Фиолетовый — почему?

Таисса всё равно что разламывается на две половины. Она сидит чуть поодаль обеденного стола, и голова её виновато упирается в колени. Сквозь грязно-розовый свитер можно посчитать позвонки — последствия недоедания и грустные миниатюры горных хребтов во многих и многих километрах от хижины. Ван опускается рядом, чтобы глазами посмотреть в её глаза, и поглаживает спину, смахивая с миниатюр такой же миниатюрный, эфемерный снег. — Нельзя было… — ворочает Тай языком; Ван неосознанно кривится, первее всех узнав в её голосе ноты чего-то тяжёлого. — О чём я думала? Я просто хотела поговорить с ней и понять, что её так расстроило. Ребёнка в руки дать. А она сама попросила его у меня… даже улыбнулась, — Таисса слегка выпрямляется и, всхлипнув, наконец-то заглядывает в лицо сильной и оптимистичной Ван, ползающей на корточках и не видящей в такой позе ни капли унизительного. — Я должна была догадаться. О чём я думала? В порыве нежности Ван сталкивает свой лоб с её виском и закрывает глаза. Тай льнёт к ней и проливает немые слёзы. — Не вини себя, — ревностно шепчет Ван, вставляя между словами паузы; острые, как ножи, а слова как надтреснутое стекло. — Слышишь? — Никто тут тебя не винит, Тай, реально, — тут же принимается успокаивать Натали, проявляя солидарность с заметившей это Палмер. Сидит на втором стуле с по-пацански расставленными ногами и вдруг оборачивается, находя прижавшуюся к стене Лотти: — Реально же, Лот? Та вылезает из собственной скорлупы впервые за последние пятнадцать минут и непродолжительное время мнётся, пока Таисса панически придумывает, как поэффектней себя наказать. — Реально, — ровно отвечает Лотти и предпринимает дохлую попытку улыбнуться. Скорлупа была необходима, чтобы методично затолкать эмоции по воображаемым углам и шкафам, чтобы не сойти публично с ума и не утонуть в том же самом бассейне, образы которого застряли в её голове. — Мы все хотим, чтобы ей стало легче. В то, чего желаешь, легче поверить. После полной переживаний тишины Лотти подходит ближе и копирует позу Ван за исключением чрезмерного физического контакта: протягивает вперёд руку и крепко хватается за Тай, протянувшую свою в ответ. — Я знаю, в глубине ты хотела как лучше. Мы все тебя благодарим. Таисса кивает и, стыдясь внезапной сентиментальности, упрямо смаргивает новые слёзы. Единожды дотронувшись до её груди с целью утешить и будто бы вобрать в себя все тревоги в этом сердце, Лотти отстраняется и встаёт. С панталыку сбивает взгляд Ван, следящий за её фигурой, казалось бы, всё время. Когда бы она ни попыталась проследить его траекторию, он шипами впивается в одно и то же место, один и тот же угол — именно тот, где есть она. Тусклое вечернее свечение камина превращает всё лицо Ван в грозную бронзовую статую, а забитые грязью локоны — в её острое продолжение; но все грубые формы всякий раз таят, внимая Лотти и её словам. Она глубоко дышит, чтобы справиться с этим взглядом, и возвращается на прежнее место. Кто-то из девчонок, толстыми гусеницами сложившихся у камина, неподобающе фыркает, нарушая особый траур момента. Никакие догадки не требуются, чтобы гусеницу опознать. — Если с ним что-то случится… — зловеще шепчет Мари и поднимается на локтях, выпутавшись из одеяльного буррито, но Лотти невозмутимо перехватывает её угрозу: — То что? — Мари дёргается от непривычной строгости мягкого голоса и прячет плечи обратно в одеяла. — Никто не тронет Шону вне зависимости от вердикта Мисти. Она всё ещё часть команды. Натали оглядывает её с чем-то тихим, но подозрительно похожим на сияющую гордость. Лотти усиленно сосредотачивается на половицах. — Шона не верит, что единая команда сохранилась, — парирует порядком протрезвевшая Таисса. — Это её право, но реальности оно не отражает. Мы поможем ей. — Ему тоже надо помочь, — серьёзно продолжает Натали. Лотти устремляет на неё немой вопрос. — Я просто… я думаю… насколько безопасно оставлять его с ней? Да, ей придётся кормить его, но помимо этого… мне кажется, рисковать не стоит. — «Рисковать», — брови исчезают в чёрных локонах, искривляя шрам на лбу. Все вокруг неосознанно переглядываются, боясь издать лишний шорох. Лотти и Натали взглядами упираются лишь друг в друга. — Ты понимаешь, о чём я, Лотти. — Нет, не понимаю, — наступает та. — Если относиться к ней как к какому-то взрывоопасному снаряду, она в конечном итоге возьмёт и взорвётся. — По-твоему, — Натали указывает на окружение, имея в виду всё сразу и в то же время ничего конкретного, — это был не взрыв? Она едва ли не придушила его, Лотти! Что за нахуй? — Она больна, Нат! — Натали прерывисто встаёт со стула, топает к камину и обратно, хватается за спинку в погоне за успокоением. — Не в твоей ли спальне висят всякие феминистские постеры? Они просто пыль собирают? Скаторччио злобно усмехается, намереваясь сказать пару ласковых, но не успевает: из спальни с ребёнком в руках неуверенно выходит Мисти. Всё затихает. Ребята перешёптываются, садятся ровнее и ближе. Лотти несколько долгих секунд держит взгляд Нат, которая, не идя против кстати возникшей передышки, напоследок колко иронизирует: — Конкретно урыла, подруга. Похоронив внутри себя взрывы, которых Нат так остерегается, Лотти переводит внимание на Мисти; та маниакально поправляет пелёнки, в которых мальчишка запутался, чтобы было видно его лицо, и так же маниакально поправляет очки. Нервно прокашливается. — Всё хорошо, — объявляет приподнято, ярко улыбаясь всем сразу. Таисса запинается, пытаясь не проглотить собственный язык, а Ван удерживает её на месте, то и дело сострадательно оглядывая. Лотти на грани слёз. Лотти выдыхает, сотрясая воздух. Сотрясая себя. Ей хочется присесть, ей хочется лечь на пол мёртвым телом и найти в полной неподвижности покой. Мисти кладёт ребёнка ей в руки, оживляя её, как возложила бы на голову наследника корону. Лотти держит его рядом с сердцем. — На шее небольшая гематома, но это всё, — продолжает Куигли. — Наши ресурсы, конечно, ограничены, но я предельно уверена. Ему повезло, что вы оказались рядом. Вы спасли его, девочки. «Вы». Поневоле они переглядываются и, мысленно вернувшись на чердак, долго ничего не говорят. В тот решающий момент Натали молниеносно взяла его на руки, оттащив жертву от убийцы, и напрасно Лотти в приступе истерии возымела смутные опасения о возможной грубости или импульсивности её движений, отточенных для прытких манёвров охотника. Нат обращалась с ним как с пушинкой, которую сдует даже простым выпадом не в ту сторону. Она изо всех сил старалась успокоить его дикий плач, как в бреду укачивала его и приговаривала что-то неразборчивое, пока глаза залились отчаянным чёрным цветом расширившихся зрачков. Лотти никогда не видела её такой. Увидит ли ещё хоть раз? — Спасибо, Мисти, — первой это говорит Ван и подходит к ней, чтобы дружественно похлопать по плечу. Следом каждый по-своему высказывает благодарность: Таисса слабо кивает, поддерживая; Трэвис и Хави ребячески толкают друг друга в боки, радуясь победе; несколько лохматых девичьих голов высовываются из концов буррито и жадно смотрят; глаза скучающего тренера Бена громче любых слов и жестов, ведь в них поубавилось тоски; Нат улыбчиво показывает большой палец вверх, а Лотти приглушённо хвалит: — Хорошая работа, — и ещё тише: — Я же знала, что не облажаешься. Под натиском комплиментов Мисти впервые за долгое время светится, на мгновение ослепляя Шарлотту, и снова тянется поправить извечные очки, когда