Железо не чувствует боли.

      Обрывками перед его глазами опять предстала сцена из недавнего прошлого, как чьи-то пальцы так реально вцепились в него до боли и характерного хруста, как толпа в масках и холщовых балахонах оттащили его обратно в мрак коридоров. Его волокли прочь от света, мозг был готов взорваться и из уст вырывался еле разборчивый крик, просящий и помощи.       Он видел кого-то. Он пытался дотянуться, но над ним появляется еще один силуэт позади. Стало темно. Он вновь может стоять и больше не чувствует себя скованным. Смотрит наверх и руки машинально ловят в свои объятия сияющий силуэт, снизошедший к нему с черных небес, переливаюшийся солнечными кружевами. Он знал, что найдёт защиту в том, кого так бережно держит, но подозревал, насколько хватит минутного спокойствия. Пытается держать из-за всех сил, только кто-то позади не бездействует: вырывает свет из рук грубо, словно узел с тряпьем, уносит с собой, ныряя в непроглядную тьму. Кнайф трещит по швам, с безумным воплем пытается ринуться вперёд но, подвывая от боли в коленях, падает. Руки начинают рассыпаться на глазах, он чувствует, как его зарзывает на части. 《Тяжело...》

《...Идти》

      Наконец-то подает признаки жизни: хрипит и бормочет, пытаясь вырваться из пучин собственного тлеющего разума. Теперь, барахтаясь в паутине нечетких мыслей, Кнайф не понимал, как Й с таким спокойным выражением лица может сидеть над ним, как сейчас.        Отчаяние. Оно до сих пор втаптывапло его в землю.       В глазах по-началу нагнетает мрак, пока исступление проходит. Ну, это-то не страшно, кому на этой земле не снилось страшных снов? Кого в детстве не пугала темнота? И все-таки каждый раз казалось, будто он снова лежит на том же столе, привязанный и обречённый, не в силах пошевелиться.       И Краткий долго на него смотрел в ответ, пока Кнайф не мог оправится от сильнейшего потрясения. Стоило отметить, Кнайф впервые увидел, как от тени отделился силуэт его "спасителя", прежде обратившего свою спину к обджекту. Обычно он просыпался, а Й тут как тут.       Закуривал. — Всё океюшки?       Кнайф ощутил, что его собственное тело дрожит. Не как обычно. Эта дрожь сотрясала весь его организм. Его тело беспрерывно трепетало сплошным сгустком горящих нервов, не подчиняющийся разуму, оставленные волей на произвол судьбы. — Ну что ж, — в свете лампочки тут же появилось ярко-малиновое пятно во всей красе. Й цыкнул и сел рядом с ним на кровать, глядя на бледное лицо обджекта, точнее, все что от него осталось:  — Ты это, говори.       Кнайф издал мучительный стон. — Я тебе трахеостомическую трубку поставил, — последовало ровным разъесняющим голосом, будто каждый день так делает, и вот, опять. Й неодобрительно тряхнул головой, саркастично выгибая одну бровь: — ради того, чтобы ты и дальше молчал? Знаешь, человек к чему угодно может привыкнуть, если выбора не оставить... — Где я? — запинается на полуслове и почти забывает, как говорить.  — Считай, моя операционная.       И Кнайф не может сдержать смех – таким забавным ему оказалось это открытие. Больше похоже на какой-то подвал для пыток; идеальный квадрат с серой потрескавшиейся плиткой, без единого окна, лишь одна лампочка над головой, и то иногда тускнеет и перегарает время от времени. И запах какой стоял... Чудесный... Удушливый, точнее.       И только спустя несколько минут он понял, что в этом мире совсем не осталось места юмору, раз его стали веселить такие вещи. Но смех тот сдавленный, догарает внутри грудной клетки, ничуть не от веселой компании. Истеричный. С каждой секундой на лице Кнайфа все ярче выступает гримаса жгучего, беспредельного огорчения то ли к Й, то ли к себе, то ли вообще к судьбе, в целом ко всему. — Ты руками пошевели. Ногами. Много над ними работал.       