Ах, эти чёрные глаза

Прошла неделя. Анжелика Эдуардовна познакомилась с писательницей новой премьеры в театре, она показалась Офелии очень строгой, но неплохой женщиной. Знакомство длилось минут десять, после чего директриса убежала по делам, сказав что будет отбирать певцов по голосу, смотреть кто подходит, а Офелия уже на следующий день выбирать, кто больше нравится. Девушка согласилась на такое, и сейчас сидела на очередном кастинге, в первом ряду посредине. Ей бы вряд-ли хватило денег купить сюда билет раньше, в то время как сейчас она занимала лучшее место на правах хозяйки. Все пришедшие на прослушивание были неизвестными, в основном ещё учениками, либо только выпустившимися из университета людьми. Таким было желание Офелии, дать дорогу молодым. Ведь, если мюзикл обретёт популярность, это может стать началом их карьеры. Да и, девушка хотела, чтобы зрители пришли посмотреть именно её произведение, а не прочитав имя любимого артиста. Каждый день перед ней проходили десятки кандидатов: кто-то пел слишком фальшиво, кто-то двигался, словно деревянная кукла, а кто-то просто не мог уловить ту искру, тот внутренний свет, который она искала для главной роли — героя. Дни сливались в бесконечную череду разочарований, и с каждым новым прослушиванием её надежда таяла. Она начала бояться, что идеального Тома просто не существует. Что он так и останется на страницах, а её мюзикл обречён на провал. Театр изнутри был гораздо интереснее, чем снаружи. В первые дни, Елена провела экскурсию в закулисье, показав как двигаются декорации, куда заходить, чтобы быстро сменить костюм… Офелия, разумеется не собиралась играть на сцене, но просто посмотреть было интересно. Ожогин на эти дни уехал в Москву, играть там Джекилла и Хайда, вместе со Светой. Они оба были известны в Питере, и с радостью встречены в столице. А с ещё большей радостью Офелия ходила по коридорам и залу, зная, что она не наткнется на Ивана. Артист стал вызывать раздражение после своих последних слов, а тёплые чувства постепенно сменялись безразличием. Какой смысл бегать за тем, кто выкинул тебя? Она же уважала себя. Девушка даже ловила себя на мысли, что она стала как любимый призрак оперы. Ходила, наблюдала за другими по коридорам… Имела право выбрать. Раньше о таком она даже не мечтала. Думать, благодаря кому исполнилось то, о чем и не думалось, Офелия не хотела. На роль главной героини, медсестры, писательница таки взяла Марию. Красноволосая девушка очень хорошо пела, чувствовала персонажа. Да и, Офелия чувствовала благодарность за тот билет. Если бы не он, кто знает, сколько времени ещё Иван не выходил бы на связь… А так, хоть передал через другого человека, раз сам трус. Сегодня было прослушивание на роль главного героя, призрака без глаз. Девушка выбирала его с особой тщательностью, желая найти того, кто идеально совпадал бы с её представлением. — Я кстати думаю записаться на плавание, нам предложили, как бесплатный кружок. — заметил Денис, в то время как на сцене выступал очередной кандидат. Молодой парень, очень старался попасть голосом, но Офелия не видела его именно внешне на главной роли. Её персонаж был более высоким, а этот, девушка опустила взгляд на документы, Сергей был бы одного роста с Марией. Писательница размышляла, имеет ли она право отказать из-за этого, ведь голос был очень хорош, парень отражал эмоции персонажа… — Что? Плавание? Почему бы и нет. — отвлеченно проговорила Офелия, кивнув закончившему петь Сергею. Благо, сегодня не надо было ничего оглашать, и парень просто ушёл за кулисы, через несколько минут выйдет последний на сегодня кандидат. — Да, как разнообразие. И опыт для книги будет. — отозвался друг, устало сняв очки с носа, и потерев глаза. Он использовал для опыта абсолютно всё, будь то даже обычный поход в магазин, или починка крана на кухне. Благодаря маске парень стал даже более узнаваемым, чем Офелия. Многие считали это интересной фишкой. Но, самого Дениса это не радовало. Более того, девушка замечала, что его очень утомляет ходить на прослушивание и сам театр. Все же, он любил быть в одиночестве, да и никогда не хотел быть связанным со сценой. Ему нравилось писать из тени. — Сходи, запишись. Как тебе этот Сергей? Мне понравился парень, которого видели на днях… Я забыла имя. Он тогда так реалистично отыграл сцену превращения в призрака, у меня аж мурашки пошли. — повернулась к Денису Офелия, ожидая ответа. Но тот лишь пожал плечами. — Честно, я не знаю. Я запутался в них всех. Они слишком похожи друг на друга. — признался друг, извиняющимся жестом погладив девушку по плечу. — Это твоя книга, ты должна выбирать. — А ты бы хотел, чтобы поставили мюзикл по твоей? — задала вопрос писательница, в этот момент на сцену вышел последний кандидат. — Нет. Это не близко мне. — бросил Денис, после чего вдруг поднялся со стула. — Ты послушаешь его сама? Мне нужно делать домашнее задание по английскому языку. — Ну, хорошо… Иди… — неоднозначно проговорила Офелия, чувствуя небольшую боль внутри. Ей показалось, что в последние дни друг стал немного отдаляться. И сейчас просто хотел сбежать, прикрываясь учёбой. — Завтра мы идём с Марией гулять, не забывай. — Я помню. — опять это странное отведение глаз… Неужели Денису приглянулась девушка, которую он видел один раз? — Если хочешь, можешь прийти ко мне в общежитие попозже. Съедим пиццу, поможешь мне с главой. — Хорошо. Иди. — кивнула Офелия и подняла взгляд, ожидая увидеть ещё одного посредственного претендента, но замерла. На сцену вышел парень, и время будто замедлилось. Ему было лет восемнадцать, не больше. Длинные светлые кудри струились ниже плеч, мягко обрамляя его лицо, а пронзительные зелёные глаза сияли. — Представьтесь, пожалуйста? — Артём Казимиров. Студент последнего курса театрального университета. Тенор. — его голос был глубоким, с мягкими, но твёрдыми нотками, как будто он уже знал, что сцена принадлежит ему. Офелия сглотнула, чувствуя, как