Балансир

Типовые стены, наполовину выкрашенные тошнотворной зелёной краской, вогнали Мишку в уныние сразу же, как он переступил порог новой школы. Впрочем, тоска начала душить ещё раньше, при виде кривенького заборчика, обтянутого сеткой-рабицей, и серой каменной крошки на фасаде. Стёртые ступени, бычки за углом, где обычно дымят старшаки, вонючие туалеты и, на контрасте, ненавистно светлые кабинеты с тремя рядами до боли одинаковых парт — от такого вида хотелось завыть даже не волком, а злым голодным койотом. Да уж, тот правильный взрослый, кто придумал наполнять детские головы знаниями в таких убогих заведениях, насквозь пропитанных скукой и безнадёгой, знал толк в экзекуциях. Миха, настороженно оглядываясь, нашёл учительскую, постучал и скомканно представился. Нужная училка, дама неопределённого возраста с химией на голове, прошлась по нему утюгом взгляда, сверху вниз, от слегка растрёпанных тёмных волос до потёртых, но начищенных ботинок, равнодушно улыбнулась и попросила ждать в коридоре. Мишка встал у окна и уставился в черноту зимнего утра, угрюмо разглядывая учеников, скользящих по утоптанному двору. Из-за постоянных переездов он менял школу уже в четвёртый раз, и, наученный горьким опытом, не питал никаких иллюзий. «Веди себя достойно, не позорь нашу фамилию», — повторил ему накануне вечером отец, и Мишка привычно склонил голову. Отца, офицера органов госбезопасности, волей-неволей надо было слушаться. «Мишенька, всё будет хорошо. Главное, помни: как ты к людям, так и они к тебе. Подойди, познакомься спокойно, в драки не лезь, и, ради бога, не проваливайся в свои миры, а то примут опять за дурачка», — ласково приговаривала мама, а Мишка лишь вздыхал. Ничего-то она не понимала. Никто не понимал, честно говоря. — Горшенёв, идём, — под дребезжание первого звонка окликнула его классная руководительница. — Я представлю тебя классу. Мишка застегнул верхнюю пуговицу рубашки, поддернул ремень на форменных синих брюках и поплёлся на третий этаж. Дверь открылась со скрипом. Старшеклассники синхронно повернули головы, уставились на Миху и зашушукались. — А ну, тихо всем, — сказала классная настолько устало, будто было не утро понедельника, а конец двенадцатичасовой смены на шахте, — знакомьтесь, ваш новый одноклассник. Миша Горшенёв. — И что с ним делать? Любить и не жаловаться? — звонко спросили с задних парт, и по классу разлетелись смешки. Миха коротко растянул губы, засветив перед всеми неровную улыбку, и заоглядывался в поисках свободного места. — Садись у окна, — классная указала ему на третью парту и удалилась. Миха прошёл по узкому проходу, неловко задел чей-то портфель и тут же получил тычок в спину и свистящий шёпот худощавого пацана: — Эй, осторожнее, шпала. Миха побыстрее сел, сжал зубы и показал в ответ крепкий кулак с фигой, чтоб в первой же стычке обозначить себя способным на ответ, уверенным в своих силах человеком, а не хлюпиком и терпилой. Ощущение, что впереди его ждут малорадостные месяцы, усилилось, но вдруг сзади кто-то небрежно бросил: — Ты, Пор, сам виноват, раскидал тут, понимаешь, свои вещи. Миха удивлённо моргнул, не ожидая так быстро получить поддержку, и обернулся, ища глазами благодетеля. Им оказался лопоухий парень нагловатого вида с предпоследней парты. Он тряхнул чёлкой, пошевелил бровью и вдруг весомо добавил: — Повнимательнее переставляй свои ходули, иначе быстро получишь в башню. Наши пацаны не промах. Он подмигнул прибалдевшему Мишке и вернулся к рисованию на выдранном двойном листке. Миха достал учебник, тетрадь и задумался посреди задачи, которую начал было списывать с чёрной глянцевой доски. Он знал, что в каждом классе есть свои устоявшиеся порядки, и теперь пытался их считать, украдкой оглядываясь на парней, которых было гораздо больше, чем девчонок. Пара-тройка прилежных комсомольцев внимательно слушали урок, а остальные шептались, играли в карты, придушенно смеясь, и кидались бумажными шариками. — Князев, а не пойти ли тебе к доске, раз ты такой голосистый? Миха глянул назад, на лопоухого, который, всё так же рисуя, отражал бумажные атаки, переговаривался с соседом и в голос хохотал. — А я всё равно ничего не знаю, Анна Семёновна. Я не учил. Мне эти ваши подобные треугольники вовсе не сподобились, — поднялся пацан и, видимо, привычно понёс к столу пустой незаполненный дневник. Мишка щёлкнул ручкой и подивился бесстрашному протесту этого чувака, внутренне его одобряя. На перемене Князев, которого все называли просто Князем, подошёл к Мишке и безапеляционным тоном утвердил: — Горшенёв, да? Значит, Горшком будешь. — Да с хера ли? Я же не Горшков, — Миха, кидая тетрадь в сумку, резко повернулся и нахмурился. — Ну и что? Нормально звучит, не хуже, чем Пончик, — он кивнул на толстого мальчишку с первой парты, — или Санузел. Они все мои крестники. — Санузел? — переспросил Миха и упёрся в голубые искрящиеся глаза Князя. В них трепетало хитрое балагуристое веселье. — Да. Саня Узлов, — он заразительно рассмеялся. Мишка почти радостно кашлянул, изобразив нечто среднее между смехом и фырканьем, и решил, что к Князю стоит присмотреться повнимательнее. — Андрюх, пошли, посмолим? — позвали пацаны. Миха немного помедлил и шагнул следом. — Я с вами. Это… Угостишь? — Такие куришь? — спросил Андрей, показывая из кармана уголок помятой пачки, и повёл Миху в дальний туалет на пятом этаже, поколениями школьников превращённый в курилку. Князь вынул две сигареты и затянулся красиво и уверенно. Миха сломал несколько спичек, закурил, закашлялся и перешёл на короткие поверхностные вдохи,. Он опять забыл: если нарочно корчить из себя крутого, ничего путного не выйдет. Просто-напросто окажешься всеобщим посмешищем. А Миха, как ни пытался, пока ещё не сумел до конца переломать себя и стать шутом, над которым позволено смеяться всем вокруг. — Ты откуда к нам? Вопрос был вполне дружелюбным, и Мишка ответил: — Да ты не знаешь. Городок один закрытый, отец там служил. — Военный? — таким тоном, будто понял это с первой минуты, как только увидел Мишу, переспросил Князь и, не дожидаясь ответа, отвлёкся на трёп одноклассников. Тусклое освещение почти полностью скрадывал дым. Миша отступил глубже в тень, и теперь изучающе рассматривал юных жителей Купчино — района, который, по словам отца, славился на весь Питер алкашами и гопотой. Миха прислушался к болтовне, перемежающейся взрывами хохота, и смекнул, что в случае чего отвечать придётся кулаками — по-другому здесь не поймут. Но пока всё было спокойно. Подляна пришла откуда не ждали. На шестом уроке его неожиданно вызвали к доске. Миха, до этого мирно и мечтательно грызущий ручку, долго переминался с ноги на ногу и путанно объяснял дурацкие правила русского языка, которые вроде и знал, но не мог рассказать. — Миша, ты не волнуйся, — из самых благих побуждений попыталась поддержать новичка учительница, но Миха вспыхнул, дёрнулся и вскинул голову. — Да не волнуюсь я. Ставьте, чё там, двойку. Не могу я вот это всё… — он ткнул пальцем в учебник и шагнул на своё место, снова уронив злосчастный портфель недовольного Поручика. — Ты с первого раза, блять, не понимаешь? — зашипел тот, недобро скалясь. — Или малость туповат, раз двух слов связать не можешь? Миха покраснел от злости и обиды и процедил сквозь сжатые губы: — После урока слабо повторить то же самое? — Базара ноль. Встречаемся за школой на пятаке. Миха кивнул, зацепил взглядом Князя, который молча слушал перепалку, и ссутулился над партой. Лишь отгремел звонок, Миша встал и впился Пору в плечо сильными пальцами: — Показывай, куда идти, ё-моё. Поручик косо ухмыльнулся. В тёмных открытых глазах мелькнуло уважение. Они стояли друг против друга между партами, загораживая ход, и молча оценивали друг друга. — Чё вы тут встали, как два барана на мосту? — Князь легко, непринуждённо даже, раздвинул их плечом и сунул Поручику листок. — Смотри, Шурка, нарисовал чего. Как тебе? Парень повертел рисунки, загыгыкал и даже забыл про Горшка. Миха присел на парту и приготовился ждать, невольно через плечо Пора заглядывая в самодельный комикс Андрея, смешной и пошловатый. — Нравится? — перехватил его взгляд Князь, полез за пазуху и вытащил сшитую тетрадку. — Держи. Наши все уже прочитали. Миха хотел было выебнуться и сказать, что любит читать нормальную литературу, вроде Гоголя и Брэдбери, а не такое вот самодеятельное творчество, но кое-как придержал язык за поломанными зубами. Если быть честным, комиксы с первого взгляда ему понравились. Он и сам рисовал нечто подобное, но у Андрея получилось гораздо лучше. Миха даже позавидовал. Шурка и обступившие его пацаны погрузились в чтение. Обстановка разрядилась, но Горшок не спешил расслабляться. — Я не понял, драться-то будем? Я готов, — громко спросил он, привлекая к себе внимание, и сжал в руке тетрадь. — Да ладно тебе, пацан. Миха, да? Живи спокойно, без обид, — ответили ему сразу несколько голосов. — По рукам? Миша хмыкнул, хлопнул пару раз по протянутым ладоням и пошёл на выход. Дома его ждали отлынивающий от учёбы братец Лёша, умудрившийся удачно заболеть сразу же после переезда, и гитара, верная подруга и спутница.