. Мне нужно послушаться собственного совета. — Бога ради, Мэттьюс! — раздражённо стонет Таисса, молодея ровно на двадцать лет, заставляя и Лотти помолодеть вместе с ней. — Я же несерьёзно! — Ты хорошо врёшь только когда примеряешь своё политическое амплуа, Тай, — Тёрнер удивлённо смеётся: — Ты смотришь за моей кампанией? — Одним глазком. Не говори Мисти. — Что ты смотришь за моей кампанией? — Про Нат, — терпеливо поясняет Мэттьюс. — У неё же будет сдвиг. Можешь сказать завтра днём, к тому времени Нат отлежится и меня уже не будет. Тогда пусть хоть штурмом мотель берёт. — Что ж, в этом мы солидарны… — на мгновение Тай стихает, словно задумывается о чём-то. — Как она? — Как я и сказала… — Я про Ван, — перебивает Таисса, и Лотти теряется. — Она… в порядке, — осторожничает, щурясь. — В порядке? — недоверчиво вторит Тёрнер. — Это всё, что ты скажешь? — Если бы Ван хотела поделиться бо́льшим, она бы сделала это лично. Я лишь уважаю её границы. — Не будь мудачкой, Лот. — Иногда у меня нет выбора, — по-доброму улыбается Мэттьюс, и что-то в её голосе заставляет Таиссу опомниться. — Слушай… — в горле першит, как будто выдирает слова из глотки. — Ты будь в порядке, хорошо? — Конечно. А к тебе я бы хотела однажды обратиться с титулом «сенатор». Тай довольно хмыкает — скорее всего, гордо улыбается в предвкушении победы. На этой ноте они прощаются. Рука Лотти, в которой сжат телефон, обессиленно падает и врезается ей в бок. Вокруг тьма, рассекаемая неоновой вывеской с тривиальным названием мотеля; вокруг поющие сверчки, дикая трава и ржавые машины. Обратно пока нельзя: и глаза хозяйки там, от которых надо уворачиваться, и спящая Натали, которую лучше случайно не будить. Городское кладбище должно быть в минутах пятнадцати неспешного шага. Она не принимает решение как таковое — ноги сами несут её туда, куда дороги не забудешь. Она торопится. Зачем-то она торопится и, запыхавшись, спотыкается на пути. За ней верно и грациозно следует смеющаяся, морозная тень. Ни души. Его могилу она находит по мышечной памяти в мягком, синеватом полумраке. Прочие — допустим, та, что в трёх рядах после — успели зарасти сорняками и желтоватой травой. Не его. Лотти подходит к могильному камню и проводит по нему трясущейся рукой, нечувствительной к трупному холоду: — Ты любим… — шепчет она тихонько, будто Трэвис всего лишь уснул где-то рядом. — Это уже что-то. Нет. Это, наверное, всё. Не заботясь о чистоплотности, Лотти садится на траву перед могилой и подбирает ноги к себе. Сзади раздаются неровные шаги, будто кто-то хромает. — А меня? — страшно улыбается человек, присаживаясь рядом с ней и обсыпая всё вокруг мелким снегом, будто пропущенным через блендер. Лотти отодвигается, чтобы на неё не попало. — Меня почему не навестишь? — Нет смысла навещать того, кто ходит за мной попятам, — отвечает она, поворачиваясь к нему лицом. — Разве не так, тренер? — он озорно пожимает плечами, и выглядит он не старше тридцати. В той же самой одежде, как и тогда: потрёпанные остатки именной формы «Шершней» и импровизированные утеплители, прячущиеся под тренерской кофтой. И с тем же самым