её сердце забилось быстрее. Она кивнула, пытаясь сохранить профессиональный тон. — Хорошо. Начнём с монолога Тома из второго акта. Ты готов? — начала стандартно говорить писательница, но Артём тут же перебил её, задорно подмигнув: — Всегда готов, — ответил он с лёгкой усмешкой, и в этот момент Офелия впервые за недели почувствовала, что её надежда оживает. Артем начал говорить. С первых же слов стало ясно: он не просто произносит текст — он живёт им. Его голос наполнил зал, то усиливаясь до страстного крика, то опускаясь до шёпота, полного боли. Он двигался по сцене с естественной грацией, будто уже знал, где должен стоять свет, где сделать паузу, где взглянуть в зал. Его зелёные глаза сверкали, отражая эмоции героя: гордость, отчаяние, решимость. Офелия забыла как дышать. Её взгляд невольно задержался на нём, и она вдруг осознала, что не может отвести глаз. Его голос был чистым, мощным, с лёгкой хрипотцой, которая добавляла глубины. Каждое слово, каждая нота звучали так, будто он сам пережил всю боль и триумф своего героя. — Мне нравится, как он поёт. У него есть стиль. — её сердце ёкнуло, услышав знакомый голос. Девушка медленно обернулась. Иван стоял позади Офелии, небрежно опираясь одной рукой на спинку её стула. Его поза была расслабленной, почти ленивой, но в ней чувствовалась привычная уверенность. — Ты… — начала она, но голос сорвался, и она инстинктивно сжала подлокотник изо всех сил. — Тихо, тихо. Не кричи. Это только я. — Ожогин поднял руку, жестом призывая её к тишине, и наклонился ближе, снова шепча, чтобы его не услышал Артём. Его длинные ноги легко перемахнули через низкую спинку соседнего кресла, и он с ловкостью, будто это было для него привычным делом, опустился рядом с ней. Движение было быстрым, но плавным, почти бесшумным — только лёгкий скрип сиденья выдал, что он приземлился. Ожогин сел, чуть откинувшись назад, и скрестил руки на груди, словно устраиваясь поудобнее. Его колено случайно коснулось её бедра, и Офелия инстинктивно отодвинулась, но Иван даже не посмотрел в её сторону — его взгляд был устремлён на сцену, где Артём всё ещё ждал её ответа. Она отметила пустоту в его глазах. Его взгляд, обычно живой, искрящийся то насмешкой, то гневом теперь казался пустым, словно из него выкачали все эмоции. Это была не просто усталость — это было что-то большее, как будто внутри него зияла пустота, которую он тщательно скрывал за своей небрежной позой и лёгкой улыбкой. Офелия почувствовала, как по спине пробежал лёгкий озноб — этот взгляд был чужим, незнакомым, и оттого ещё более пугающим. Даже морщины в уголках его глаз, которые обычно появлялись, когда он улыбался или хмурился, сейчас разгладились, оставив его лицо гладким, почти безжизненным, как маска. Артём, всё ещё стоя на сцене, заметил, как напряжение в зале сгустилось после того, как Иван сел рядом с Офелией. Он слегка кашлянул, привлекая к себе внимание, и сделал шаг вперёд, к самому краю сцены. Его длинные светлые кудри качнулись, когда он наклонился чуть ближе к свету софитов, и его зелёные глаза поймали взгляд Офелии, словно напоминая ей, что он всё ещё здесь. Его голос, мягкий, но уверенный, разрезал тишину: — Офелия, я закончил. Есть что-то ещё, что вы хотите увидеть? Или… — он сделал паузу, слегка улыбнувшись, — Я могу спеть ещё раз, если нужно. Его слова вернули её к реальности, вырвав из оцепенения, вызванного пустым взглядом Ожогина. Она моргнула, встряхнула головой, будто сбрасывая наваждение, и подняла руку, жестом останавливая его. Её голос, хоть и дрогнул вначале, быстро обрёл твёрдость: — Нет, Артём, достаточно. Ты… ты был великолепен. Но я объявлю решение завтра. Иди домой, отдохни. Артём кивнул, не теряя своей уверенной улыбки. Он слегка поклонился — жест был театральным, но искренним, — и его кудри снова упали вперёд, ненадолго закрыв лицо. Затем он выпрямился, бросил быстрый, любопытный взгляд на Ивана, словно оценивая, кто этот человек рядом с ней, и отступил назад. Его шаги по сцене были лёгкими, почти бесшумными, и через мгновение он скрылся за кулисами, оставив после себя лишь эхо своего присутствия. Офелия проводила его взглядом, чувствуя, как её сердце всё ещё колотится — от его таланта, от его красоты, от всего, что он привнёс в этот день. Но затем она ощутила тяжесть присутствия Ивана рядом и поняла, что её мысли снова разрываются между сценой и тем, что происходит здесь, в темноте зала. Они остались только вдвоём. — Не приближайся ко мне, ясно? Ты сам так сказал в прошлый раз, вот и следуй своим же словам! — её голос дрожал от ярости, но она не собиралась отступать. Она ждала, что он вспылит в ответ, как бывало раньше, или хотя бы уйдёт, но вместо этого Ожогин лишь слегка наклонил голову, глядя на неё всё тем же пугающе пустым взглядом. Затем он медленно, почти лениво, ответил: — Уйти? Офелия, я имею полное право здесь находиться. Забыла, чьи деньги идут на твой мюзикл? Его слова ударили её, как пощёчина. Она почувствовала, как кровь прилила к щекам, а её дыхание сбилось. Опять. Он опять давил на деньги… На нём был чёрный свитер — простой, слегка выцветший, с чуть растянутым воротом. Джинсы, тёмно-синие, потёртые на коленях, дополняли его образ, делая его одновременно обыденным и каким-то отстранённым. Тёмная ткань резко контрастировала с его бледным лицом, которое выглядело почти мертвенно-белым. Он выглядел как призрак, застывший в этом мире без права на эмоции. — Это не делает тебя менее отвратительным для меня. — бросила Офелия, отвернувшись от его пустого взгляда. Эти голубые глаза, которые когда-то искрились смехом или гневом, теперь смотрели на неё, как два осколка льда, и это разрывало её изнутри. Её губы дрожали, и она прикусила их, пытаясь удержать подступающие слёзы. Она чувствовала, как жжение в глазах становится невыносимым, как слёзы собираются в уголках, грозя пролиться в любой момент. — Я потратил на это кучу денег, Офелия. Много больше, чем ты можешь