Услышав обращение к себе обджект, ещё не веря в происходящее, хотел посмотреть на свои руки и те ему поддались. Смотрит вниз: тяжёлая и железная броня сковывала тело.        И вдруг Кнайф вскочил, ринувшись бесстрашно с койки. Его ноги сразу же приземлились на кафельный пол и он мог поклясться, что слышал треск под собой. Неумело конечности со всем телом поддались вперёд, и сделав всего один шаг, обджект начал терять равновесие, упав прямо перед дверью на свободу. Ещё бы несколько шагов — он бы открыл дверь, вышел и... Пошёл. Куда-нибудь.       Только не здесь. Тут оставаться больше нет ни сил, ни желания. — О-о-очень жизнеутверджающе, —совсем невпечатленно протянул Й, неспешно прошедший к сбитому с ног. — А теперь попробуй встать.       Все тело тянуло к полу, а ноги отказывались слушаться, но тем не менее он попытался выполнить просьбу — не сразу — соображая, как осуществить такой цыганский фокус выходящий за рамки его возможностей. Кнайф начал подниматься сначала на руках — из-за всех сил тянется вверх, как только может, будто от этого зависит его жизнь.       Неожиданный удар каблуком пришёлся ему в здоровый бок, отчего и так побитый жизнью с хрипом снова упал на пол. — Вот что с тобой будет в следующий раз, только пинок будет сильнее.       И нет, И Краткий не начал его избивать, что было бы вполне ожидаемо, а с серьёзным лицом проконстатировал факт, который резал острее чем нож. Всего один удар, а обджект упал к земле, едва слышно ахнув, не в силах встать. Й проявил выслушю степень милосердия: смог приподнять чужое бренное тело в одиночку, помог Кнайфу встать на ноги и спокойно с ним дошёл обратно до койки. — Вот так, хорошо, — И Краткий мягким движением провел по серым волосам и сам перехватил чужую ладонь, что намеревалась вот-вот замахнуться на него.       Уже предугадывает желания обджекта наперед.       Кнайф хотел закричать: "Ты нахуя меня пнул, малиновый уёбок?!", но вместо звука, как назло, выдавливается лишь хрип. И Краткий лишь на это улыбнулся с веселым прищуром и даже не дрогнув усами.       Помимо множество ласковых слов обджекту о многом хотелось спросить. Нужно ли все неторопливо обдумать, сначала сформулировать все вопросы, а потом уже морально начать готовится к ответам, или действовать изподтишка?        К примеру сколько прошло дней, сколько он тут? Сколько с ним просидел тут Й и почему он это делал? Работал ли он один или ему помогали? Потому что то, что было вместо его рук и ног, выглядело несколько пугающе, отбрасывало метталический блеск и не ощущалось. Это же называют протезами, а протезы за один день не сделаешь и за один день не "прибьешь". Не мог же Кнайф все это время не покидать этой комнаты? Слишком рискованные операции для одного И Краткого и помещение по всем миллиардам пунктов не попадало под граммотно оформленную санитарную "операционную".       Кнайфа все-таки ещё кто-то видел таким?       Поток мыслей оборвало вмешательство со стороны в виде рук, помогающих ему лечь обратно. — У меня есть условие, — И Краткий склонился над ним, оперев руки по сторонам обджекта на койке, в столь привычное манере не щадя чужого личного пространства — почти лёг на него сверху, но вместо возможных сопротивлений ничего так и не дождался от пребывающего в ступоре и страхе сероволосого парня. И Краткий глядел ему в лицо: изнуренный взгляд, мутный, пустой и тусклый. — Не смей скрывать о  меня свои мысли, переживания и всякое такое, мало ли плохо станет. Рассказывай их мне. Ну и слушайся, жизнью мне обязан, как–никак. На этом пока все. Усек?       