Наше первое лето

Неумолимо вступала в свои права осень сорок пятого. На Кёнигсберг снова опустилась сырость с привычной серостью. Листья резко срывались с сухих веток и разлетались по воздуху, а потом впечатывались в мощеные улицы. Выходить в город совсем не хотелось, а дел, как назло, становилось только больше. Резко похолодало как за окном, так и на душе. Казенная квартира все сильнее и сильнее вызывала отвращение и заставляла чувствовать себя здесь совершенно чужой. С победной весны Света ни разу не ощущала себя спокойно, находясь во враждебной Германии. Ей осточертело каждый день видеть этих немцев, даже абсолютно невинных граждан, шугающихся от каждого шороха. Война выбила из неё сочувствие и сострадание, сделав вечно холодной и суровой. Такой категоричной она никогда не была, а теперь любой немец - враг жизни. Шатенка даже на улице старалась их не замечать, живя на территории Германии. Настолько абсурдно это стало. Отношения с Ваней, будто тоже переживали осеннюю хандру, не выдержав напора характера Светы. Все чаще они стали проводить свободные вечера в тишине, либо же за обсуждение рабочих вопросов, не более. После чего расходились в разные стороны, больше не обмолвившись ни словом. На работе тоже было не по себе. Новое-старое руководство в лице Дремова постоянно раздражало и связывало руки следователям. Отчего Света часто готова была высказать в лицо, все что думает. За это по головке ее бы явно не погладили. Последствия не останавливали, настолько надоела ей эта служба: вечные переезды, скитания, отсутствие чего-то своего собственного. Совсем юной девчонкой она выбрала этот путь, не понимая, что ждёт впереди. Не меньше изрезала напополам чертова война, прошло уже почти полгода, а ее отголоски травили душу всем. Как же хотелось хоть раз выспаться на мягкой перине без грохотов за окном, перестать голодать из-за банального отсутствия времени. Да даже просто прогуляться по этой разбитой набережной без внезапных появлений Дремова из-за угла. Послушать крик сумасшедших чаек, дерущихся за пропитание.   Света резко захлопывает папку с делом, параллельно отгоняя мечтания и возвращаясь в мрачную и сырую комнату, где напротив сидит Ваня и смотрит на неё в упор. -Да, прости, задумалась. О чем ты говорил? -заправляет прядь за ухо и резко поднимает взгляд. -Светка, ну ты чего. Сейчас быстро разберёмся со всем и махнём в Одессу, - улыбается.   -Хватит, не надо, - резко отрубает она, отворачиваясь к окну. -Светуль, ну не дуйся. Я попытаюсь решить этот вопрос, -подходит сзади и опускает крепкие ладони на ее плечи, отчего та вздрагивает.   -Давай больше не будем говорить об этом, ты сам прекрасно знаешь, что внезапно появится новое дело вместе с нашим общим знакомым, поэтому не надо, не заставляй меня вновь рисовать красочные иллюзии. Я устала, - стреляет зелёными глазами, - на чем мы остановились? - как всегда профессионально переводит тему. -На том, что Крапивина надо ещё раз допросить, он явно не договаривает. Пока у нас зацепок никаких, все рушится, - устало выдыхает Рокотов запуская руку в жёсткие седые волосы. - Значит, допросим, никуда не денется. А сейчас, пошли спать, я ужасно устала, - равнодушно отрезает Елагина и скрывается в дверном проеме.

***

Вечером следующего дня Светлана привычно сидела за столом и вновь бередила себе душу. Вот-вот она бы закричала во все горло и разрыдалась, как маленькая девочка, но сил плакать даже не осталось. Она зажгла свечу-так ей больше нравилось, достали какие-то завалявшийся чистые листы бумаги и чернила. Хотела снова написать письмо Сан Санычу, но резко передумала: пора прекращать мучать себя и мальчишку ложными надеждами. Тогда ее рука самовольно опускает перо в чернильницу и начинает вырисовывать крупные буквы, которые складываются в до боли знакомое стихотворение. Сумерки вяжут смиренно осени зыбкой панно, там, за уютной таверной, стелет туман полотно. Дуют холодные ветры, мерзнут в подвалах коты. До ноября миллиметры, с грустью своею на ты … Гулко бормочут трамваи, плачут дождем витражи Кто-то в мирах заблудился, ищет родное плечо, кто-то впервые влюбился, так горячо… горячо… Листья румяные кружат, падают наискосок... Кто и кому больше нужен? - Режет вопросом висок. Дуют холодные ветры, мерзнут в подвалах коты, до ноября миллиметры, с грустью своею на ты … Она читает между строк и интуитивно подчеркивает слова, в точности описывающие ее состояние, часть из этого Свете хочется просто-напросто вычеркнуть. Все это не про неё, строки остались в июльском Киеве, где зеленоглазая совсем юной девчонкой попала в прокуратуру и горячо влюбилась в Рокотова. Жаркое солнце и такие же чувства одурманивали и притупляли страх. Сейчас же, резко повзрослев она зрела в корень и не давала эмоциям взять над собой. Писать Елагина бросила после Харькова, больше не притронулись к этому делу, будто ошпарившись. Иногда тянуло выплеснуть гнев и истерику, но опять же это попадало под сентиментальные глупости кисейных барышень. Из всего потока строк она жирно обводит лишь фрагмент одной из них, а после чего подносит бумажку к горящей свече и смотрит как тлеет, возможно, последняя надежда на возращение к прежней жизни.

С грустью своею на ты…