представить. Ты не можешь просто взять и выгнать меня. Это мой мюзикл так же, как твой. — Всё, что ты можешь, — это тыкать своими деньгами мне в лицо, как будто это делает тебя лучше! — она дышала тяжело, её руки дрожали, но она не отступала, глядя прямо в его пустые голубые глаза. Иван чуть приподнял бровь, и на его бледном лице мелькнула тень чего-то — не обиды, не гнева, а какой-то странной, холодной насмешки. Он наклонился чуть ближе, и его голос стал ниже, почти угрожающим: — Пусть так. Назови меня отвратительным, если хочешь. Но факт в том, что я имею даже больше прав, чем ты, подбирать актёров. Деньги — это не просто слова, Офелия. Это власть. И она у меня есть. — Хорошо, — сказала она, и её голос, хоть и дрожал от напряжения, обрёл новую твёрдость. — Тогда будем подбирать актёров в разные дни. Ты приходишь, когда тебя нет меня, а я — когда нет тебя. — это было просто невыносимо, невыносимо больно, сидеть с ним рядом и ощущать холод. Его безразличие. Как же он хорошо вжился в роль летом… — Не нужно так страдать из-за меня, Офелия. Не уходи. — так же безразлично, и не поворачиваясь в сторону девушки, произнёс артист. Он смотрел в одну точку, на какую-то секунду Офелия даже задумалась о его рассудке… — Ты сам сказал мне не приближаться, Иван! Это твои слова, не мои! А теперь что, передумал? — глаза уже начинало щипать, и писательница просто поднялась с места. На сегодня её работа закончена, а если Иван так хочет смотреть вперёд, и не шевелиться, пусть этим и займётся. Она не обязана терпеть его рядом. Ожогин стиснул зубы — она увидела, как его челюсть напряглась, как мышцы на его бледном лице дёрнулись, выдавая, что её слова задели его сильнее, чем он хотел показать. — Погоди, — сказал он, и в его голосе впервые за вечер прорвалась нотка чего-то живого — не гнева, а какого-то странного, сдержанного отчаяния. Она мигом вскочила с кресла, едва не опрокинув его. Не дожидаясь, что он ещё скажет, Офелия развернулась и быстрым шагом направилась к выходу из зала. Но не успела она сделать и десятка шагов, как услышала шорох позади. Иван подскочил с кресла и пошёл за ней — молча, как тень, его шаги были мягкими, но неотступными. Она ускорила темп, чувствуя его присутствие за спиной, словно тяжёлый груз, от которого невозможно избавиться. Уже у самой двери, когда её рука легла на ручку, Ожогин наконец заговорил. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, и в нём впервые за вечер проступила тень эмоции — усталость, смешанная с настойчивостью: — Долго будешь бежать? Мне надо поговорить с тобой. Офелия замерла, её пальцы сжали ручку сильнее, чем нужно, но она не обернулась. Её дыхание было прерывистым, а мысли путались — она хотела кричать, уйти, исчезнуть, но что-то в его тоне, в этой едва заметной трещине в его пустоте, заставило её остановиться. Она стояла, спиной к нему, чувствуя, как его взгляд прожигает ей затылок, и не знала, что делать дальше. — Придёшь ко мне на день рождения? Он конечно был уже некоторое время назад, но я нашёл время собрать всех только сейчас. Офелия замерла, не веря своим ушам. Медленно, словно боясь, что это какая-то шутка, она обернулась к нему. Иван стоял в нескольких шагах от неё, руки в карманах, слегка сутулясь, но его пустой взгляд теперь был прикован к её лицу. Девушка моргнула, а затем её брови взлетели вверх, и она выпалила, не сдерживая изумления и гнева: — Ты что, головой ударился? Ты послал меня неделю назад, сказал, чтобы я не приближалась, а теперь зовёшь на день рождения?! Где-то впереди пробежали молоденькие девочки артистки, увидев Ожогина, они переговорились между собой и засмеялись. Девушка закатила глаза от такого проявления фанатизма. Достали. Все достали. И Иван в первую очередь. Иван слегка пожал плечами, будто её вопрос был пустяком, и ответил, стараясь сохранить тот же ровный, почти равнодушный тон: — Я просто приглашаю всех работников театра. Ничего особенного. Ожогин отвёл взгляд в сторону, на мгновение задержавшись на цветах в горшках в коридоре, словно избегая её глаз. Его пальцы в карманах джинс слегка шевельнулись — едва заметный жест, выдающий, что он не так спокоен, как хочет казаться. Никто бы не стал тратить столько денег на день рождения для всех работников театра. Пригласить всю команду — актёров, осветителей, костюмеров, рабочих сцены — означало бы аренду огромного зала, еду, напитки, организацию, и это легко вылилось бы в сумму, которую даже Иван, при всей его щедрости на проект, не стал бы выбрасывать на ветер ради «ничего особенного». Нет, это было личное. Он хотел, чтобы она пришла, и прикрывался этой выдумкой, как щитом. — Всех работников театра? Серьёзно? Ты думаешь, я поверю, что ты потратишь целое состояние на толпу людей, половина из которых даже не знает, как ты выглядишь? Иван наконец встретил её взгляд, и на долю секунды в его пустых глазах мелькнуло что-то — раздражение, может быть, или неловкость. Но он быстро взял себя в руки, слегка усмехнувшись, и ответил: — Ну, я же спонсор. Могу себе позволить. Но Офелия уже не слушала. Она знала правду, чувствовала её в том, как он стоял, как избегал смотреть ей прямо в глаза слишком долго. Это было не про театр и не про всех остальных — это было про неё. — Я уже выкинула твой подарок, так что можешь не стараться. — криво усмехнулась писательница, на что Ожогин с удивлением посмотрел на неё. Всё-таки не лишился рассудка. Какие-то эмоции есть. — Погоди… Ты что, купила мне подарок?.. — она медленно обернулась, её глаза расширились от смеси раздражения и удивления. Иван стоял там же, в нескольких шагах от неё, и впервые за вечер его лицо потеряло ту пустую маску. Его брови приподнялись, а рот слегка приоткрылся, как будто он пытался осмыслить её слова. В его голубых глазах мелькнуло что-то живое — искреннее недоумение, почти мальчишеская уязвимость, которой она не видела в нём уже давно. — Да, купила! Но его давно вынесли из мусорки возле театра, так