Больше приказ, чем просьба. Кнайф кивнул, не пытаясь что-то сказать, ведь единственное, на что он был способен в своём положении, так это хватать ртом воздух, как рыба на суше.       Теперь он мог разглядеть лицо своего "доктора" — и ведь правда, как такие синяки под глазами не были заметны? Халат уже не отбрасывал белизной, усеянный кровью. Его кровью. Кнайф сглотнул и зажмурил глаза.       И Краткий сел на место рядом.       — Ну как ты? — Кнайф не понимал, как на это ответить и зачем ему поставили это тупое условие с разговорами только с одним человеком. Как можно всë рассказывать ему одному, если большинство переживаний вокруг него и крутятся? Особенно насчёт того, что стало с собственным телом. Насчет последнего было особенно много тревожащих вопросов: как многое в нем изменилось? Казалось во все его жили влили холодную сталь, сделали неподвижным и холодным.       Кнайф не мог хорошо смотреть на расстоянии, значит с его глазом что-то точно произошло. Значит молоток ему не приснился...       И что Й имел в виду, говоря о трубке? Зачем она нужна, если даже с её наличием он не мог самостоятельно говорить? А это уже совсем страшно.        Видя, как тот безрезультатно пытается что-то произнести в очередной раз, И Краткий как-то безрадостно улыбнулся. На самом деле трахеостомическая трубка не бесполезна. Надо понимать, что другой альтернативы для дыхания нет, поэтому трахеостому нужно регулярно очищать, а трахеостомическую канюлю чистить снаружи и изнутри, чтобы ничто не мешало дыханию, потому Кнайф то и дело просыпался в приступах удушья и Й не мог сомкнуть глаз сидя над его телом и сжимая мокрые салфетки, следя за пульсом как Кнайфа, так и своим. — Теперь ты будешь говорить так.       Но обджект больше ничего не сказал, он просто тихо заплакал. — Эй, эй! Ты чего нюни распустил? Ну подумаешь... Много чего подумаешь, знаешь ли. С кем не быва... Ну хотя, да, случай у тебя тут один на миллион. И не с таким живут!       Чужие руки долго не мешкаются: тянутся к окаменелым конечностям и приподнимают, располагая к себе в более удобном положении, прижая метталические руки к широкой груди в белом окроваленном халате таким образом, чтобы Кнайф мог самостоятельно приподняться с койки и прижаться к И Краткому, если сам того захочет. И ведь прижимается.       Плечи дрожат, как и сам Кнайф.   — А если я не хочу?  — Жить? — в ответ кивок. — Почему? — Кнайф, вместо всех отложившихся в его разуме вопросов, спрашивает один. — Потому что, — кратко и понятно отвечает И Краткий.        Потому что И Краткий так захотел.       Й не понимал Кнайфа: тот должен был быть ему благодарен на жизнь, радоваться, что жив остался. — Кто это был рядом с тобой? — Когда?  — Я... Когда... — обджект вдруг потерялся при мысли "точно, а когда?" — Я тебя увидел. — Если в момент нашей первой встречи, то с огромными потенциалами, которые вы, тупые обджекты... Ну, короче, лучше бы не лез никуда, — И Краткий улыбнулся, не глядя на Кнайфа, более увлеченный в процесс вслушивания и чужое бьющееся сердце. — Если ты про первую операцию, то ты глаза ни разу не открыл. — Но я ведь видел кого-то... — Показалось, — отмахивается, увиливает, отворачивается.

* * *

      Когда Кнайф просыпается, он оказался в другой комнате. С окном, выходящим наружу. И Краткий застал его, когда Кнайф, протягивая руку в льющиеся струны солнечного света, молча что-то пытался уловить в лучах и сияющих пылинках, дрейфующих в воздухе. Имя.  Чье-то имя вертится у него на языке, заставляет ворошиться бабочек внутри, тревожит его. Имя. Он не помнит, как себя зовут.