Лотти решает деликатно сделать это за неё, одновременно убирая непослушный локон с раскрасневшегося лица. Плёвое действие длиной в пару секунд, но для Мисти оно на вес золота. Она загорается. Мэттьюс оставляет её наедине с новыми впечатлениями и вновь опускается на колени перед Таиссой, безмолвно выставляя ребёнка напоказ. Тай отрицательно мотает головой. Отнекивается несмотря на мотивирующие лозунги Ван, звучащие фоном. Лотти не отступает и вторгается в её личное пространство, насильно передавая мальчика в её трясущиеся руки. Тёрнер вбирает ртом воздух и зажмуривается, как от пощёчины. Ничего страшного по итогу не происходит. Открывает глаза. Лотти мягко улыбается ей: — Теперь я доверяю его тебе. Таисса одними губами шепчет благодарность. Эта же благодарность теряется в голове Ван, не успевшей за неё хватиться и способной только смотреть. Наблюдать. Следить за Лотти, пока та с ненавязчивой грациозностью поднимается с колен. Натали яростно буравит ей спину, и только Лотти поворачивается к ней, только подбирает колючие слова в продолжение спора, как Палмер солидно возвещает: — Я согласна с Лотти, — и хмурится, когда Тай, пойманная между двумя мнениями, предпочитает отмолчаться: выбрать между ним и Шоной невозможно, по крайней мере не так сразу и не в таком состоянии. Для неё это не выбор. — Сюжетный поворот столетия! — Вот не надо, Нат. — Я тоже… согласен с ней, — признаётся Трэвис, превозмогая смущение. Натали ищет его силуэт по всей хижине и, найдя у скамейки под окном, всем видом показывает, как сильно охуела. И в то же время ни капли неожиданного здесь нет. — Я о том, что мы не можем взять и изолировать их друг от друга. Это невыполнимо. — Речь не про изоляцию, а про разумные ограничения. — Которые она может неправильно расценить, — спорит Лотти. — Своей реакцией мы докажем ей её же непригодность и оставим одну разбираться с последствиями. — А кому разбираться с последствиями младенческих травм? Всё ложится на Мисти, Лотти. Она не чудотворец. — Материнство тоже не имеет общего с чудом, — резонно вставляет Ван, восхищая Лотти тихой чрезвычайностью сказанного. Голос спокойный, казалось бы, и миролюбивый, но в тонких его прорезях таится нечто похожее на россыпь могучих деревьев у горных подножий. — Мы в лесу, Нат. Мы питаемся скудными запасами. Тут охереть как холодно, и Шона, кстати, потеряла лучшую подругу. Если вдруг вы все уже успели забыть. — Тут хрен забудешь, — устало бурчит Натали, рутинно игнорируя самую страшную деталь. — Надо дать ей шанс. Просто не будем оставлять её одну, установим строгий присмотр. — А если надзиратель зазевает? Отлить отойдёт — всё, пиздец. Я не знаю… — Нат комкает предложение и обозлённо выбрасывает его, как испорченный лист бумаги. — Блять, ладно, моя функция — охотиться. В ясли воспиталкой я не записывалась, сами решайте… — Это твой гениальный ответ? — удивляется Лотти. — «Я охотница, всем пис». — Ты и без меня кажешься уверенной в своём решении! — кидается на неё Нат, ожесточившись. — Можно сказать, тут все споры для проформы. Последнее слово за тобой, разве нет? Целых полминуты Шарлотта обрабатывает сказанное, глубоко вонзившееся в оба её виска. Ван впервые отделяется от Таиссы и грозно встаёт в полный рост: — Знаешь что, Нат… — Нет, Ван, — добродушно перебивает её Лотти, сопровождая слова еле заметным жестом руки, и снова обращается к Натали: — Не говори так, не сейчас, — сдавленно, сквозь зубы. — Для этого разговора совсем не время. Я всего лишь веду к мысли, что Шоне нужно постепенно привыкнуть к статусу матери. Вот и всё. — А если никогда, Лотти? — в молитвенном отчаянии взывает к ней Нат, даже складывает вместе ладони для пущего акцента. — Что, если она никогда не привыкнет? Вопрос отскакивает от одной залитой кровью стены хижины, чтобы звонко удариться об другую. Многие в поражении опускают головы. С ответом не находится никто.

***

Солнце печёт сильнее обычного. Шарлотте приходится укрыть глаза под козырьком раскрытой ладони, чтобы в мельтешении разноцветных муравьёв признать неугомонную возню двух футбольных команд, в одной из которых, с формой чёрно-красного цвета, вратарём числится её сын. Ему восемь лет. Он успел заметно загореть из-за периодических тренировок и куда меньше походит на бледнющего мальчишку, каким был до занятий футболом. Он зарос; копна тёмных волос полностью закрывает уши и беспорядочно развевается то на ветру, то от игривого бега с сокомандниками при перерывах. Наблюдая за последним, Лотти внутренне проявляет недовольство. Упадёт. Раздерёт колено. Заработает ушиб головы. Очередные походы к врачам в случае нерядового казуса разобьют его, но всё же меньше, чем подневольное существование, оправдание коему существует лишь в пределах параноидальных опасений матери. Ему восемь. Он справится. Если упадёт, она поможет встать — вот так просто всё может быть. И чем дольше она выполняет обязанности родителя, тем более злую форму принимают мысли о собственных матери и отце. Если всё так просто, почему вы не…? — Мам! — он бежит к ней по кривой траектории, не заботясь об осторожностях; со скоростью пули влетает в ограждение, отделяющее игровое поле от скамеек для зрителей, и вцепляется в него пальцами. В ответ на это оно дребезжит дешёвым металлом, а дребезжание передаётся уже ей, окончательно возвращая в настоящее, где запыхавшийся кареглазый мальчишка зачёсывает назад волосы, прилипшие ко лбу. — Воды можно? — Уж и вспомнил? — подтрунивает она, протягивая ему бутылку противной тёплой воды. — Держи, e tama. И не тяни так долго больше. Нужно быть внимательней к себе. Нужно себя слушать. Ты вот-вот в изюм начал превращаться, я почти тревогу забила. Он как ни в чём не бывало выпивает полбутылки за один присест и пропускает поучительную тираду мимо ушей. Передавая воду обратно, замирает на месте, потому что то же самое первой делает мама, ухватившаяся за противоположный конец бутылки. И что-то в её взгляде предупреждает, что шутить сейчас не время. — Я говорю совершенно серьёзно, Джо Ли, — ровно произносит Шарлотта, принимая воду назад. Никакой ярости, никакого уличения. Спокойное выражение и глаза, блуждающие по его лицу, как батискафы по дну моря. — Знаю, ма… — отвечает он неловко, угловатостью движений так сильно напоминая её, что становится тяжко жить. — Я неспециально, я увлёкся… Лотти улыбается ему натянуто, но не от фальши: — Я знаю. И я знаю, что ты знаешь… — …что нужно себя слушать, — улыбчиво заканчивает он. Экий умник. Тренер Эндрюс оглушительно свистит в свисток, оповещая о продолжении игры. Джо Ли вздрагивает и торопится занять свою законную позицию, но перед этим Лотти, позабыв на минуту свои заботы, окликает его с блеском азарта в глазах: — Хочешь нос им утереть? Передай своему капитану… Джошуа с нетерпением вбирает в себя каждое падающее ему в карман слово, чтобы обязательно поделиться с товарищами мудрой стратегией; даже они, поголовно сопливые восьмилетки, держат его мать в почёте, поэтому беспрекословно согласятся на любую затею под предлогом «миссис Мэттьюс предложила» — Джо Ли устал уязвлённо повторять, что никакого «мистера» с ними нет, и давно плюнул на это. Тем не менее, как-то похваставшись маме за завтраком об её же авторитетном статусе, он просиял от гордости и умудрился избежать уныние из-за очередного приёма утренних таблеток. Только это ей и нужно. Футбол, баскетбол, волейбол, вышивание или глина — да что угодно ради этого. Нормальность и рутина, да пусть имитация