что не надейся что-то найти! — выдохнула она, отвернувшись. — Стой. Тот конверт, это был твой подарок? — а вот это уже было удивительно… Офелия сдержала смешок от мысли, как именно Иван мог заполучить подарок. — Ты что? — выдохнула она, её голос стал тише, но в нём всё ещё звенело недоверие. — Ты в бомжи подался, по мусоркам лазить? И как тебе содержимое? — Понятия не имею. Я не открывал. Увидел целый конверт в урне, подумал, вдруг там что-то ценное. — Иван сделал ещё один шаг к ней, сократив расстояние между ними до минимума. Офелия всё ещё стояла на пороге, ветер с улицы холодил её лицо, но она не двигалась, словно приросла к месту. И вдруг она почувствовала, как его пальцы осторожно коснулись её ладони. Её дыхание сбилось, и она почувствовала, как в горле заклокотал ком, а глаза защипало от подступивших слёз. Она стиснула зубы, изо всех сил стараясь сдержаться, чтобы не заплакать прямо здесь, перед ним. Её первая мысль была выдернуть руку, оттолкнуть его, убежать — но пальцы не слушались. Они остались лежать в его руке, неподвижные, предательски слабые, и это только сильнее разозлило её на саму себя. Внутри неё бурлила буря: она думала, какая же она жалкая, какая слабая — готова простить его за одно лишь прикосновение, за этот маленький жест, который он, возможно, даже не осознал до конца. — Ясно. Просто тащишь мусор в дом без разбора. Если в следующий раз понадобится тебе что-то отдать, кину туда же. — едко бросила писательница, надевая привычную насмешливую маску. Так было проще. Не показывать, что она чувствует на самом деле. — Ну, зачем ты так со мной? Ты придёшь на день рождения? — тяжело выдохнул Иван, отступая на пару шагов назад. Ожогин не сжимал её ладонь, не тянул к себе — просто держал, глядя на неё сверху вниз. Его голубые глаза, уже не такие пустые, теперь искали что-то в её лице, и это делало всё ещё хуже. Она чувствовала, как её решимость рушится, как все её стены, которые она так старательно строила эту неделю, трещат по швам от одного этого тепла, от этой знакомой гладкости его пальцев. «Какая же я дура, — думала она, — одна секунда, и я уже сдаюсь. После всего, что он сказал, после того, как он меня оттолкнул…» — Хорошо. А подарок таки распакуй, а то он скоро не к времени будет. Осталось несколько дней. — Я не хочу, чтобы ты обижалась на меня, Офелия. — не успел она осмыслить его слова, как он шагнул ближе и мягко, но решительно обнял её за плечи. Его руки, тёплые и сильные, обхватили её, притянув к себе, и она почувствовала, как его подбородок коснулся её макушки Слёзы, которые она так отчаянно сдерживала, хлынули наружу. Офелия всхлипнула, её плечи задрожали, и она уткнулась лицом в его свитер, чувствуя, как слёзы пропитывают ткань. Её руки повисли вдоль тела — она не обняла Ожогина в ответ, но и не оттолкнула. Всё, что она могла, это плакать, тихо, но неудержимо, пока её гнев, обида и облегчение смешивались в этом солёном потоке. А потом, сквозь слёзы, она выдавила, её голос был сдавленным и дрожащим: — Пусти… Сейчас твои фанатки увидят, скандал поднимут! В голове мелькнуло, что завтра наверняка люди выложат новые фотографии… — Ты то отталкиваешь меня, то зовёшь, то обнимаешь, как будто я какая-то игрушка, которую можно поманить, когда тебе скучно! — продолжила она, её голос набирал силу, хотя всё ещё дрожал. — Почему ты думаешь, что я буду бегать за тобой, как послушная кукла на ниточках? Офелия сделала шаг назад, окончательно высвободившись из его рук, и смахнула слёзы с лица тыльной стороной ладони, оставив на щеке мокрый след. Её грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжались в кулаки — она была зла, но в глубине души боялась его ответа, боялась услышать что-то, что окончательно разрушит её веру в него. Офелия резко развернулась, повернувшись к Ивану спиной. Она не хотела, чтобы он видел её слабость, её слёзы, которые всё ещё грозили вырваться наружу. Шагнув к выходу, она сделала вид, что уходит, хотя каждый шаг давался ей с трудом — ноги словно налились свинцом, а сердце колотилось так громко, что заглушало шум улицы за дверью. Она не видела, как Иван, оставшись позади, медленно поднял руку и смахнул одинокую слезу, скатившуюся по его щеке. Его движение было быстрым, почти незаметным, как будто он сам стыдился этой слабости. Его лицо, обычно такое непроницаемое, на мгновение смягчилось, и в глазах, уже не пустых, мелькнула боль. Он сжал губы, пытаясь взять себя в руки, и шагнул за ней, его голос догнал её у самого порога: — Офелия, подожди. Я хочу объясниться. Давай я подвезу тебя домой… или поехали поедим где-нибудь. Она остановилась, всё ещё спиной к нему, её рука снова легла на ручку двери, но не повернула её. Её дыхание сбилось, и она стиснула зубы, борясь с желанием обернуться. Она хотела этого — хотела, чтобы он подвёз её, чтобы они сели где-то, поговорили, чтобы он наконец объяснил, что творится между ними. Её сердце тянулось к этому, к возможности услышать его, понять, но гордость и боль, которые он ей причинил, были сильнее. Она сглотнула, подавляя дрожь в голосе, и выдавила, стараясь звучать холодно и твёрдо: — Не хочу. Она сделала шаг вперёд, словно собираясь уйти, но Иван не отступил. Он шагнул за ней, его голос стал мягче, настойчивее, с ноткой отчаяния, которого она не слышала в нём раньше: — Офелия, пожалуйста. Давай просто сядем в машину, я отвезу тебя. Или поедем куда-нибудь, где тихо. Я не хочу, чтобы всё так закончилось. Она замерла, чувствуя, как его слова пробивают её броню. Он не кричал, не злился — Ожогин упрашивал, и это сбивало её с толку. — Я серьёзно, — продолжал он, делая ещё шаг ближе, но всё ещё не касаясь её. — Мне нужно, чтобы ты меня выслушала. Хоть раз. Не уходи ты так. Её грудь сжалась, и она закрыла глаза, борясь с собой. Она хотела обернуться, сказать «да», сесть в его машину, дать ему шанс — но вместо этого она стиснула зубы и повторила, тише, почти шёпотом: — Не хочу… Но её голос предал