Железо не чувствует боли.

— Как это, ты не помнишь, как тебя зовут?       Кнайф поджимает губы, неловко отводит взгляд. — Ну знаешь, у меня есть на этот запрос несколько популярных ответов, один из которых — отброс с масенькой буквы "о", — не упускает возможности унизить Й. — Как тебе такое новое имя?       На такой ответ тот брови сводит к переносице. —  Нет? Ну ещё жестянкой. Железкой. Тупоголовым. Бесполезным. Недоделанным. Идиотом. Придурком. Ну тебя можно по-многому назвать! Насчет "киборг убийца" — я думал об этом предназначении для тебя, но пока в размышлении, так что не обольщайся раньше времени.  — Какое моё настоящее имя? — взрывается обджект.       Он заметил, что о нем говорят, как и вещи.  — Кнайф.... Кнайфик, — от последнего слова окликнутый морщится, вызвав смешок со стороны. Чтобы не столкнуться с последующим рядом вопросов, И Краткий поясняет: — Тут тоже не обольщайся, не я тебе это придумал. Вспомнил, что хотел? — Ага. А лучше бы твоё имя нахуй забыл. — в свою очередь Й натянуто широко улыбается.       А ещё Й впервые обратился к нему по имени. 

* * *

      С тех пор начало проходить время, мысли постепенно собирались в один большой пчелиный рой, уже не разрозненный, как прежде.       Кнайф с раъяренным криком мог проснуться от кошмара и выскочить с койки так, что встать уже без помощи со стороны не сможет и все равно кривился от боли, вставал и пытался выйти за дверь, но падал прямо перед дверью на выход. Иногда думал, что навсегда останется гнить в том подвале, который Й так неумело маскирует под что-то другое. В своей голове даже помышлял, что подозрительный тип в кровавом халате и с волосами цвета крови, (что забавно, не так ли?), специально рассчитывает на то, что он во сне задохнется от засора трубки и ржавчины.       И все-таки в новой комнате ему нравилось больше. Было светлее, что ли.       Сколько бы за один день они не виделись с И Кратким, а все равно почти ни о чем не говорили, никак принимая друг друга. Кнайф этого не понимал. Если Малиновый бес решил быть с ним, то Кнайф в свою чередь вообще предпочёл бы не быть, но кто его спрашивал.       Каждый день во время приёма пищи обджект пытается расположить Краткого к себе "хорошим поведением" и без промедлений в какой-то неожиданный момент нападает на Й, задааая одни и те же вопросы: — День? — уточняя дату. — Не знаю. — Время? — насчёт дня или ночи. — Без понятия. — Зеркало? — хочет на себя взглянуть. — Да отстань ты от меня!        И каждый раз после одного из нескольких вопросов касательно зеркала, других обджектов и чушь, на которую Й не будет тратить свое время, но которая небезраздична ему, Кнайфу, тот не выводит, со злобой бросает тарелку с едой на пол и уходит.       Он уже заполнил его стратегию: через час спаситель вернётся с новой порцией еды, притащит какую-то странную железку, что проглотит в себя осколки тарелки вместе с едой на полу. В первое время обджект мог бы удивиться или посмеяться над глупостью вида груды металлического мусора, но глядя на свои руки уже не понимал, кто тут действительно выглядит глупо. Кнайф теперь будет каждую микроволновку восхвалять, понимая, какого это, быть машиной, пусть и в теле человека.       Одно из больших удивлений осталось за Й, впервые обернувшемуся к нему лицом так, что жизнь уже навряд ли переплюнет его.       И все равно Й приходит, злой как черт, как привычно за надменностью скрывая эмоции, и устраивает минуту молчания, так сказать. Сейчас пришёл, стоит над ним и испепеляюще смотрит.       А Кнайфу палец в рот не клади, он глядел в лицо смерти и уже ничего не боялся, потому позволял себе иногда издевается над Й. Скажет что-нибудь такое, продолжил активную атаку не только на уровне силы мысли, но и в словесных баталиях. Только вот до второго обычно не доходило, И Краткий умел держать себя в руках (и распускать их). — От тебя несёт, — язвительно скажет Кнайф.        Как вдруг И Краткий с "запахом чёртовой малины за 2км от вас" выпускает в его лицо клубок дыма. Конечно, Кнайф тут же закашливается, жмурится, отводит нос и недовольно бормочет: — Да я... Да я так скоро возьму и дышать перестану!       Горизонтальные зрачки в алых глазах напротив превратились в тоненькие палочки. Глядя на лежащего сверху внуз, молчит с несколько секунд, но вскоре его губы вздрагивают и расплываются в неопределенной улыбке: — Хах. Ты слишком плохо меня знаешь, — малиновый силуэт кажется самым ярким, что есть на свете, особенно когда его лицо так близко, а глаза, отливающие рубиновым огнем, искрились и не тлели. Опаляя горячим дыханием чужую кожу, полу-шепотом Й произносит: — Ты перестанешь дышать лишь тогда, когда я этого захочу.

《Ты перестанешь дышать лишь тогда, когда я этого захочу》.

Они ему тоже так сказали.