нормальности, ежели придётся… нельзя сказать о такой вещи, на которую она не пойдёт. Нельзя сказать, что она не старается. Команда сына довольствуется долгожданным голом. Ребята на всё поле продуцируют нелепый клич и дают друг другу пять. Прочие родители, сидящие на скамейках единой кучкой, доброжелательно переглядываются с ней. Из вежливости Лотти отвечает тем же и, накинув на себя лёгкую шаль несмотря на жару, незамедлительно возвращается к молчаливому наблюдению. Издалека Джо Ли улыбается ей, проворными волнами высвобождая тепло тысячи солнц. Опершись об ограду, она легонько машет ему и весело подмигивает — а вдруг различит? И различает. Указывает на неё пальцем, после чего стоящие рядом мальчики поворачиваются в её направлении и тоже приветственно машут, притом беспорядочно, словно стадо качающихся на ветру миниатюрных пугал. Капитан команды, высокий для своего возраста блондин по имени Эрик, шутливо склоняет голову в высшей степени благодарности. Необычно. Как будто совсем взрослый. «Джеки», — внезапно думает нечто внутри Лотти, и её тут же обволакивает вина. В голове возникает её образ, такой неправильно молодой, уже несколько размытый, хотя и декады ещё не минуло с того момента, как… с того момента. Он размытый, но он дорогой сердцу. К сожалению или к счастью, некоторая её часть осталась с Лотти, осталась со всеми… или так Лотти считала раньше. Она смотрит на свои в силу возможностей аккуратные руки тем тупым взглядом, который был ей характерен там, в лечебнице. Несколько месяцев принудительных мер, чтобы убедиться, что Лотти никого не угробит, включая саму себя. Несколько месяцев психотерапии, но от слова быстро отклеился корень «терапия», оставив только лаконичное «психо». Диспансер должен был помочь разобраться хоть в чём-нибудь, но до сих пор трудно понять, что с ними произошло. Трудно понять, в чём было дело. Один вывод неминуемо противоречит другому. Верно единственное — они выживали. Что Лотти натворила, то и будет защищать перед Верховным Судом, если таковой вообще есть. Натворила? Сделала? Посмела сделать? А что ещё ей оставалось? Посчитает ли Суд существенным аргументом само существование её сына? Её сына! Посчитает, возможно. Но это будет аргумент «за» или аргумент «против»? До чего невозможна агония самосознания. Шарлотта мягко хлопает личной победе Джо Ли, дошедшей до её ушей смешливым хаосом: он еле-еле останавливает вражеский гол подобно истинному вратарю. Если б не он — пиши пропало. Ухмылка смахивает прочие заблаговременные морщины с лица: этим Ван захочет погордиться. — Жаль, что на национальный уровень вы так и не попали, — выражает свои соболезнования некто справа от неё, незаметно подкравшийся в столь удобный момент. Лотти поплотней укутывается в свою кремовую шаль, помимо которой одета в шёлковое платье горчичного цвета, и выпрямляет спину. Настораживается, но держит мнительность в узде, замуровав под толстым слоем обходительности. — Быть может, и жаль, — гладко уклоняется она. — Я вас знаю? — Нет, но я знаю вас, — темноволосая девушка дарит ей сомнительного качества улыбку. Слишком молодая, чтобы иметь детей, делает поспешный вывод Лотти, но тут же истерично ловит себя на этом: они ровесницы. — Простите, что я так резко… понимаете, девочка моего поколения в США не может не знать кого-то вроде вас. В своё время лица «Шершней» крутили по ТВ просто по кругу. Вы в курсе, я думаю. Дошло до того, что я могла примерно представить, как вы будете выглядеть через десять, двадцать лет. Честно? Я почти угадала. — Понятно, — заполняет Лотти тишину, желая сохранить при себе нейтральность и делая это с трудом. «Будете выглядеть»? Нет, не так: «Выглядели бы». Никто не думал, что девчонки выберутся и будут иметь возможность достигнуть зрелости. Они словно взломали Вселенную, чтобы прийти живыми каждая к себе домой. Каждая туда, где её не ждали. — Любопытно, знаете, — задумчиво продолжает девушка. Либо игнорирует пассивность собеседницы, либо не умеет считывать. — Вы прекрасно, как я заметила, объяснили этим детям некую тактику. — Достаточно простая, но действенная, — без особой надобности поясняет Лотти и замирает в осознании. «Этим детям». — Я так понимаю, ваш сын принадлежит к проигравшей команде? Девушка сомневается достаточное количество времени. Её сомнение становится ответом. — Нет же у вас сына, — разоблачительно тянет Лотти, рассматривая ногти, накрашенные под цвет платья. — Пару вопросов, мисс Мэттьюс, — тон девушки резко меняется на деловой, сбрасывает слащавую невинность, предпочитая сухой расчёт. Лотти встаёт к ней лицом; мельком замечает, как Джо Ли порывается подойти, даже издалека что-то уловив, но пост вратаря держит его на месте. И слава за это провидению. Перед ней стоит ёбаная журналюга. — Меня зовут Аманда Симмонс. Будем знакомы. — Что вам нужно от меня? Минуло семь лет, по вашим же меркам мы официально признаны старьём. У вас падают рейтинги? Какая газета? — Это неваж… — Какая? — Лотти делает один устрашающий шаг вперёд; эта Симмонс, не сообразив вовремя, отчеканивает заученное название, несоответствующее действительности. Никто не назовёт газету «Рассадник рака Таймс». Она презрительно усмехается: — Вы на всю страну прозвали Шону Шипман шлюхой и теперь вторгаетесь на тренировку к моему сыну? — Разве не мисс Шипман вернулась домой на руках с ребёнком, отца которого не смогла назвать из-за обилия связей? — Вы понятия не имеете, — Лотти отворачивается, — ни о чём. — Так расскажите мне! — Аманда шарится в своём рюкзаке и вытаскивает диктофон. — Неужели вас никогда не одолевало желание обнажить кому-то душу? Рассказать, как всё было? Вас это не гложет? — Мы рассказывали. Мы с ума сошли постоянно вам всё перемалывать. — Я просто-напросто вам не верю, — пожимает плечами Аманда. — Не могло быть так просто. Я хочу правду. — Вы лишь хотите знать, кого можно назвать шлюхой, а кого заклеймить героиней истории. Постыдитесь. — Хотелось бы знать о ваших шрамах, например, — невозмутимо предлагает пиявка, пропуская всё остальное. Лотти не прячет их, нет, такое наглое потребительское отношение вынуждает её выставить свои руки напоказ в притворном послушании. Назло. Она вертит раскрытыми ладонями перед собой без единой щепотки стыда: — Проиграла спор по пьяни. Что ещё спросите? — На ногах идентичных меток нет? — Я сама не во Христе, мисс Симмонс, но даже так не нахожу подобное смешным. Аманда вздыхает: — Один вопрос. Последний. И я уйду. — Бога ради, нет, я не боюсь летать на самолёте. — Ваш сын, — она кивает в сторону поля. — Почему? Кто-то упал и подвернул ногу, в связи с чем объявлен новый перерыв. Он снова носится, его локоны снова пляшут сами по себе. Перчатки вратаря кажутся больше, чем он сам. И этот вопрос, этот оскорбительный вопрос немыслимого содержания. — «Почему?» — Учитывая предполагаемый опыт мисс Шипман… — К которой вы проявили нечеловеческое сострадание! — …не могу представить, как вы пришли к решению тоже стать матерью. Да и ребёнок, если здешним верить, достался не самый здор… — Замолчите, — отрезает Шарлотта, поправляя шаль. Где-то на фоне запыхавшийся Джо Ли снимает вратарские перчатки и направляется к ней. Она этого не видит. Не видит ничего. — По этому поводу скажу одну-единственную вещь, и ни одной запятой больше. В тех условиях рождение новой жизни стало даром. Мы все поняли его истинную ценность. Не было отвращения, не было сомнений. Была надежда. Симмонс нажимает на кнопку диктофона, заканчивая запись, и убирает