её — он был слабым, неубедительным, и она знала, что он это услышал. Иван замолчал на мгновение, а затем добавил, ещё мягче: — Я не уйду, пока ты не скажешь «да». Хоть на кофе, хоть на пять минут. Пожалуйста. Офелия стояла, всё ещё сжимая ручку двери, её внутренний бой длился ещё несколько мучительных секунд. Его голос, мягкий и настойчивый, продолжал звучать в её ушах, и наконец она сдалась. Её плечи опустились, как будто с них сняли тяжёлый груз, и она тихо, почти нехотя, пробормотала: — Ладно… Подвези меня. Она не обернулась, но услышала, как Иван выдохнул — коротко, с облегчением. Не говоря больше ни слова, она толкнула дверь и шагнула на улицу. Холодный сентябрьский воздух ударил ей в лицо, заставив её поёжиться, но она не остановилась. Её шаги были быстрыми, почти сердитыми, словно она всё ещё пыталась доказать себе, что делает это не по своей воле. Иван последовал за ней, его шаги были длиннее и увереннее, но он держался чуть позади, не навязываясь. Они пересекли тротуар, и подошли к его чёрной машине, припаркованной у обочины. Офелия остановилась у пассажирской двери, бросив на него короткий взгляд через плечо, и он, не теряя времени, открыл ей дверь. Она молча села, скрестив руки на груди и уставившись в лобовое стекло, пока Ожогин обошёл машину и занял водительское место. Двигатель тихо заурчал, и тёплый воздух из печки начал разгонять холод, который она принесла с улицы. Иван положил руки на руль, но не тронулся с места. Он повернулся к ней, его голубые глаза внимательно изучали её профиль, и спустя мгновение он спросил, спокойно, но с лёгким намёком на улыбку: — Есть пожелания, куда? Офелия сжала губы, всё ещё борясь с собой. Её взгляд скользнул по хмурой улице за окном, и она пожала плечами, стараясь казаться равнодушной: — Мне всё равно. Куда хочешь. — Ты была в Петергофе? Офелия, всё ещё глядя в окно, слегка повернула голову, её брови приподнялись от неожиданности вопроса. Она ответила, коротко и сухо, но без прежней резкости: — Нет. Иван кивнул, как будто ожидал такого ответа, и уголок его губ чуть дрогнул — намёк на улыбку, которую он тут же подавил. Он снова посмотрел на дорогу, а затем сказал, уже увереннее, с лёгкой теплотой в голосе: — Тогда поедем туда. Там красиво. Отвлечься можно. Это было далеко, почти час езды, и она не могла решить, то ли он шутит, то ли действительно хочет увезти её туда. Она открыла рот, чтобы возразить, но что-то в его тоне — спокойная уверенность, смешанная с едва уловимой надеждой, — остановило её. — Сейчас? — вырвалось у неё вместо этого, и в её голосе мелькнуло удивление. — А почему нет? — ответил он, не отрывая глаз от дороги. Офелия сжала губы, борясь с желанием сказать «нет» просто из упрямства. Но мысль о Петергофе — о его парках, фонтанах, о чём-то далёком от этого театра и их ссор — вдруг показалась ей соблазнительной. Она отвернулась к окну, пряча лицо, и пробормотала, почти нехотя: — Делай, что хочешь. Иван слегка улыбнулся — на этот раз открыто, — и повернул машину на трассу, ведущую за город. *** Ехать из Питера в Петергоф было довольно долго, едва ли меньше часа, и за это время можно было подумать. Иван чувствовал себя очень уставшим. Новые таблетки хорошо помогали, они убирали физическое недомогание, но ничего не могли сделать с душевным. После слов Макса про неоднократные измены с его женой, из души мужчины казалось выкачали всё хорошее и светлое. Осталась только бесконечная пустота. Конечно, был вариант, что, уже бывший друг солгал. Но проверять это не хотелось, да и не стал бы он заниматься этой слежкой просто так. Что-то было нечисто в связи Макса с Мариной. Но, у Ивана просто не было сил это выяснять. Выступления в столице прошли неплохо, для Джекилла потерянный взгляд был очень в тему. И Иван был очень рад, что люди забыли то позорное падение на арии «Живой». Ну, либо же простили. И снова любили его, ожидая в новых выступлениях. Такое лицемерие со стороны зрителей не радовало, но по крайней мере можно было почувствовать себя желанным на сцене. Хоть и это не было от чистого сердца, и люди были готовы привечать кого-нибудь другого на следующий день. Или опять обсуждать, кто будет играть в случае смерти. Но каждый раз, когда свет софитов гас, а шум толпы стихал, его мысли неизменно возвращались к Офелии. К её последнему взгляду, полному обиды и боли, когда он, в порыве злости, сказал ей не приближаться. Эти слова жгли его изнутри, как раскалённое железо. Ожогин не хотел её отталкивать, не хотел быть таким резким, но его собственные страхи и усталость тогда взяли верх. И теперь он платил за это — каждый день, каждый час, проведённый вдали от неё. В гостиничном номере, глядя в потолок, Иван прокручивал в голове их ссору, пытаясь понять, как всё исправить. Он представлял, как вернётся, как найдёт её, как скажет… Что? Извиниться? Объяснить? Он не знал, как подобрать слова, чтобы она поверила, чтобы она не отвернулась снова. Он писал ей сообщения — десятки, сотни, — но каждый раз стирал их, не отправляя. «Прости» казалось слишком слабым, «Я был неправ» — слишком банальным. Он хотел сказать ей, что она нужна ему, что он не может без неё, но каждый раз, когда он представлял её лицо, её холодный взгляд, его решимость таяла. Иван шагал по шумным улицам Москвы, и каждый его шаг сопровождался мыслями об Офелии. Это было как навязчивая мелодия, которую невозможно выкинуть из головы. Он выступал, бродил по городу, заходил в магазины, но она была везде — в каждом уголке его сознания, в каждом случайном образе, который цеплял его взгляд. Утром, прогуливаясь по Арбату, он смотрел на уличных художников, на их яркие картины, и ловил себя на том, что ищет её черты в каждом наброске. Он представлял, как они могли бы гулять здесь вместе, как он показал бы ей любимые кафе. Каждый вечер, возвращаясь в номер, он падал на кровать, уставший, но не от выступлений, а от бесконечного внутреннего диалога с самим собой. Он прокручивал