осунувшимся лицом, лишённым всякой надежды, разве что гладко выбритый. Круги под глазами питаются окружающей тьмой. — Мы так давно не виделись, а вы и не изменились. — Ты тоже, — замечает тренер. — Очень смешно. Но это не шутка. Лотти прячет лицо в ладонях и всхлипывает. — Ты хочешь курить. Тебе помочь? — сквозь расщелины между пальцами она видит вспыхнувший сбоку огонёк. — У меня нет сигарет. — Не обманывайся. Есть. Тебе помочь? — Не надо мне помогать, — выдыхает Лотти; изо рта выходит пар, как должен идти зимой. — Мне ещё рано. — Тебе помочь? — повторяет Бен, словно издевается. Словно умеет издеваться. Лотти убирает руки с лица и снова поворачивается к нему, но на его месте находит семнадцатилетнего Трэвиса. И не на кладбище они вовсе, а в спальне той самой хижины. — Лотти! — шёпотом пытается докричаться Нат, предельно осторожно отворив дверь. — Тренеру Бену нужна помощь! Лотти перекладывает спящего мальчишку в руки Трэвису и бесшумно покидает комнату. Натали ей что-то тараторит, и она разбирает это не сразу. Мисти стоит в противоположной стороне от тренера и только смотрит внимательными глазами, будто совиными. Сидящий на полу Хави лишь изредка посматривает; ввиду немоты всё его лицо горит одной концентрированной эмоцией — беспокойством. — Он до сих пор чувствует свою ногу, — говорит Натали так, словно продолжает рассказ, начало которого Лотти полностью упустила. — Он хочет, чтобы я дотронулась до той части, которую он якобы чувствует, но его это пугает, пусть и сам об этом просит. — Хорошо, — отвечает Мэттьюс, вставая на колени рядом с ним; из-за её мнимого спокойствия Нат мгновенно наполняется уверенностью. — Тренер, вы согласны с моим присутствием? — Хуже уж точно не будет, — скрипуче смеётся тот смехом умирающего. Лотти моргает. Не она сидит напротив тренера Бена, а он сидит справа от неё. Ей тридцать семь. Они на кладбище. Рядом нет Трэвиса, нет Хави и нет Натали, равно как и Мисти. — Поторопился я тогда с суждением… — продолжает смеяться тренер точь-в-точь тем же образом. Лотти поддакивает, умильно улыбается невзирая на боль тысячи тонких спиц, вбитых ей в спину. — Ты мне скажи… — берётся сказать он, задумавшись. — Что я просил, ты сделала? — Скорее да, чем нет, — отвечает она, протяжно хмыкнув. — Джо Ли двадцать в этом году. Он первогодка в университете. Кризисов по здоровью не было давно. Я ответила на ваш вопрос? — Не совсем. Лотти умолкает, мгновенно опустошённая услышанным. Все соки выжаты, выкачана вся кровь. Она нашаривает в кармане кожанки оторванную половину сигареты и принимается крутить её меж пальцев. Тренер чиркает длинными спичками об мятый коробок, и огонёк вновь освещает пространство. Тёплый свет падает на её лицо и отражается в тёмном мраморе могильного камня. Полные имя и фамилия Трэвиса рядом с несправедливыми годами жизни словно сверкают, привлекая её внимание. — Он знал, что ты его любила, — говорит тренер, нехарактерно проявляя доброту. Программа дала сбой, и ей на слово не пристало верить. — Это уже что-то. Лотти поднимает глаза к ночному небу и даёт горячим слезам пролиться на платье. Огонёк медленно угасает.