его обратно в рюкзак: — Спасибо, мисс Мэттьюс! Заголовок выйдет точно замечательный… «была надежда». Вау! Лотти смотрит в спину её уходящему силуэту. Лотти успокоительно машет обеспокоенному Джошуа, в непонятках смотрящему этой девушке вслед. И Лотти её догоняет, тряся за плечо: — Вы хотели знать про шрамы? Этого достаточно, чтобы журналюгу остановить. Алчность пылает в её глазах. Диктофон снова включается в работу. Лотти подходит ближе, гораздо ближе, чем должна к совершенной незнакомке, вновь показывает ей руки, соблазняя её фантазиями произошедшего. И хитро выхватывает диктофон, тут же отходя назад. Джо Ли чуть ли не аплодирует, восхваляя мать. — Какого х… — все когда-либо выученные слова рассыпаются перед Амандой. Лотти хищно улыбается: — E tama? — Да, мам? — Лови! Диктофон падает прямиком в раскрытые ладони сына. Теперь вне досягаемости законной хозяйки. Аманда синеет от возмущения. — Я так понимаю, у вас там целые часы материала… сутки. — Отдайте! — Не могу! Как я могу? Вы ведь думали, что вам ничего не будет. Что вы можете прийти и начать на пустом месте допрос, будто я обвиняюсь в убийстве. Довольный Джо Ли идёт показывать новую игрушку пацанам. Некоторые родители странно на неё пялятся. На неё? — Ах ты сука… — делает выпад Аманда. Они почти сталкиваются носами. Лотти и бровью не поводит, смеётся: — Кряхти сколько влезет и в следующий раз хорошенько подумай, прежде выбирать локацию для интервью. — Да ты ебанутая! — Вы не знали, мисс Симмонс? Зато какой материал! Пиши не хочу. Паразитка пытается пройти на поле, но знающий тренер, наверняка бывший двадцатилеткой во время крушения и помнящий всё прекрасно, не пропускает её и шпыняет куда подальше. Она уходит, бессмысленно бормоча о заявлении в полицию. Лотти приводит себя в порядок физически и морально. Люди избегают смотреть на неё. Заступившийся тренер неопределённо качает головой. И только Джо Ли радуется, когда она подходит обратно к ограде. Он мчится к ней хвастаться своими успехами, будто всё хорошо. Всё нормально. Сложившееся зрелище без проблем укладывается в его картину мира. Её тянет опорожнить желудок за ближайшими кустами.

***

На чердаке пыльно. Как снег копится огромными кучами около хижины, так и пыль видимым глазу толстым слоем прорезает пространство чердака. Поднявшись, Лотти первым делом смачно чихает. Шона не желает ей никакого здоровья, да и не двигается, не выдавая, понимает ли вовсе, что происходит вокруг. Лотти делает пару предупредительных шагов к ней навстречу, как будто желает подобрать с обочины раненого оленёнка, и машет тёплым покрывалом в своей руке: — Вот, принесла тебе, — говорит, чтобы заполнить тишину нежели быть услышанной. Соль уже не в том, ответит ли ей Шона сейчас или когда-либо ещё. — Не хочу, чтоб ты замёрзла. Не получив в свой адрес откровенных угроз или плевков, Лотти осмеливается сесть на пол рядом с импровизированной кроватью и по-детски честно протягивает покрывало в знак дружбы. Когда-то такие жесты исправляли абсолютно всё. Помириться считалочкой. Вылечиться, попив воды из не самого чистого ручья. Сыграть в магазин и нарвать везде листьев, именовав их деньгами. Зачем и как они все выросли? Зачем и как зелень на улице не деньги? — А стоило, — сонно буркает Шона. Полтора глаза и нос показываются из-за одеяла, в которое она плотно обернулась. Миловидной гусеницей присаживается, показывая открытость к диалогу, хоть и из-под палки. — Мне стоило замёрзнуть насмерть вместо неё. — Тогда стоило и мне, — говорит ей Лотти, в ответ получая тяжёлое молчание. — Я остановила тренера, когда он хотел разрядить ситуацию. Я влияла на поведение группы уже тогда, причём я это знала. Но я не сделала ничего. Если хочешь умереть вместо неё, то сделать это стоит нам обеим. Только мы нужны ему, Шона. Мы все нужны. Шона смотрит долго. Она смотрит хмуро и враждебно, подбирая слова к сложнейшему в своей жизни букету из пустых эмоций. — Я не чувствую этого, Лотти. Я хочу, чтобы меня это заботило. Но не заботит. Лотти двигается поближе к Шоне и, поскольку не встречает сопротивления, поверх одеяла накрывает её плечи пледом. Шипман оборачивается плотнее несмотря на жестокость предшествовавших слов, при этом случайно коснувшись чужих рук, всё ещё покоящихся на её плечах. Встретившись с потухшим взглядом, Лотти спокойно убирает их и складывает в замок перед собой. — Это справедливо, — произносит она через мгновение. Задумчиво. Без осуждения. — Вообще нет, — Шона до боли сминает края пледа, как будто по злой памяти. — Блять, даже Мари обеспокоена его состоянием больше, чем я. Я должна быть ему мамой. Всё это должно быть… проще! Лучшее личное качество Лотти в такие моменты — нерасторопность. Секунды тянутся потерявшей вкус жвачкой. Она выдыхает, готовясь думать, а после сказать; ставшая рефлексом безмятежность в её лице, в её движениях действует выигрышно на фоне молодой матери, теряющей рассудок. Шона молчит, обиженно качая головой. — Знаешь, я думаю… — Шарлотта вспоминает рыжую копну волос, зеленеющий преданностью взгляд и такой же зеленеющий кронами голос. — Материнство — это не так просто, как нам хотят внушить. Неестественно даже. Я думаю, оно требует усилий, именно таких, которые изматывают изо дня в день. Не все хотят заниматься этим так, чтобы вышло хорошо. Взять только мою мать. Шона перестаёт взбудораженно мельтешить. Она пялится, и Лотти это знает. Она пялится, и Лотти, прикрыв глаза, направляет свой взор в сторону. — Ты… никогда не говоришь о семье. Она улыбается такой улыбкой, которая сыреет с каждым ушедшим мгновением: — В этом и проблема: говорить тут не о чем. Но я к тому, что будут пробы и ошибки. Откуда нам знать: вдруг Мари хочет себе армию детей? Тогда ей легко. И не её тело прошло через травму деторождения. Не моё и ничьё больше. У тебя период спада. Дай себе время. — В этих местах… время как будто наш враг, — шепчет Шона в страхе перед тем, что именует природой. Лотти возвращает свою руку на её плечо. — Может быть. Хотя враг — это обратная сторона друга. Концепция та же. С этим можно смириться. Шона не отбивает эту руку — Шона оглядывает её, останавливается на пальцах, поглаживающих её в сбившемся ритме. И что-то трескается в её глубине: — Но я не могу его любить, Лотти, — признаёт она тихо, вжимаясь в саму себя. Прячась в пледе, который отвергала. Она закрывает глаза, чтобы навсегда запечатать слёзы под веками и сделать их блестящим защитным слоем. — Я хочу полюбить его, но не могу! А то, что я сделала… это как раз была моя попытка, Лот. Лотти фокусирует взгляд на пустоте, чтобы сдержать собственные слёзы, и вместо тысячи проклятий лаконично просит: — Объясни. — Я просто думала о… Джеки, — имя вылетает из горла острым ножом, по пути наверх прорезавшим трахею. — Хотя никогда не задумывалась о том, что есть после смерти. Есть ли там что-то. Но мне так резко стало казаться, что, если он… если он… — Шона болезненно выдыхает, горбясь. — То она за ним обязательно присмотрит. В это очень легко поверить. Тусклая, грустная любовь к капитану «Шершней» пробивается сквозь миллионы других эмоций, оставивших на сердце шрам. Будто восставшая из мёртвых Джеки, вновь обросшая плотью, которую жадно, гедонистически и бесстыдно обглодали её товарищи, самодовольно расталкивает иные ощущения, чтобы единолично поселиться внутри. Она не могла не заметить, что Лотти сидела на таблетках, причём ещё задолго до чемпионата, однако избрала оставить мысли при себе. И даже в тот