их ссору, вспоминал её голос, её слова, и пытался найти способ извиниться. Держать больше в себе он не собирался. В конце-концов, если Марина так посмела поступить с ним, он не будет идти против своих желаний и подавлять их. Только сойдя с поезда этим утром, Иван успел разве что закинуть чемодан с вещами домой, даже не распаковывая. Он знал, где она будет — в театре, среди её мюзикла, её мира, который он сам помог ей построить. Его ноги несли его туда почти бегом, сердце колотилось от смеси страха и надежды. Ожогин повторял про себя, что просто поговорит, что найдёт нужные слова, что всё исправит. Анжелика рассказала ему, что работа над мюзиклом идёт, и девушка каждый день приходит выбирать. По разговору ощущалось, что Офелия произвела хорошее впечатление на директрису, и она в целом доверяла её выбору актёров. Иван замер в тени у входа в театральный зал, его фигура почти сливалась с тёмным занавесом, скрывающим его от света софитов. Он только что вошёл, ещё не успев отдышаться после беготни от дома до театра, и его взгляд сразу нашёл Офелию. Она сидела в первом ряду, чуть наклонившись вперёд, её лицо освещалось слабым отблеском сцены, где очередной претендент на роль заканчивал свою арию. Но не он заставил Ивана сжать кулаки — рядом с ней, на соседнем кресле, сидел её лучший друг. Денис наклонился к Офелии, что-то шепча ей на ухо. Она улыбнулась в ответ — не широко, но искренне, и этот маленький жест ударил Ивана, как молния. Его зубы скрипнули, а челюсть напряглась так, что он почувствовал боль в висках. Ревность вспыхнула в нём, жгучая и ядовитая, заливая всё внутри. Ожогин стоял неподвижно, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как Денис небрежно положил руку на спинку её стула — не касаясь её, но достаточно близко, чтобы это выглядело интимно. Ивану показалось, что воздух в зале стал гуще, тяжелее, и он с трудом подавил желание шагнуть вперёд, схватить этого парня за шиворот и вышвырнуть вон. Денис был с ней каждый день, пока он, был в Москве, терзаясь мыслями о ней. Этот парень видел её смех, её усталость, её маленькие привычки. И самое худшее — Денис был её возраста. Не то что Иван, которому уже перевалило за сорок, и который постоянно ловил себя на мысли, что она слишком молода. Его пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони. Он всё ещё помнил укор девушки в сторону собственной старости. Иван заставил себя дышать глубже, пытаясь унять бурю внутри, но ревность не отпускала. Он хотел подойти, сказать что-то, напомнить ей о себе, но вместо этого остался в тени, наблюдая, как она смеётся над очередной шуткой Дениса. Он чувствовал себя чужаком в её мире, хотя это он вложил деньги в этот мюзикл. Его пальцы нервно сжимались и разжимались, пока он ждал, сдерживая себя, чтобы не ворваться в их разговор. Наконец, Денис встал. Он хлопнул Офелию по плечу — лёгкий, дружеский жест, но для Ивана он был как удар. Парень сказал что-то, рассмеявшись, и направился к выходу, его шаги гулко отдавались в пустом зале. Иван выждал ещё несколько секунд, пока дверь за Денисом не закрылась, и только тогда позволил себе выдохнуть. Его сердце всё ещё колотилось, но теперь, когда этот парень исчез, он почувствовал, что может снова дышать. Ожогин медленно двинулся вперёд, его шаги были почти бесшумными на мягком ковре зала. Офелия сидела, наклонившись к сцене, где очередной претендент на роль что-то говорил, и не замечала его. Иван остановился прямо за её креслом, его тень упала на её спину, но он не спешил заговорить. Несколько долгих мгновений он просто стоял, глядя на неё сверху вниз. Его руки сами собой легли на спинку, пальцы слегка сжали дерево, и он почувствовал, как напряжение в груди чуть отпустило — она была здесь, перед ним, и это уже было больше, чем он смел надеяться после недели разлуки. Он не знал, что сказать. Хотелось выложить всё — про свою вину, про то, как он скучал, про то, как боялся её потерять, — но слова казались слишком тяжёлыми, слишком неподходящими для этого момента. Вместо этого он просто стоял, вдыхая её присутствие, пока наконец не наклонился и не шепнул ей на ухо про пение — первое, что пришло в голову, лишь бы начать, лишь бы она обернулась, лишь бы он снова почувствовал себя частью её мира. Она имела право ненавидеть его, презирать, выгонять. Он сам выстроил эту стену между ними — сначала блокировкой, потом молчанием, потом тем жестоким посылом. Иван рванулся за Офелией, когда она выскочила из зала. Дверь за ней захлопнулась с глухим звуком, и он, не раздумывая, бросился следом, его длинные шаги быстро сокращали расстояние. Коридор театра был узким, освещённым лишь тусклыми лампами, и её фигура мелькала впереди, стремительная и решительная, как будто она могла убежать от него навсегда. Его сердце колотилось, не столько от бега, сколько от паники — мысль, что она сейчас исчезнет за очередной дверью, что он снова потеряет её, была невыносимой. Пока он бежал, его мысли путались, но одна была ясной, как вспышка: он хотел её обнять. Просто обнять, без слов, без объяснений, без всего того, что они нагородили между собой. Он представлял, как притянет её к себе, как почувствует тепло её тела, как её сопротивление, может быть, растает в его руках. Услышать, что тот конверт был подарком от неё было очень неожиданно. И в то же время безумно приятно… Она была готова подарить ему подарок, даже несмотря на блокировку и его игнорирование. Иван возненавидел себя за свой поступок в этот момент. Он не должен был блокировать… Всё можно было решить разговором, не делать ей больно. Безумно хотелось вернуться домой, и наконец посмотреть что в конверте. Но для начала надо было нормально поговорить, всё объяснить, и, как Ожогин надеялся, вернуть расположение девушки. Он бросал на неё короткие взгляды, пока вёл машину по трассе. Офелия сидела, скрестив руки на груди, глядя в окно, и её лицо было напряжённым, но всё равно красивым. Иван смотрел на неё и