Передумал

Есть разница между «должен умереть» и «не должен родиться». Именно поэтому человек, рождённый по ошибке, не может решиться на самоубийство. Он будет пытаться, заставлять себя, но ему не суждено погибнуть точно также, как и не суждено жить. Он всегда был ошибкой и останется ей до самого конца, пока природа не возьмёт верх над предназначением, и гений, рождение которого предрешено, не ляжет в соседнюю могилу с бездарностью. Олег знал это точно. Более того, видел людей-ошибок издалека, знал ход их мыслей. Были они детьми или взрослыми — одно и тоже, каждый жаловался на несправедливость. Их не видели, игнорировали, не замечали, и даже попытки помочь обрывались провалом. Единственный выход для таких людей — быть убитым. Это — единственное внимание, которое они могли получить. Так, заметив девочку, Олег распознал схожесть издалека. Она стояла у школы. Только что закончился последний кружок, но Катя на него не находила, да и никто не видел, чтобы она занималась чем-то кроме уроков. Дверь открылась, зазвенели голоса — ребята спешили домой, соскакивали по ступеням. Короткая надежда, что они позовут с собой, оборвалась тишиной — одноклассники убежали, а Катя закуталась в шарф. Волосы прибелели от снега. Метель казалась колючим одеялом, Катя так долго стояла под ним, что стало почти тепло. В «почти тепле» и «почти спокойствии» она едва не задремала стоя. Первым голосом, который отвлёк её, был охранник, а вторым, когда Катя отошла к магазину — Олег. — Почему ты здесь? Катя ответила раздражённо и тихо: — Потеряла ключи. — И мама не дома? — Дома. Но будет ругать. — Замёрзнешь же совсем… — И что? — Как это «и что»? Глаза Кати недобро блеснули. Кутаясь в шарф, она проронила короткое «отстаньте», среднее между гневом и плачем. Голос дрожал, но оставался холодным, присуще плачущим взрослым. Дети так не закрываются. Не в их духе. — Это грубо. Почему ты так говоришь? Катя нахмурилась. Вытягивать слова было сложно, Олег видел, как на попытке заговорить она сглатывала, но даже начала разговора было достаточно, чтобы она сжала кулаки. — …У тебя проблемы с родителями, да? Она дёрнулась. Это значило больше слов. — У меня тоже проблемы с отцом. Когда я был маленьким, я тоже не хотел идти домой. И ты не хочешь, верно? — Да. — Тебе стоило бы прогуляться с друзьями. — У меня нет друзей… — Совсем? Пауза оказалась слишком долгой, метель нарастала, как партия трубы, и последняя нота вылилась в плачь. Катя всхлипывала, не поднимая взгляда, а потом слёзы покатились по её щекам. Маленькие и блестящие. За слезами метель казалась белым занавесом. Уже не виднелись снежинки, огоньки фонарей и школа — улица размылась, расплылась пятном. Однако холод в нём не исчез — только усилился, и слёзы леденели, и тело дрожало, и всхлипывать стало больно — мёрзло лицо. Катя вытерла глаза, а потом заметила перчатки. Их протянул… Олег? — Это мне?.. — У тебя мёрзнут руки. — С-спасибо, — это все, что она могла произнести. Хотелось рассказать больше, Катя чувствовала и знала, что могла отвечать на все вопросы долго и честно, но даже не страх — стыд давил на неё. Вдруг проблемы ненастоящие? Пусть этот человек сам обо всём догадается. Он взрослый и умный. — Ты наверняка очень голодная. Катя кивнула. — Хочешь, чтобы я тебя покормил? Метель не стихала. Крупные хлопья снега ложились на плечи, как лоскуты. Темнота сегодня была белой, и Катя никак не могла понять, как это — «белая темнота». Ничего не видно, ночь, но по дорогам словно ползло снежное яркое облако. Они шли. Мимо заборчиков, мимо площадок, пока не добрались до тропинки, которая, как помнила Катя, вела через лес. Деревьев тоже уже не видно, но Катя помнила, что они стояли прямо здесь. Ей уже не холодно, но голод нарастал, и слюна накопилась у нёба. Как бы странно это ни было, какой бы наглой она себя не чувствовала, они шли слишком долго, а в лесу не пахло