момент, когда огласка могла спасти ей жизнь, она промолчала. В самом деле, желала ли Джеки умереть? Была доброта, была ли отзывчивость в том, что Глушь обрушилась на неё снежной лавиной? И есть ли своеобразное, сумасшедшее милосердие в том, что Шона чуть не сделала с собственным сыном? Лотти улыбается снова, на сей раз направляя улыбку туда, где, возможно, существует Джеки Тейлор. — Мы все однажды окажемся под её присмотром, Шона. Но это случится не сегодня и не завтра, потому что нам слишком рано. И тем более ему. — «Ему», Лотти! — прикрикивает Шипман, теряясь в собственной голове, как Лотти неисчислимое количество раз терялась в своей. Рука перемещается с трясущегося плеча к лицу и бережно убирает прилипшие ко лбу локоны. Не видя перед собой ничего, Шона всхлипывает. — Я даже имени не могу придумать. Разве время с этим поможет? Лотти сдаётся, импульсивно снимает избитую маску и швыряет её подальше. Торопится обнять Шону даже при угрозе настоящих тумаков. Шона охотно льнёт к ней, лицом утыкаясь куда-то в ключицу, и это играет на руку обеим: Лотти наконец-то проливает бусины слёз на свой же несчастный плед. — Я не знаю, — говорит она шёпотом, делая вид, что баюкает Шону, лишь бы не выдать неровность интонаций. — Но мы все поможем, я обещаю тебе. Как только можем. Ты всё ещё его мать. Я не дам тебе навредить ему, и я не дам ему навредить тебе. Таково будет её обещание. Во что бы то ни стало.

***

Несмотря на индивидуальные успехи сына первый матч заканчивается не в пользу его команды. Когда начинается реванш, Лотти понимает, что неспособна сфокусироваться на игре, сколько бы ни силилась и как бы ни пыталась себя уговорить. Солнцепёк не помогает пришедшей горячке — той же самой, которая согревала и сжигала той долгой зимой, но, если Лотти снимет шаль, то тотчас же до смерти замёрзнет. Она присаживается на скамейки, предпочитая место поодаль от остальных наблюдающих, и придаёт лицу кукольную ровность, преображающуюся в вычурную улыбку только при устремлённом на неё взгляде Джо Ли. Она надеется, что он всё ещё слишком юн, чтобы различить обман, и долго ещё будет юн, чтобы понять, каков из себя обман, задуманный во благо. Тренер Эндрюс периодически поглядывает на неё, когда не занят дисциплиной и колкими замечаниями по поводу поведения и точности игры. Будто хочет затеять разговор. Лотти не смотрит в его направлении и обречённо считает секунды, когда же он к ней подойдёт. Не подходит. Его силуэт, напоминающий о прошедшем, пробуждает старый ужас, цепляющийся за пятки снежным холодом и кровавой сталью. Розоватыми останками против белого фона. Смуглый и темноволосый, статный. Улыбается тоже широко. Надо же было так попасться… Очередной пронзительный свисток — кто-то облажался. Несколько секунд все мешкают, а после под паникующий рокот сбегаются и кучкуются, создавая завесу вокруг кого-то из мальчишек. Майкл Эндрюс спешно оборачивается, чтобы найти её лицо. На две трети пустая бутылка воды выпадает из её рук. Забывая всё на свете, она несётся к ограждению; вовремя сообразив, что перепрыгивать необязательно, обходит его и выбегает на токсично-зелёное поле. Реальность разрезается тупым ножом на две несовместимые половины. Ей снова пятнадцать. Она любит футбол и свою команду. Она кричит поздравления даже сильнее, чем Ван, когда они побеждают в пустяковом соревновании. Ей семнадцать. Она сходит с ума и бессвязно ругается на великую Глушь, которая всё равно никогда её не услышит. Ей восемнадцать. Она ненавидит себя; ненавидит всё, через что ей пришлось пройти, и всё, чего её лишили. Ей двадцать. Она видит Джошуа впервые после спасения и реабилитации. Давится таблетками и надоедает психиатрам, доказывая себе, что достойна его. Что с ней ему будет безопасно. Она бешено прорубает проход сквозь толщи воспоминаний и, облитая отходами собственной жизнедеятельности, оказывается здесь. Ей двадцать пять. Над её бледным как снег, взмокшим сыном склоняется мужчина, одетый в белое и излучающий профессиональную стойкость. Он выставляет перед ней руку и уверенно говорит: — Не подходите. Для работы мне нужно пространство. «Мисти», — зовёт она в никуда, полностью понимая тщетность жеста. Мисти не умеет читать мысли. Мисти хуёво социализируется. Но Мисти сейчас нужна. Обеим командам резко становится плевать на исход второго матча, однако тренер Эндрюс одним предупредительным свистком берёт волю каждого ребёнка в кулак. Объявляется таймаут. Ребята нехотя, но послушно расходятся. Волочат ноги и бросают сочувственные взгляды. Лотти беспомощно стоит, пока медик осматривает и ощупывает Джо Ли, ослабшего и прерывисто дышащего. Этот беспорядочный ритм дыхания слишком ей понятен — и сын это знает. Он мнёт траву меж пальцев, чтобы справиться с болью, и хило тянется к ней. Мужчина коротко кивает, давая добро. Лотти опускается на колени и крепко берёт сына за руку. Целует костяшки, меж которыми продавлены травинки. Закрывает глаза. Когда ему вкалывают жаропонижающие, он даже не ойкает. Медик так и сяк инструктирует вдохнуть полной грудью, прислушаться к сердцу и попробовать успокоиться. Он не слышит. Дыхание сбоит ещё сильнее. Решение вколоть пузырёк какого-нибудь успокоительного замораживается, когда Джо Ли издаёт неопределённый писк и дёргает маму на себя: — Сделай… как делала, мам… Как делала после кошмаров. Единожды. Это произошло всего-то единожды, когда Лотти полезла на стенку от безысходности: не помогало ничего, ни один логичный и подкреплённый исследованиями совет от сотни узкоспециализированных врачей не улучшил ситуацию. Она опускает голову в молчаливой истерике. — Дорогой, пусть дядя поработает… — Нет! Как де… лала! Сказать, чтобы всё равно вкололи. Наблюдать, как закатываются его глаза от насильного вторжения, как он непонимающе обмякает в её объятиях и проваливается в сон. Так надо. Но такого она не может. — Джо Ли, я не могу… — Мам… — хнычет он. — Мисс, — лаконично вставляет парамедик. Надо отдать должное, держится он впечатляюще. В гробовой тишине Лотти накрывает болезненно вздымающуюся грудь сына ладонью. Ток поднимается от кончиков частично потерявших чувствительность пальцев и уходит к сердцу. Снова озноб и лёд. Она порывается отпрянуть, но принуждает себя сохранить неподвижность. — Дыши со мной, Джо Ли, — она демонстрирует глубокий вдох и такой же выдох, словно вместе с ним из тела должно выйти всё-всё скверное. Сын повторяет за ней, тяжело кашляя, и на третий раз с выдохом напряжение отпускает его, давая свободно распластаться на траве. Почему оно сработало? Почему сработало то, что работало там? Разве этого она хотела? Вовсе не сложно было сказать, что предпочтительней бухнуть седативные. Но от них смердит её ненавистной юностью, проведённой на колёсах. Джо Ли лбом случайно врезается в её колено и остаётся в этом положении, пока она ищет опору в земле и пытается не упасть. Ярость и благодать. Чтобы не расплакаться, Лотти смеётся и нежно взъерошивает сыну волосы. Парамедик сверлит их силуэты нечитаемым взглядом: — Вы психолог, мисс? А смех у неё всё ярче: — Что-то навроде. Он усаживает её сына в тени и остаётся с ним на некоторое время после инцидента, чтобы проконтролировать в случае ухудшения. Тренер Эндрюс, всё это время стоявший неподалёку, глядит на неё какими-то чересчур виноватыми глазами. — Что именно произошло? — спрашивает она на ходу, идя к нему навстречу. Низ платья почти полностью в траве, которую хрен потом отстираешь. Элегантность подобранного образа уходит