думал, как сильно хочет, чтобы всё было иначе. Как здорово было бы просто протянуть руку, положить ладонь на её ногу, почувствовать тепло её кожи через ткань джинсов и гладить её медленно, успокаивающе. Он представлял, как они болтают о каких-нибудь глупостях. Ожогин хотел бы видеть, как её губы трогает улыбка, как она фыркает на его шутки, как её напряжение растворяется в их привычной лёгкой перепалке. Но вместо этого в машине висела ужасная тишина, тяжёлая, как свинец. Офелия не смотрела на него, не говорила, и каждый километр, который они проезжали, казался ему пропастью, которую он не знал, как преодолеть. Его пальцы сжимали руль чуть сильнее, чем нужно, и он боролся с желанием нарушить эту тишину, сказать что-то — что угодно, лишь бы услышать её голос. Он не мог больше терпеть этот молчаливый барьер между ними. Наконец, набрав воздуха, он спросил, стараясь, чтобы его голос звучал легко, хотя внутри всё сжималось от волнения: — Ты приехала в Питер из-за меня? Офелия медленно повернула голову, её брови приподнялись, а в глазах мелькнула смесь удивления, и раздражения. Она скрестила руки на груди, как будто защищаясь, и ответила, её голос был резким, но с лёгкой дрожью, которую она не смогла скрыть: — Много на себя берёшь. Из-за мюзикла. Её слова прозвучали как вызов, но Иван уловил ту самую дрожь, тот едва заметный сбой в её тоне, который выдал её. Она лгала, и он это знал. Его губы дрогнули в слабой улыбке, но он не стал её перебивать. Вместо этого он кивнул, как будто принимая её ответ, хотя внутри его мысли уже закрутились вокруг другой правды — она здесь не только из-за мюзикла. Ожогин хотел было спросить дальше, но она добавила, словно торопясь заполнить паузу: — И Денис сюда поступил в университет. Так что… всё случайно. Иван почувствовал, как его пальцы сжали руль так сильно, что суставы побелели. Упоминание о её друге ударило его, как пощёчина. Ревность вспыхнула мгновенно, жгучая и неконтролируемая, и он едва не вильнул машиной, чуть не задев бордюр. Колёса скрипнули по асфальту, и Офелия бросила на него быстрый взгляд, нахмурившись. — Осторожнее, — пробормотала она, но он едва её услышал. Его челюсть напряглась, а в голове мелькнула картина — она и этот её Денис, вместе, каждый день, пока он был в Москве, терзаясь мыслями о ней. Он сглотнул, пытаясь подавить злость, и, не удержавшись, спросил, его голос стал ниже, с едва заметной хрипотцой: — А на мой концерт на день рождения ты тоже случайно пришла? Офелия отвернулась к окну, её пальцы нервно теребили край рукава. Она молчала пару секунд, как будто подбирая слова, а затем ответила, стараясь звучать небрежно, но её тон был слишком натянутым: — Да. Мне дала билет девушка в автобусе. Она новенькая у вас в театре. Может, видел. Он нахмурился, его взгляд скользнул по её профилю, и он сказал, стараясь скрыть раздражение за лёгкой насмешкой: — Поставят играть вместе, тогда увижу. Офелия резко повернулась к нему, её глаза сверкнули, и она выпалила, её голос был острым, почти язвительным: — Не поставят. Ты ей не нравишься. Эти слова ударили его сильнее, чем он ожидал. Он почувствовал, как что-то внутри сжалось — не потому, что какая-то там новенькая его не любит, а потому, что это сказала Офелия, и в её тоне было что-то личное, как будто она хотела его задеть. Но всё равно, её слова кольнули, и он сжал губы, чтобы не огрызнуться в ответ. Вместо этого он сделал глубокий вдох и сказал, уже мягче, почти нежно: — Я рад, что все эти случайности привели тебя ко мне. Офелия замерла, её взгляд метнулся к нему, но она быстро отвернулась, снова уставившись в окно. Тишина вернулась, но теперь она была другой — не такой тяжёлой, а скорее хрупкой, как будто они оба боялись её нарушить. Иван смотрел на дорогу, но его мысли были заняты только ею. Он ждал, надеясь, что она что-то скажет, но она молчала. Тогда он решился, его голос стал тише, почти шёпотом, но в нём чувствовалась искренняя уязвимость: — А тебе? Она не ответила, её голова чуть наклонилась, как будто она пыталась спрятать лицо. Он сглотнул и повторил, настойчивее, но всё ещё мягко: — Я тебе нравлюсь? Офелия отвернулась ещё сильнее, её волосы закрыли глаза, и она замолчала, как будто его вопрос был слишком тяжёлым, слишком опасным. Иван смотрел на неё, и его сердце сжалось от этой тишины. Он вдруг представил, как останавливает машину прямо здесь, на обочине, как тянется к ней, притягивает её к себе и целует — долго, жадно, пока их губы не заболят, пока она не перестанет молчать. Эта картина была такой яркой, такой осязаемой, что его тело отреагировало мгновенно — жар разлился по венам, сердце заколотилось быстрее, а дыхание стало чуть глубже, чем нужно. Ожогин представил её губы, мягкие и тёплые, её руки, которые сначала сопротивляются, а потом сдаются, цепляясь за его плечи. Он видел, как её глаза, обычно такие упрямые, смягчаются, как она отвечает ему, и от этих мыслей его охватило сильное, почти болезненное возбуждение. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, и слегка переменил позу, чтобы скрыть напряжение, которое грозило выдать его. Его взгляд метнулся к Офелии — она всё ещё смотрела в окно, её профиль был неподвижным, а волосы падали на щёку, закрывая её лицо. Она не замечала его состояния, и это было к лучшему. Иван стиснул зубы, заставляя себя сосредоточиться на дороге, на ровной линии трассы, на силуэтах деревьев, мелькающих за окном. Он не мог позволить себе потерять контроль, не сейчас, когда она наконец согласилась поехать с ним, когда между ними висела эта хрупкая, едва наметившаяся возможность примирения. Но его тело не слушалось разума. Каждый раз, когда он бросал на неё взгляд — на её скрещённые руки, на её ногу, чуть согнутую в колене, на то, как она чуть покачивалась в такт движению машины, — возбуждение возвращалось, горячим импульсом пробегая по позвоночнику. Он мысленно ругал себя за это, за то, что не может просто думать о разговоре, о