Берег Рассанны, утро

— И как это понимать, герцог Окделл? Дик, уже вошедший в воду по пояс, оборачивается. Ветер холодит голую грудь, кожу стягивает мурашками, встрёпанные со сна волосы лезут в глаза. Розовая полоска зари только-только разгорается над берегом, и в слабом рассеянном свете Дик различает сухощавую фигуру, развевающиеся чёрные волосы. Светлая ткань рубашки треплется, колышется — и фигура приближается, спускаясь вниз, к воде. В голове у Дика мелькает мысль — уплыть подальше, на середину реки. Он недурной пловец, привык перебарывать течение, купаясь в горном Наде. Но что-то подсказывает: Алва плавает не хуже. Дик отступает на несколько шагов, сгибает колени, погружаясь по плечи. Надо подвигаться, чтобы не замёрзнуть. Но бежать от собственного эра он не станет, Окделлы тверды и незыблемы, Окделлы всегда отвечают за свои поступки. Алва входит в реку, не останавливаясь, прямо в тёмных полотняных штанах и полуразвязанной рубашке. От его шагов с плеском рассыпаются брызги. Он встаёт перед Диком, заслоняя берег, и смотреть ему в глаза страшно: зрачки хищно сузились, синяя радужка будто выцвела от гнева, отливает нехорошим ледяным блеском. Дик заставляет себя не отвести взгляд. — Я смотрю, вам мало, юноша, — голос Алвы тихий, едва слышный за порывами ветра, но каждое слово покалывает загривок, врезается под кожу. — Мало приключений. Снова отправились бродить в одиночку. — Я хотел вымыться, монсеньор, — Дик сглатывает. Не совсем правда. Ночью он толком не сомкнул глаз, ворочался, ноющие мышцы никак не оставляло напряжение, а в голове мелькало то безжизненно-белое лицо Оскара, то мучительные оскалы бириссцев, то багряно-алый закат и чернеющая башня. Алва усмехается уголком рта. Его лицо кажется обескровленно-белым, под глазами чётче обозначились тёмные круги. Тоже не спал? Пил до рассвета? Ему-то что не даёт покоя, всё вышло по его желанию, как всегда, и вчера он казался довольным… — Вымыться, — повторяет Алва. Запускает руку в карман штанов, достаёт что-то и окунает ладони в воду, трёт друг о друга. Пальцы, длинные, сильные, заливает пена, белесая и густая — мыльный корень, понимает Дик. Прежде, чем он успевает о чём-то спросить или что-то сделать, твёрдые, скользкие ладони эра ложатся ему на плечи, разворачивают спиной, и рука крепко обхватывает Дика под грудью. В рёбра упирается локоть — не продохнуть, не трепыхнуться. — Вымоетесь, — сквозь зубы цедит Алва, холодная ладонь, растопырившая пальцы, быстро, с силой выводит круги у Дика на груди, намыливая, растирая. Костяшки больно упираются под подбородок, заставляя запрокинуть голову. От ямочки между ключицами ладонь вновь спускается ниже, к груди, кончики пальцев цепляют соски, отвердевшие от холода — Дик вздрагивает, пытается уйти от грубоватых энергичных прикосновений, но Алва не позволяет, издевательски брызгает ему на грудь холодной водой. — Вы у меня будете чистым, оруженосец, — Алва усмехается, наглаживает, намыливает живот, запускает пальцы в светлые завитки ниже пупка. — Везде. Если бы я ещё мог прочистить вашу голову, хорошенько перетряхнуть ваши мысли. Чтобы вам больше никогда не вздумалось так бездарно подставляться. — В-вам? — верхние зубы Дика постукивают о нижние, он невольно прижимается к эру плотнее, льнёт к его рукам в поисках хоть какого-то тепла. Алва негромко смеётся, окатывая водой его спину. — Мне — тоже не стоит, но я-то не отрежу вам голову. Или руку, — пальцы болезненно сжимают локоть. — Или ногу, — короткие ногти скребут под коленкой, ладонь похлопывает по бедру. — Оскоплять вас я, как ни странно, тоже не собираюсь, — пальцы задевают головку, ладонь оборачивается вокруг ствола, оглаживает мошонку, и Дик беззвучно охает: внизу живота теплеет и тяжелеет, член заинтересованно вздрагивает под рукой Алвы, а тот с коротким смешком отстраняется, возвращается к животу. Кажется, они были глубже в воде, сейчас она едва доходит Дику до середины бёдер. — Такие фокусы, юноша, можно