к чёрту, но ей всё равно и она злобно заворачивается в свою шаль. Тренер почти улыбается этому. — Жара ударила, наверное, — говорит он, неловко прочистив горло. — Хотя я постоянно спрашивал его. Посадить на скамейку для запасных — это не проблема. Но он говорил, что всё хорошо. И на ногах держался твёрдо. Вообще виду не подавал. «Это он умеет», — мрачно отмечает Лотти. Мрак, однако, рассеивается, и его заменяет подозрение: — Вы спрашивали. Вы знали, что спросить стоит. Знали откуда? — Такое однажды случилось на тренировке, — честно отвечает тренер, готовясь к пощёчине. Вместо неё Лотти склоняет голову набок и устало прикрывает глаза, чтобы посмотреть в себя. В её спокойствии обещание ада. — Почему не оповестили меня сразу же? — она проводит по лицу рукой, размахивая шрамом. Эндрюс поджимает губы и теребит красный свисток на своей шее. — Я виноват, мисс Мэттьюс. Послушался его, что было глупо, знаю. Он умолял, чтоб я не говорил вам, почти в слёзы бросился. Сказал, что заберёте из команды, если узнаете. И буду откровенным, было бы грустно потерять такого мальчика. Талант. Глаз у вас не любительский, вы и сами видите. — Вижу, — соглашается она, но лесть нисколько не подкупает. — Он обещался, что поднимет эту тему в более доступной форме. — Восьмилетка, тренер? — мужчина кривится, скромно признавая собственную нелепость. — «Доступной»? — Выражался не так, очевидно, но дал понять, что от него новости прозвучат лучше. На следующую тренировку вы привели его безо всяких, так что я посчитал проблему решённой. — Не быстрее ли посчитать, что соврал? — С другими детьми-то да, — он задумчиво почёсывает недельную щетину. — Джош другой. Проблем от него нет, с пацанами отлично ладит, в школе только хорошее и слышу с тех пор, как перевёлся к нам. Ни разу не лгал до сегодняшнего дня. Лотти очень долго переваривает услышанное. С каждой секундой молчания тренер всё больше ёрзает, готовясь писать увольнительную. — Не заберу я его, тренер, — вздыхает Мэттьюс. — Что ж, хорошо, — от облегчения запинается тот. — Но придётся, если так и продолжится, — жёстко добавляет она. — Если всё повторится под вашим надзором, вы пожалеете, что на сей раз не сказали сразу. — Я вас услышал. В конце концов мы хотим, как лучше для него. Колкость царапает ей горло, пытаясь вырваться наружу, но разговор с глазу на глаз с человеком, к которому положено обращаться словом «тренер», пробуждает ностальгическую грусть и неуместную мягкотелость. Броня шумно спадает. Где-то позади Майкла мелькают очертания человека. Лотти промаргивается и находит лишь знакомые пейзажи с родителями и детьми, околачивающимися рядом во время перерыва. — Так точно, хотим… — примирительно отвечает она и мёртвыми глазами продолжает искать того, кто ей померещился.

***

Застрять в ужасной пробке по дороге домой после футбола — это проще простого. Таким застоям давно пора войти в разряд еженедельных ритуалов. Лотти опускает окно водительской двери на пару сантиметров, чтобы не задохнуться от настигшей сполна жары, и ненавязчиво поглядывает в зеркало заднего вида, в котором отражается её сын, хмурый, до сих пор бледноватый и покрытый тонким слоем пота — непонятно, из-за этой же самой жары или по иной причине. Он смотрит справа от себя, словно пытается расплавить ручку своей двери взглядом, и не признаёт её присутствия, пока она, убрав руки с руля и таким образом признав, что им некуда торопиться, не заговаривает сама: — Как ты там, e tama? — Лучше, — равнодушно пожимает плечами. — Точно? Наконец-то решает взглянуть глаза в глаза: — Ты ведь помогла мне, мам. Лотти опускает окно пониже в попытке задышать полной грудью. Впереди доносятся гудки нетерпеливых автомобилистов и гудение машин, сдвигающихся на миллиметр за раз. На капоте собственной можно готовить яичницу. Некоторые отчаявшиеся водители вылезают прямо на дорогу и, купив еды у уличных продавцов, устраивают расслабленный перекур. По обе стороны дорогие возвышаются серые многоэтажные высотки, гигантские и фактурные. — Диктофон всё ещё у тебя? Зарывшись рукой в валяющийся рядом рюкзак, Джо Ли без лишних церемоний вытаскивает его и кладёт на её заранее протянутую к задним сидениям ладонь: — На. — Спасибо, — Лотти принимает потрёпанный жизнью гаджет и без особого интереса рассматривает, чтобы скоротать время. — Нам придётся вернуть его почтой или что-то в этом роде. Удалю записи, где есть я, да и покончу с этим. — Почему?! — если б не ремень безопасности, сын бы выпрыгнул из штанов и ударился головой об потолок авто. — Она такая ужасная была! — Была, — не отрицает Лотти и легонько давит на газ, скоростью передвижения имитируя улитку. — Но то, что я тебя заставила сделать, неправильно вне зависимости от этого. Джошуа озадаченно скрещивает руки на груди и тут же меняет позу, чтобы трогательно себя обнять. — Тогда почему мне стало от этого хорошо? Лотти сжимает руль до побеления. Кожаная обивка должна жечь, но она этого не чувствует. — Есть подобные вещи в жизни. Они кажутся хорошими или правильными, но это совсем не значит, что они такими являются. — Эм, например? — Я очень рада, что ты спросил, — приторно-добрым тоном извещает Мэттьюс; угадывая, что его ждёт, Джо Ли строит многострадательную гримасу и порывается уткнуться носом в угол сидений, однако ремень безопасности его в этом ограничивает. Бежать некуда. — В данный список очень даже попадает твоё враньё по поводу предыдущих обмороков. — Один, — сын выставляет вперёд палец. — Один раз, ма! — Не суть важно. Ты до смерти меня напугал, Джо Ли, ты осознаёшь это? — Осознаю… — бурчит он, пряча рот за толстой линией ремня. Меж слоёв материнского беспокойства втискивается мимолётная улыбка. Поскольку последние пару минут никаких подвижек на дороге на наблюдается, Лотти разворачивается к сыну лицом и, тяжело вздохнув, несколько секунд собирается с мыслями. Джошуа ждёт кары с замиранием сердца. — Я знаю, что у тебя… выдался хороший год, — подбирает она слова. — Меня это радует. Ты имеешь право праздновать, но ничего не кончено. Тебе нравится быть частью команды, уж я-то понимаю, но ты не совсем как остальные. Это не плохо и не хорошо, но факт. Нечто, которое нужно принять, а не с которым бороться. Иначе бороться придётся с самим собой. Последние слова заинтересовывают Джо Ли, громко отзываясь в нём. Он разглядывает мамины глаза в поисках неких песчинок и рассудительно молчит. Шона умеет точно так же. Умела тогда или даже чуть раньше. Жутко это — чтобы лицо, полное юности, напоминало о совершенно дряхлых явлениях. — Если не справишься, футболу придёт конец. Особенно если продолжишь наседать на доверие тренера и врать. Я знаю, что ты любишь… — Я даже не люблю футбол, — импульсивно сознаётся Джо Ли и сам же сотрясается от ужаса произнесённого. — Разве нет? — Шарлотта чуть ли не смеётся. — У меня хорошо получается, это клёво. Но не люблю, — повторяет он, потому что слова обратно не проглотишь. Кто-то сзади разъярённо посылает водительские навыки Лотти нахер, гудком оглушая всех в радиусе двадцати метров. Посчитав, что средний палец при малолетних свидетелях — это уже слишком на сегодня, она послушно двигается на несколько солидных метров, чтобы продолжить расспрос: — Тогда зачем? Зачем врать про обморок или вовсе говорить мне, что хочешь заняться? — Потому что я хотел… хотел поговорить об этом, — сбивчиво отвечает Джошуа, комкая слова. — С тобой. Я не знаю, это… важно. — Поговорить… Джо Ли, пару лет уже прошло с моей последней