***

Когда она просыпается, настенные часы объявляют восемь утра. Сон в жёстком, помотанном жизнью кресле грязно-голубого цвета ощутимо сказывается на качестве отдыха. Провалилась и, не успев поспать, вынырнула обратно. Спина болит глубокой болью, которая пройдёт только к вечеру. Натали в это время невинно храпит в своей кровати; её конечности перепутаны в простынях, а лицо более мятое, чем постельное бельё. Слегка опухшее и пятнистое из-за потёкшей вчера туши. Лучи солнца пронзают тонюсенькую занавеску и, освещая подвешенную в воздухе пыль, греют руку, торчащую из-под одеяла. Лотти чуть ли не на цыпочках подходит к кровати. Возвышаясь над Нат, таращится на эту руку, будто в ней есть что-то глубинное, будто это экспонат, а весь спящий силуэт — умный перформанс. Собственная ладонь дёргается, как при судороге, и Лотти хватает её своей рукой, удерживая на месте. Натали дышит спокойно и размеренно, как любой спящий с нетронутой совестью. Сладко причмокивает ртом, ворочая голову по подушке и пачкая ткань слезающим макияжем. Ей хватило уже вчерашних слёз. Она идёт в ванную, чтобы привести себя в порядок и распутать клубки волос. Примерно через полчаса на всю комнату раздаётся хриплый выкрик: — Блять! — и следом Лотти различает рингтон своего смартфона, что побуждает её выйти и посмотреть, кто звонит. Удивлённому оханью сонной Натали, забывшей, что она не одна, Лотти не придаёт никакого значения, вчитываясь в имя контакта. — Пиздец, я будто от взрыва проснулась… — На прикроватной тумбочке вода, — говорит Мэттьюс, с тяжёлым сердцем ставя на беззвучный. — Выпей или облейся, как хочешь. Старательно вытирая слипшийся глаз, Нат хватает пластиковую бутылку и рассматривает её с нелепой претензией. Лотти же пишет короткое смс-сообщение: «Извини, e tama. Я перезвоню позже. А лучше вообще ложись спать» — потому что он будет звонить в такую относительную рань только если не смог поймать ночной сон. Ей тут же приходит лаконичный ответ — два смайлика, которые вместе вздыхают и закатывают глаза, и светлокожий палец вверх. — Как спалось? — вежливо спрашивает Лотти, отложив телефон. Проследив это движение, Нат сужает глаза в подозрении. — Ты не ответила, — слова разбиваются об молчание, и она добавляет: — Я видела, кто звонил. — И это не твоё дело. — Мне угадать, как его зовут? — вредничает Нат, прижав бутылку к рассечённому морщинами лбу. Специально идёт наперекор. — Это будет не угадывание. Ты знаешь, как. Ты первая узнала, — Лотти наконец-то одаривает её взглядом тусклым и тяжёлым, как камень, который привязал бы к себе утопленник. — Первее всех. — Ой-ой. Ван бы покраснела от ревности. — Она не такой человек. — Как раз такой, — беспечно парирует Нат. Лотти присаживается на то неудобное кресло, расположенное чуть далее прикроватной тумбы, и аккуратно кладёт ногу на ногу. — Я вот думаю, — она откидывается назад и сцепляет руки в замок, — мне сдать тебя насильно на госпитализацию? Радикально, но, если бы не я, Хави пришлось бы тебя терпеть вчера. Без учёта всего остального, через что он проходит каждую годовщину. — Нахер иди со своим ёбаным морализаторством, — Натали яростно хрустит бутылкой, делая смачный глоток. — Тебе повезло, что я лицо твоё не размесила. — Ожидаемо, — холодно улыбается Лотти. — Ничего не помнишь, наверное? Но это и к лучшему. — Как он? — спрашивает Скаторччио, участвуя в каком-то разговоре из параллельного мира. Поглядывает на оставленный в одиночестве телефон Лотти. Последняя на самую малость смягчается и понимающе кивает. — С ним всё хорошо, Нат, — отвечает она без боя. По-человечески и с теплотой. Издав звук, выражающий пьяное удовлетворение, Нат выпутывается из одеяла и, пошатываясь, ковыляет до ванной комнаты. Лотти молча провожает её взглядом и сухо сглатывает, когда она скрывается за облезлой дверью. Руки ноют тупой и старой болью, после стольких лет ставшей фоновой. Слышно, как мелко и часто накрапывает душ, следом за ним кран раковины. Ударившись обо что-то и сочно ругнувшись, Нат спиной врезается в дверь, чтобы открыть её. Где-то в глубине Лотти позволяет себе рассмеяться, но её лицо не меняется, всё