проворачивать в столице, — невозмутимо роняет Алва, сжимая зад Дика, растирая до покалывающего под кожей тепла. — Там мало кто осмелится точить на вас зубы всерьёз. Ну а кто всё же рискнёт — на того есть моя шпага и пистолеты моих людей. А здесь умереть легко, — ребро ладони легонько надавливает между ягодиц, проходится по ложбинке, и Дика пробирает дрожью неожиданного, стыдного удовольствия. — Случайная пуля, случайный укус змеи в вашу босую ногу, — тёплые пальцы будто случайно подныривают, нажимают за мошонкой — Дик вскрикивает, колени дрожат, и он хватается за плечо Алвы, обтянутое влажной тканью. — Случайная прогулка, с которой вы не вернётесь, будете долго, страшно умирать в степи, сорвав голос от крика, а я вас не услышу, буду искать сутками, неделями, проскачу меньше чем в хорне и не найду, — голос Алвы становится глуше, словно он осип, — буду звать, и вы не услышите… Этого вы хотите? Жалящая боль обдаёт ягодицу вместе со звонким шлепком, и Дик дёргается от неожиданности, мотает головой. — Нет… — Нет? Вновь шлепок, поверх первого, и Дик болезненно ойкает. — Не этого, — выдыхает он, задирает голову, и смотрит Алве в глаза, синие-синие, искрящиеся, и крепче прижимается к нему: бёдрами, ноющим, пульсирующим членом, грудью, отчаянно колотящимся сердцем. — Пожалуйста, эр Рокэ… Он сам не знает, о чём просит: чтобы его выпороли, чтобы обняли, или чтобы Алва опять сказал что-то такое злое и насмешливое, от чего сейчас вовсе не обидно, а наоборот, горячо, как от хорошего глотка касеры… или чтоб поцеловал… Алва делает то, чего от него Дик ни на миг не ожидал, даже помыслить не мог. Алва опускается на колени, в воду, на песок, обхватывает бёдра Дика, притягивая ближе, и обводит набухшую, сочащуюся головку кончиком языка. У Дика перехватывает дыхание, Дика обдаёт жаром — будто и не стоит он, обнажённый, в холодной речной воде под резким пронизывающим ветром. Дик горит, у Дика под кожей разливается лава и плавятся кости, он стонет глухо, надсадно, а когда влажный рот обхватывает его ствол и губы плотно смыкаются, сжимают, скользят, забирая глубже — не остаётся уже ничего, кроме мучительно-острого, сжигающего восторга. Несколько тягучих, обволакивающих движений, несколько отчаянных глубоких толчков — и у Дика подкашиваются ноги, он наваливается Рокэ на плечи всем весом, выплёскиваясь, мелко дрожа. Рокэ держит, обхватив его поясницу, уткнувшись лбом в бедро, а потом утягивает Дика, податливого, бескостного, в воду, поддерживает под лопатки, и Дик слизывает с его губ, с подбородка вязкие белые нити. Ползком, на четвереньках, они выбираются на влажный песок. Дик, отчаянно ругаясь, пытается распустить завязки туго натянутых полотняных штанов Рокэ, а Рокэ вздрагивает, елозит и ничуть не помогает, и наконец, рыкнув «карьярра», сжимает ладонь Дика вокруг своего члена прямо поверх мокрой ткани, и пары рваных движений ему хватает, чтобы излиться с коротким гортанным стоном. Они лежат, раскинув руки, соприкасаясь висками, плечами, коленями, жадно глотая влажный речной воздух. И надо, надо вставать, скоро к реке потянутся из лагеря, здесь место тихое, но мало ли… — Помылись, — фыркает Рокэ, перекатываясь набок, опираясь на локоть. Влажные гладкие волосы липнут к его щекам, щекочут Дику нос. — Не разлёживайтесь, юноша, приводите себя в порядок — и живо в лагерь. Не вздумайте пропустить завтрак. — А вы разве не поможете мне вымыться, монсеньор? Вы обещали, — смеётся Дик, и Рокэ оглядывает его суровым маршальским взглядом, но озорные ямочки в уголках рта выдают его. — Хочешь здесь застрять ещё на полчаса? — Хочу, — Дик серьёзно кивает, и Рокэ, помедлив, коротко сжимает его плечо. — Вечером мы что-нибудь придумаем. Иди. И… помни. Это «помни», сухое, резковатое, относится вовсе не к их забавам — Дик это понимает, Дику неловко и досадно — и в то же время он чувствует странное тепло. Глянув на Рокэ ещё раз, он легким шагов спускается в воду, окунается и выдыхает глубоко.