игры. — Мне всё равно кажется, что это важно. Не знаю. Та тётя тоже так думала, да ведь? Лотти дёргается от неожиданности. Что именно он успел услышать? — Ох, e tama… — качает она головой. — Нельзя судить, прав ты или нет, на примере таких людей. Её интересы были целиком эгоистичны. Например, когда приносишь в школу новую игрушку. Даже противные дети внезапно хотят дружить. С этой женщиной то же самое. — Ладно… но я не такой, — делает закономерный вывод Джо Ли. — Правда? — Конечно не такой. — Значит, ты можешь мне сказать. Правда? Взгляд Шарлотты невольно падает на отмеченные шрамами ладони. Один из них, на правой, — это неровный круг, обожжённый по краям. Второй — истончившаяся со временем, в некоторой степени аккуратная полоса. Оба до сих пор иногда отдают болью в кончиках пальцев. Тот день она помнит слишком хорошо, будто он создан для красочного пересказа, но объяснять не спешит: всё же баек мастерицей заслуженно признана Ван. Да и если объяснять, то как? Какими словами и когда? Помимо этого, не она ли позволила Шоне взять с неё слово? — Я… — берётся сказать Лотти, как горло мигом просыхает. — Всё запутанно. По воле провидения затор слегка освобождается. Она трогается, имея привилегию сконцентрироваться на вождении таким образом, который гарантирует, что они не врежутся в ближайший столб и благополучно впишутся в следующий поворот. Джошуа позволяет ей ехать в относительной тишине: каждая шершавая мысль в его голове разрастается громыхающим эхом, которое Лотти неминуемо слышит. Умный мальчик. Внимательный мальчик. Откуда он у неё такой? За что? И будто не знает она оба этих ответа. — Ты сразу другая, мам, — говорит он ей, вылавливая её взгляд в зеркале заднего вида. Грусть плещет в них, взбиваясь морской пеной. — Когда смотришь, как я играю, то есть. Они наконец-то выбились на свободу и размеренно едут, даже с лёгким ветерком. И тут красный свет. — Это сложно, Джо Ли, — отвечает Лотти со всей честностью. — Я не могу объяснить, не в нынешнем твоём возрасте. — Но я хочу… не знаю! — сдаётся сын, по-детски хныкая. Ни следа жуткой осознанности, некстати подкравшейся. — Многовато этих твоих «не знаю», e tama, — поучительно отмечает Мэттьюс. — Извини, — он запрокидывает голову и пристыженно пялится в потолок. — Не стоит, — Лотти целится добродушной улыбкой в то же самое зеркало, чтобы Джошуа точно увидел, а сама следит за дорогой и где нужно пропускает пешеходов. — Поэтому скрыл свой обморок? Ты надеялся, что я однажды что-нибудь скажу? — Звучит супер-тупо, когда произносишь вслух… — обиженно мямлит сын. — В жизни это очень часто происходит, — иронично роняет Лотти случайную мудрость, несущуюся мимо его ушей и прямиком в приоткрытое окно водительской двери. Плавно паркует машину у тротуара, делая внеплановую остановку: они ещё не дома. Снова разворачивается. — Так, ладно. Я согласна на обмен, если ты согласен. Давай вот как: ты постараешься никогда не врать по поводу своего состояния, а я постараюсь ответить на всякие твои вопросы. Постепенно. Не могу ничего обещать. Джо Ли резво отстёгивает ремень и в такт действию выставляет напоказ все свои зубы: — Хорошо! Улыбается, словно мама пообещала ему весь мир. Но почему её всё ещё тошнит?

***

— Хуя ты творишь? — это первое, что Лотти слышит после десяти минут одиночества и затяжной тишины, тревожимой лишь ветром и крутящимися в ночном небе снежинками. На ней клетчатая куртка, которую обычно забирают на охоту, а под этой курткой примерно четыреста слоёв прочего тряпья. Единственный источник света — огни камина, льющиеся из покрывшегося зимними узорами окна. Рядом с ней защитным кругом образовалось нечто вроде уюта, кратковременное и летучее, легко разрушаемое. Вторгаясь в этот круг, Натали не нарушает его постоянство и не перечёркивает его устоявшиеся границы, а усиливает их. Лотти продолжает безучастно смотреть в ледяную тьму и не смеет отвернуться: когда наступает ночь, всё живое вне радиуса тридцати метров перестаёт иметь смысл. Будто, если дашь слабину и отвлечёшься, что-то вылезет из неизведанной черноты и накажет за человечность. — Холодно же пиздец… — продолжает бурчать Нат, прослеживая взгляд Лотти и не видя в затемнённых силуэтах деревьев ничего примечательного. Считая самым примечательным её саму. — В чём дело, Нат? — откровенно спрашивает та и устало подбирает ноги к себе. — Я не хочу реванш. Хватит на сегодня. «На сегодня». Вместе со словами в реальность просачивается странная стабильность. Желание стойкой рутины и отчаянные попытки её сохранить несмотря на присущую ненормальность. Лотти едва ли не дохнет со смеху: всё, что связано с Натали, обязательно покрывается слоем абсурда и противоречий. — Сегодняшний спор был тупой, — тараторит Нат наскоро, словно отрывает намертво прилипший пластырь. — Да? — хмыкает Шарлотта чуть погодя. — А с чьей стороны? — С обеих. — Правда что ли, — сообщает она ровно и издевательски поднимает вверх одну бровь, чего Нат не может заметить, но вполне способна увидеть Глушь. — С обеих. И я не передумаю. Это самые близкие к извинению слова, которые ты от меня получишь. Лёд раскалывается. Тёплые блики и тени на дощатом покрытии крыльца помогают воспроизвести в уме треск пламени. Лотти снизу вверх глядит на Натали, стоящую под её правым боком. Скаторччио глупо пританцовывает на месте, потому что, рассчитывая на секундный диалог, оделась не по погоде, и неловко обрывает зрительный контакт, когда чужие глаза чудятся теплее камина. — Тогда ухвачусь за то, что успела получить, — улыбается Лотти, смотря Нат под ноги. Натали нервно кутается в одно из случайных покрывал, которое накинула перед выходом: — Я просто хотела сказать… что заметила. Как ты пошла против Мари. Вот и всё. Только почему сейчас, но не тогда? — Тогда? — Лот непонимающе оглядывает её. — Ты пошла на охоту без чёртового ружья, потому что Мари сказанула, что оно тебе не нужно. Это было максимально ёбано. — Тут совершенно другое, Нат, — посмеивается Лотти, отворачиваясь. — Как так? Руки Шарлотты чуть ли не складываются так, что в них можно без проблем вложить спящего ребёнка. Она нервно сцепляет их вместе. — Я думаю, ты знаешь. Натали рассматривает её меланхоличный профиль и потерянно ищет, что сказать. — Он без тебя никак не уснёт, кстати говоря, — забывчиво упоминает она. — Так что тащи свою задницу обратно внутрь. — Скоро, — заверяет Лотти. — Мне нужна минутка. Пусть Ван порассказывает ему сказки, пока меня нет. Её голос хорошо на него действует. — Замётано… — зевает Нат. — А я пойду отожму у Мари место, а то ебать тут холодрыга. Она кивает в знак прощания и, продрогнув, собирается исчезнуть из поля зрения. — Это было не для проформы, Нат, — бросает Лотти ей вдогонку и делает полуоборот, чтобы краем глаза поймать её реакцию. Натали замирает на входе и выпускает изо рта дрожащее облачко пара. — В каком-то смысле ты всё же была права. И за это, но не только, я тебя ценю. Может, у меня получится это как-нибудь доказать. Вновь воцаряется тишина. Нат заключительно осматривает Лотти и, с каждой прошедшей секундой коченея, некоторое время подбирает ответные слова. С её лица спадает защита; она ненадолго смягчается — не понимает, что с этой мягкостью делать. — Спокойной ночи, Лот, — в конце концов шепчет Натали. Искренне и застенчиво. Входная дверь захлопывается за ней. — Ночи… — шепчет Шарлотта в темноту. Быть может, где-то на другой стороне Лора Ли и Джеки обернулись на звук её голоса, чтобы пожелать ей крепких снов.