едой. — Вы сказали, вы меня покормите… — Ты передумала? — Нет, просто… — Катя сглотнула, — здесь нет кафе. — Мой дом ближе. Да и мы сэкономим, и тебе не придётся возвращаться домой в темноте. — Это что-то вроде…ночёвки? Олег кивнул. Сердце забилось сильней. Она никогда не была на ночёвках. Даже слово казалось странным, будто выдуманным. Дыхание нарастало со стуком сердца. В белом мире, где виднелись лишь тени деревьев, где совсем нет опасностей, криков, ударов и слёз, можно наслаждаться тишиной. Когда они дойдут до дома Олега, белый мир будет и там. В белом мире можно есть, слушать музыку, смотреть фильмы и играть. В белом мире есть футбольный мяч, о котором она мечтала. Много пирожных и огромная кукла. Метель не утихла, но Катя вдруг заметила ветку, усеянную сосульками. Идти стало скучно, и Катя сповадилась их считать. «Сколько сосулек, столько у меня будет друзей. Один, два, три…» … В квартире пахло конфетами. Так сильно, что сладко было даже дышать. Снимая ботинки, поддаваясь тому, как Олег расстёгивал её куртку, Катя бормотала, не переставая, одно «спасибо» за другим «спасибо», пока холод таял под теплом дома. — Что ты хотела бы съесть? — Я не знаю… Олег хмыкнул: такая голодная, что неважно, что есть, или стесняется попросить? — У меня есть гамбургеры, торт, мороженое… — Мороженое… Она не заметила, как оказалась за столом. Шарф остался в коридоре, и Катя была вынуждена прикрывать шею, чтобы Олег не увидел синяк. Потому что это снова очень-очень стыдно, и он решит, что это противно, или ещё что-нибудь… В квартире тепло, даже слишком, особенно, когда горит плита. Едой запахло быстро — запах мяса поднялся с паром и навис над кастрюлей. Олег готовил позади, а Катя, то ли от того, что хотела сюрприза, то ли от усталости, не оборачивалась. Узоры на скатерти простые. Синие стебли тянутся от края до края, пестрят шипами и бутонами. Однако цветы не похожи на розы — это гибискус. Тепло побеждает дрожь, под ладонями копятся первые капли пота. Тогда, Катя опускает руки, и тут же чувствует на затылке жар, словно не успела их опустить. — Извините?.. — произносит тихо, думая, первым делом, что Олег приложил к коже ткань. Однако прикосновение не кажется мягким, оно горячее и тяжёлое. Кончики пальцев холодные, они постукивают по кадыку. — Я подумал, что тебе холодно. — Нет. Совсем нет… — Значит, отпустить тебя? Катя не нашла сил кивнуть. Вопрос странный. Страшный. Слово «отпустить» звучало так, словно она — хомячок в огромных ладонях или стебель лука. По вечерним передачам такой лук ломался с хрустом. Теперь слово «хруст» испугало её, даже до того, как Олег успел ответить, но Катя не заплакала — сдержалась, как делала это дома. — Как вас зовут? — Олег. А тебя? — Катя. Хитро. Имя — броня от насилия. Сложно ударить того, кто поделился частью себя. Имя — не физическое, его нельзя сломать или откусить. Только принять и запомнить. Хватка Олега ослабла — принял. Тишина угасла, страх перестал забивать уши, и Катя снова услышала скворчание сковородки. Мясо готовит…касание осталось теплом на кадыке, и, когда Катя сглотнула, тошнота ударила в горло. Нет, страх не ушёл. Но голод сильней. … Котлеты толстые и сочные. Когда вилка опускается в середину, соус растекается по тарелке. Холодные огурцы лежат по бокам. Катя хватает их, когда картошка жжёт язык, и торопливо заедает. Жар на шее, странные слова и голос вдруг теряют важность перед головокружением. Ест так жадно и громко, что болит живот. Первая котлета, вторая. Олег подкладывает ещё. Катя есть третью, наворачиваются слёзы, она никак не может наесться, даже когда страшно и больно. Четвёртая. Пятая. Наконец, она устаёт. — Извините, я ем слишком быстро… — Мороженое. Кухня мутная от жара плиты. Белизна стоит ярче метели. Ветер свистит за окном, там пусто, но чёрного неба не видно за завесой снега. В комнате также — белый-белый пар. И от мороженого — белого-белого пломбира — тоже только белые-белые языки. — Это правда мне?.. — Катя застыла, боясь двинуться, потому что желудок будто окаменел. Тело тянуло к полу, она устала, челюсть ломила от еды. Но счастье теснило боль. — Конечно. Наблюдая, как Катя снимала тонкие линии с боков пломбира, будто чистила мороженое, как мандарин, Олег снова зашёл за её спину. — Скажи, тебе правда весело? — Да! Почему нет? Она знала ответ. — Когда я был ребёнком, я постоянно притворялся. Даже когда ел любимое мороженое. Мне приходилось делать вид, что я рад, потому что иначе родители отказывались его покупать. — А как это… — Катя съела кусочек, — не радоваться любимому мороженому? — Я просто знал, что оно вкусное. Но это обычное чувство. Одно дело — радоваться, другое — знать. Катя ничего не поняла. Тем временем за её спиной стало тихо. Лишь короткий звук — Олег шагнул вперёд, — прервал молчание и тут же потух. Что там такое? Зачем он вернулся к плите? Катя вздрогнула от постукивания по деревянной ручке. Ручке…чего? — Однажды мама привела меня посмотреть на море. Мы поднялись на гору. Тогда я увидел много-много воды. — А дальше? — Катя не знала, зачем он об этом заговорил, но, когда также говорила мама, надо было слушать. — Она постоянно рассказывала, как я буду впечатлён. Как мне покажется, что нет разницы между водой и небом. Но тогда я увидел чёткую линию горизонта. — А потом? — А потом, — за спиной Кати прозвучал щелчок, — я посмотрел на маму. И я понял, что не могу подвести её. Что я должен сказать, что мне нравится. И я сказал: «мама, а где море?», будто не зная, что оно передо мной. И я так чётко помню…что совершенно ничего не почувствовал. — Самое вкусное мороженое! — вдруг крикнула Катя, уколовшись о тревогу, как об острие иглы, — Самое вкусное из всех! — …И я чётко помню, что говорил так всё детство, чтобы казаться нормальным. Когда мне дарили подарки или когда давали вкусную еду. — Хотите…попробовать? — Так, скажи мне, — голос Олега стал ближе, и недавнее тепло сменилось холодом на затылке не только от пота, но и от лезвия ножа, — Ты на самом деле рада, или ты вынуждена благодарить? Катя пропихивает в рот огромный кусок мороженого, чтобы дать себе время на рассуждения. Но она — всего лишь ребёнок. Дети не умеют уворачиваться от правды. Лицо краснеет, дрожь бежит по спине. Катя молчит, пока пломбир тает, пока холод не зажжёт зубы и язык. Потом, сглатывает, и слабое движение подгоняет к ножу затылок. — Я просто…обычно не чувствую таких хороших эмоций. Это первый раз, когда я ем вкусную еду. Или когда кто-то говорит хорошие слова. Мой папа работает в школе, поэтому…я ждала, что все будут уважать меня. Но оказалось по-другому. Все обижают. И папа не хочет меня защитить. Он говорит: «всё станет хуже, если вступлюсь». Но дети злые. И взрослые злые. «И вы злой, злой, злой». Дрожь усилилась. Это мерзкое, как говорит папа, «стремление к жалости», попытки давить на чувство вины. Наверное, каждый раз, когда Катя плакала, она и правда пыталась отказаться от всех ошибок. Показать слабость. И это жалко. «Веди себя, как взрослая». «Ты уже не ребёнок». Ей всего лишь шесть. — И никто…не хочет меня защитить, — она снова подняла ложку, пропихивая мороженое, будто, как и минуту назад, оно спасёт от страха или от слёз, — Я иногда чувствую, как злюсь. Или как ненавижу. Но только сегодня мне грустно. Потому что я всегда готова к плохому. А сегодня нет… Сегодня мне было весело. Немного весело. Наверное, это того стоит. Лезвие больше не давило на затылок. Катя нашла силы обернуться. Не переставая плакать, она вдруг обнаружила во взгляде Олега не жалость, а болезненную пустоту, словно грусть была недосягаема для него, и «пустота» ныла пульсирующей раной. — И вы спросили…правда ли я радуюсь, — улыбка Кати стала такой широкой, что это заполнило уголок пустоты, — Я правда никто не ела такой вкусной еды.