      Кнайф задержал дыхание и прикусил губу не в силах и пискнуть, когда его передернуло от вырванных из груди воспоминаний. Его бы даже стошнило, но нечем.  — Д... Да. — впервые Й его не забавлял, не пугал, а вывернул наизнанку.       Кстати говоря об этом...       И Краткий улыбнулся уголками губ, очень мягко, так несвойственно для себя. Он оставял поцелуй один за другим над правой ключицей обджекта, потом обвивает свои тёплые ладони вокруг чужой шеи и целует снова, но выше, в щеку. Потому что может.       Потому что хочет.       С недавнего времени И Краткий так делал постоянно. И Кнайфу не то чтобы нравилось это. Сначала он был шокирован, злился и раздражался, после все перечисленное сошло в смирение. А потом Кнайф стал тянуться, против всего здравого смысла и воли.  — Умница.       И ненавидел себя за это.       Вот и все из примирение, будто никто друг на друга всерьёз не был зол.       Кнайф чувствовал, что торчал тут порядком несколько недель. Он терпел все это: боль, мысли в одиночестве, пустоту. Бросал взгляды на Й, когда тот даже не обернётся. 《 Ну и не надо》, — всегда думает Кнайф. —《 Ну и плевать!》       А Краткий снова его целует, притягивая за окаменелое тело. Потому что знает, что Кнайф хочет чувствовать касания, хочет их ощущать. В этом нашелся обджектский небольшой смысл бороться и жить, настолько же маленький, как и сам никчёмный Кнайфик в этом мире.        Слишком много всего происходит, слишком много вопросов и так мало ответов. — Мне больно.       Тот поднимет голову и взгляд, томный и тусклый, сталкивается с ярко-алыми глазами. Обджект даже не успевает заметить, в какой момент чужие руки смыкаются на его правом уцелевшем плече, а сам И Краткий в испуге заерзал на месте. 《Да не из-за тебя, чудик》. На его лицо даже не смотрят. — Стоит похвалить, и у тебя сразу все болит, — сухо произносит, погруженный в свои мысли. — Фантомные боли? 《Но ведь ты сам сказал говорить тебе обо всем》. — Нет, ты не понимаешь... — Покажи, где болит, — неморгающий и потерявший всякие эмоции взгляд говорит о чём-то пустом и безжизненном.       Кнайф давно похоронил иссохшее древо чувст и эмоций: оно где-то там, под кучей металла и битых осколков стекла с несбыточными мечтами, без права снова пустить новые корни. Он уже прогнил изнутри, его нутро пронизано ядом и трупными пятнами там, где-то внутри.       Как бы оба этого не скрывали, Кнайф просто перестал питать надежды на восстановление себя, внутри лишь беспорядок, сладкая, малиновая горечь и пустота, а напротив почти что такой же, только более живой, но будто бы безразличный взгляд.       И только Кнайф понимал: он не равнодушен, просто устал.       Тут же он с серьёзным видом уверенно бьёт одной из рук по железной обертке грудной клетки там, где должно быть сердце, и громко говорит: — В душе, блять, болит, — безысходно вздыхает. — Ты можешь ко мне относится хотя бы немного, как к человеку, а не инвалиду?       Приподнятная бровь за себя сказала: "но ты и есть''. — Знаю. Мне просто не хватает обычного, человечечкого разговора. Выбора... Что тебе тогда не хватает? Скоро я тебя припрягу на работенку какую-то, не тухни, и свободного времени у тебя полно, и еда, и вода есть, не понимаю твоего недовольства. У тебя есть все. Я что-то упустил? — ...на жизнь или смерть, — он сжимается в комок, когда в его щеку влетает пощечина. Чужое лицо исказилось от злости, он чуть ли не кричит: "Ты ебанутый? Блядь, не смей так говорить! Я делаю все возможное, чтобы тебе было хорошо,  а ты говоришь такое?!-" Он снова не понимает. Снова. Он впервые показывает свою злость так, на нем. Дети, не трогайте спички, играть с огнём опасно. — Тогда просто обними меня, — и ведь Кнайф действительно  тянется, он уже не ждёт, как прежде. Во время "объятий" чужие пальцы мягко касаются его шеи, ему утыкаются в правое плечо, приятно щекоча волосами кожу.       Кнайф не был зол на Й, ведь предугадал, что нечто подобное произойдёт и был готов. Просто обычная издевка над монстром зашла дальше, чем обычно. А И Краткий именно монстр, показал, что зазнаваться нельзя, и слышать такое Й обидно.       Такие их своеобразные объятия. А то смысл обнимать, если вся его спина, позвоночник и руки не позволяют ощутить даже тепло другого тела. Когда его тёплые руки чересчур сильно сжимаются на шее Кнайфа, он, дрожа всем телом, все равно продолжает мирно сидеть на месте, пока его не соизволят отпустить, пока не появятся ожоги.       Знал же, ему тоже тяжело. — Ну что, легче? — горячее дыхание обдает его шею. Кивает, но нет, ему уже никогда не будет легче.— Ну вот. Не говори так больше. Я обижусь.       И снова послушный кивок.       Его мягко целуют туда же, в плечо, особенно жарко и горячо, и в любом его действии читалось что-то грустное и извиняющееся, хотя обидел тут Кнайф, разве нет? — Почему ты это все делаешь? — двусмысленно спросил обджект. Почему ты меня трогаешь? Или: Почему ты тут со мной торчишь? Почему ты сейчас со мной?       От него отстраняются. Совсем печальная улыбка на тонком овале болезненно бледного лица И Краткого выглядела пугающе. Молчит, и видно ведь по глазам:

"Вина".

      Вот почему он все это делает?