ещё выражая морозную участливость. Нат как могла посвежела, избавившись от остатков макияжа, поутру походивших на жидкий пепел. Поняв, что Шарлотта не сдвинулась с места за прошедшие пятнадцать минут, Натали ставит руки в боки и задаёт ей немой вопрос — скорее, оставляет в воздухе истеричный ор, который пока сдерживает. — Я заведую оздоровительным центром неподалёку от Нью-Йорка, — говорит Лотти, глядя на неё снизу вверх. — Оздоровительным? — Нат опускается рядом с кроватью и нашаривает в валяющейся куртке сигареты вместе с зажигалкой. Когда поднимается обратно, то уже с зажжённой сигаретой меж желтоватых зубов. — Ебать-копать, и кого ты там оздоравливаешь? — Ты на грани, Нат. Я вижу это. Тебе я буду рада, — Скаторччио невесело ржёт и выдёргивает сигарету изо рта: — Я через четыре рехаба перепрыгнула за последние два года. Считаешь, что ты сможешь сделать то, чего они не смогли? — Я так считаю, — без колебаний отвечает Лот. — Ты наверняка не могла ничего рассказать своим терапевтам. Не могла начистоту сказать о том, что беспокоит. — Ой бля, будто мы все такие разговорчивые… — Дело не всегда в разговорах. Иногда достаточно знать. Когда я смотрю на тебя, я вижу тебя, а не фикцию. Протестуй или не протестуй, мы знаем друг друга лучше, чем кто-либо ещё. — «Мы», — цепляется Нат, поймав её глаза своими. — «Шершни», — с готовностью поясняет Лотти. — Разве это не делает всю разницу? — Умно очень, только ты забываешь важный аспект: я на дух тебя не переношу. — Тогда почему я всё ещё здесь? — Уже не здесь, — Натали резко разворачивается полубоком и дымящей сигаретой указывает на входную дверь. — Проваливай. — Нат… — закрыв глаза, Лотти склоняет голову вбок. — Оглохла? Она подбирает сумку и вешает её себе на плечо. Забрав телефон, погружает руку внутрь сумки и вытягивает маленькую блестящую карточку, которую передаёт Нат. Та смеётся чуть более искренне: — Ты на серьёзке постоянно носишь с собой эти визитки? — Никогда не угадаешь, кому нужна помощь. Внешность некоторых обманчива. — Моя, например? — Не совсем, — улыбается Шарлотта с примесью издёвки, поднимая в Натали волну праведного возмущения и желания уличить: — А ты бы подобное не сказала у себя в грёбаном центре, да? — Ты права, — она проходит мимо Нат, заставив ту обернуться. — Какой же я гнилой человек. — В тебе даже нечему гнить, Лотти, — плюётся ей в спину Нат. Пальцы на ручке двери бесконтрольно сжимаются. — Не потеряй визитку, Натали, — мягко говорит ей Лотти, прощаясь.

***

Они проходят мимо массивных деревьев. Молчаливые недруги они или же тихие союзники — до сих пор непонятно. Лотти раз через раз врезается в ветки, и снег с них сыпется ей на плечо, блестя и искрясь в закатном солнце, словно детские смешинки. Мальчишка однажды должен засмеяться точно так же. И он засмеётся. Он засмеётся даже сильнее и ярче — иначе для чего это всё? Для чего есть Шарлотта и для чего есть Мисти?   Мисти шагает впереди от неё и в одиночку несёт ведро, ставшее нехитрым предлогом. Напряжённо сжимает его кривую ручку. Лотти долго смотрит на самодельные серые митенки и выглядывающие белые пальцы с потрескавшимися ногтями. Когда они доходят до прогалины, кончающейся обрывом, Мисти собственноручно опустошает ведро и, поставив его на землю, встаёт на месте, словно её приковывают чары. Лотти остаётся чуть позади. — Я видела, как ты смотрела на тренера, пока у него был приступ, — заговаривает она, вынудив обернуться. — Ты жалеешь, что отрезала ему ногу? — Нет, — отвечает Мисти чуть погодя. Ничто не дрогнет на её лице, и она простодушно пожимает плечами. Металлическая девочка с глупыми очками. — Я лишь сделала то, что должна была, чтобы оставить его в живых. Что ещё мне было делать? Снежные пустоты обрабатывают её обречённый вопрос и отвечают тишиной. Меж еловых веток танцует слабый ветер. Мисти отворачивается обратно к обрыву и глядит в бесконечную белеющую даль. — Мы должны сделать кое-что, — Лотти делает шаг навстречу. — Похожее на то, что ты сделала для тренера. — И что же это? Впервые за долгие месяцы в Глуши Лотти может сказать, что знает ответ. И легче почему-то не становится.