***

Джо Ли небрежно разбрасывает кроссовки направо и налево около входа, и в этот раз Шарлотта избирает промолчать. Он несётся по узенькому коридору, словно вдобавок к глубокой спячке выдул бутылку «рэдбулла», и оставляет задумчивую мать позади. Она убирает за ним обувь и, зависнув, пару секунд остаётся в согнутом положении. Распушившиеся и выбившиеся из небрежного хвоста волосы «подметают» пол. Закрыв глаза, Лотти погружается в тёплую тьму. — Ма! — где-то на миниатюрной кухне Джо Ли размашисто дребезжит ножами и тарелками, рискуя что-нибудь да разбить. — Ну ты где? — Иду-у, — нараспев отвечает она, наскоро смаргивая безымянное. Ссутулившийся рюкзак стоит прислонённым к ножке небольшого обеденного стола. Джошуа покачивает ногами в такт своим мыслям и, болтая обо всём сразу, следит за тем, как Лотти достаёт из холодильника остатки вчерашней еды, которые нужно доесть, и садится напротив него. Он увлекается рассказами о тренере, о лидере их команды, даже о сыгравшей злую шутку погоде. Лотти нанизывает помятые листья салата на вилку и склоняет голову набок, вслушиваясь в звук его голоса. Она намеревается отпить из привычной глиняной чашки зелёный чай, заваренный ещё с утра, но на полпути останавливается: — Подожди, Макса оттолкнули? Разве он не центральный полузащитник? — Я то же Тайлеру сказал! — Джо Ли рассерженно стукает по столу и тут же подпрыгивает, чтобы нарыть что-то в шкафчиках кухонных тумб. С предельно серьёзным лицом он возвращается к столу и невозмутимо рассыпает горсть разноцветных колечек сухого завтрака прямо посередине. Лотти качает головой, смеясь себе в ладонь. Передвигая колечки как фигурки согласно хронологии, сын наглядно показывает ей, что происходило до переломного момента, как произошёл он сам и что было после. Слушая речь, Шарлотта указывает на разных игроков и задаёт уточняющие вопросы, ответы на кои далеки от понятия терпеливости. В конце концов сын злобно съедает Тайлера — Лотти не выдерживает и, изменяя своей сдержанной натуре, давится смехом. Джо Ли страстно протестует: — Ма, ну это серьёзно! Она тянется к его ручонке, сжимающей очередное колечко, и сдаётся, лбом упираясь в стол. — Не спорю! Очень! Вдоволь насмеявшись, Лотти смахивает сухой завтрак со стола, под комично мрачный взгляд кладёт его в первую попавшуюся глубокую тарелку и принимается неторопливо жевать всухомятку. Просящую руку Джо Ли легонько отбивает: — Ты их знатно повалял, так что я сама доем. — Ну блин, мам… Спорить дальше он не отчаивается. Лотти в раздумье помешивает колечки; они шероховато трутся друг об друга. — Ты прав, — отвечает она на немой вопрос, против воли хмурясь. — Такого быть не должно. В команде все участники доверяют друг другу. Позиция центрального полузащитника сама по себе тяжёлая, Максу нужно время. Джо Ли кивает, принимая эти слова во внимание. — А в вашей… — он гадает, какие выбрать слова. — Кто был? Таким же полузащитником, то есть? Не рассчитавшая свои силы Лотти крошит одно из колечек в цветную пыль. Первое из имён — Шона Шипман. Ненавидевшая футбол до посинения, но по излюбленной жизнью иронии признанная лучшей из всех «Шершней». Жившая в тени самого дорогого человека. Жившая в тени себя прошлой и жить в тени продолжающая. Шарлотта вглядывается в лицо сына — тот непонимающе смотрит в ответ. — У тебя есть ещё вопросы? — она спрашивает слишком спокойно, и Джошуа отчётливо слышит это. — Ну, эм… один? — он пожимает плечами. Лотти выжидающе складывает руки вместе, автоматически сместив внимание сына на шрамы, к которым он, как ни странно, давно привык. Он ведь и не помнит ту Лотти, что жила без них… — Я услышал… с той тётей, — Джо Ли неуверенно отодвигает от себя полупустую тарелку. — Вы разговаривали, и ты сказала что-то… про подарок вроде бы? И подарок — это я? Шарлотта расплывается в искренней улыбке, резко контрастирующей со страшно пустым спокойствием. — Верно, это ты. — Как на Рождество? — Ну что ты, лучше! — отмахивается она. — Я не под ёлкой тебя нашла. — А где? Лотти встаёт, чтобы убрать грязную посуду в раковину, и на короткое мгновение позволяет себе навалиться на её края. Тихий вдох, тихий выдох. Прямая осанка, как бы ни было тяжело. Она проигнорировала один вопрос, но не ответить на второй? К тому же, этот ответ необязательно катастрофичен: кого из них спросишь, такой и получишь. Лотти резко разворачивается. Удивлённо охнув, Джо Ли молниеносно возвращается на своё место и старательно делает вид, что никто его ни в чём не уличил: второпях он ухватил-таки пару колечек из её тарелки и теперь прячет в ладонях, словно сокровище. Со стола вкуснее, стало быть. И более того, ответ очевиден. Она хватает свой стул на ходу и важно присаживается в нескольких сантиметрах от сына, решая не томить, иначе же его изначально тонкое терпение пуще истончится и он начнёт вибрировать. — Здесь, родной, — Лотти дотрагивается до его груди, указывая на сердце. Он в оба глаза прослеживает её движения и теряет дар речи. — Именно здесь. Растерявшись, Джо Ли раскрывает слегка трясущиеся ладони и показывает ей волшебную горстку, будто посвящает в драгоценную тайну: — Будешь? Что-то застревает в её горле; она давится остатками чувств. Может быть, всё правильно. Может быть, она всегда знала, что делать. Всегда знала, как ему помочь. Лотти усмехается и со сверкающими слезами на глазах принимает приношение: — Буду, e tama. Конечно же буду.