том, как всё исправить, но её близость, её запах, смешанный с холодным воздухом салона, сводили его с ума. Они ехали до самого Петергофа в полной тишине. Ни он, ни она не произнесли ни слова после его последнего вопроса, который так и остался без ответа. Он не решался заговорить, боясь, что его голос выдаст то, что он чувствует, а она не подавала виду, что готова нарушить молчание. Дорога тянулась, и только гул двигателя да шорох шин по асфальту сопровождали их, пока они приближались к Петергофу, где он надеялся найти хоть какой-то способ вернуть её к себе. *** Когда они подъехали к парку, Иван понял, что найти место для парковки будет не так просто. Машины выстраивались вдоль дороги, люди сновали туда-сюда, и, несмотря на будний день, толпа была внушительной — туристы, семьи, студенты, все стекались к знаменитым фонтанам, привлечённые ясной, хоть и холодной погодой. Он кружил по стоянке, бросая короткие взгляды на Офелию, которая всё ещё сидела, отвернувшись к окну. Её молчание нервировало его, но он не решался заговорить, сосредоточившись на поисках места. Наконец, после нескольких кругов и пары раздражённых вздохов, он заметил свободный пятачок у дальнего края парковки. Машина мягко остановилась, и он выключил двигатель, но не спешил выходить, ожидая, что она скажет хоть что-то. Офелия лишь молча отстегнула ремень и открыла дверь, и ему ничего не оставалось, кроме как последовать за ней. У входа в парк их встретила длинная очередь. Люди гудели, как улей, переговариваясь на разных языках, фотографируя вывески, и друг друга. Иван встал рядом с Офелией, стараясь не слишком приближаться, чтобы не спугнуть её. Она держала руки в карманах, её взгляд блуждал по толпе, но лицо оставалось непроницаемым. Ожогин украдкой смотрел на неё, отмечая, как солнечные лучи играют в её волосах, и думал, как бы хотел просто взять её за руку, чтобы эта очередь не казалась такой бесконечной. Но вместо этого он просто стоял, слегка покачиваясь с пятки на носок, и ждал, пока они медленно продвигались вперёд. Когда они наконец прошли через ворота и ступили на территорию парка, Офелия вдруг остановилась. Иван, шедший чуть позади, едва не налетел на неё, но замер, увидев её лицо. Её глаза расширились, губы приоткрылись, и она, кажется, забыла дышать. Перед ними раскинулся Большой каскад — фонтаны били ввысь, их струи сверкали под солнцем, как жидкое золото, отражая радугу в мельчайших брызгах. Зелёные аллеи, подстриженные деревья и статуи, утопающие в этом сиянии, создавали картину, от которой невозможно было оторвать взгляд. Офелия стояла, как заворожённая, её взгляд метался от одного фонтана к другому, от золотых фигур к ярким цветникам, и впервые за весь день на её лице мелькнуло что-то похожее на восхищение. Иван смотрел на неё, а не на фонтаны. Её реакция — эта неподдельная, почти детская радость — заставила его сердце сжаться. Он хотел сказать что-то, пошутить, чтобы она улыбнулась, но вместо этого просто стоял рядом, наслаждаясь моментом, когда её злость и напряжение, кажется, отступили перед красотой вокруг. Солнце грело его лицо, шум воды заглушал голоса толпы, и он подумал, что, может быть, этот день всё-таки не будет потерян. Солнце отражалось в воде, создавая ослепительные блики, и она наконец нарушила молчание, её голос был тихим, почти благоговейным: — Это… до невозможности красиво. Я даже не знаю, куда смотреть. Она слегка повернула голову, её глаза блестели от восторга, и на мгновение её лицо смягчилось, утратив привычную напряжённость. Иван, стоявший рядом, смотрел на неё, а не на фонтаны, и его губы тронула слабая улыбка. Он кивнул, как будто соглашаясь, и ответил, его голос был спокойным, но с лёгкой ноткой задумчивости: — Да, красиво. Но это не изначальная версия. Немцы разнесли здесь всё во время войны, людям пришлось отстраивать из пепелища. Только копия. — заметил Ожогин, в то время, как они шли по дорожке. Он стал более живым рядом с ней, пусть опустошение во взгляде ещё присутствовало. Но хотя бы, мужчина больше не напоминал ожившую тень. — Я не знала, что его уничтожали. Мне действительно жаль, что этот прекрасный город пережил так много зла и горестей… — искренне произнесла Офелия, подойдя к одному из фонтанов чуть ближе, и протянув руку, чтобы прикоснуться к воде. Какая-то маленькая девочка, пробежавшая рядом бросила в фонтан монетку, и засмеялась. Это вызвало улыбку у писательницы, она всегда любила добрых, и искренних людей. Иван шагнул чуть ближе, чтобы его было лучше слышно среди шума воды и голосов вокруг, и продолжил, его голос стал чуть теплее, как будто он делился чем-то личным: — Первый раз я приехал сюда, когда мне было шестнадцать лет. Для мальчика из небольшого города и бедной семьи это было каким-то восьмым чудом света. Сейчас всё стало ещё красивее. Но именно тогда я пообещал себя остаться в этом городе навсегда любой ценой. Судьба занесла в столицу, и только через годы я оказался здесь. Без «Бала вампиров» ничего не было бы. Офелия посмотрела на него, её взгляд задержался на его лице дольше, чем обычно. Она молчала, как будто переваривая его слова, и в её глазах мелькнуло что-то новое — не злость, не обида, а любопытство, может быть, даже понимание. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но вместо этого просто кивнула, снова повернувшись к фонтанам. Вокруг них парк бурлил жизнью. Семьи с детьми бегали по аллеям, малыши с визгом пытались поймать брызги от фонтанов, пока родители фотографировали их на телефоны. Пожилая пара медленно прогуливалась под руку, останавливаясь у каждой статуи, чтобы рассмотреть детали. Группа туристов, судя по акценту, из Азии, следовала за гидом с красным зонтиком, их камеры щёлкали без остановки. Несколько студентов сидели на траве неподалёк, расстелив плед и жуя бутерброды, их смех разносился над водой. Молодой парень с мольбертом пытался запечатлеть каскад на холсте, хмурясь от яркого солнца, а рядом девушка в ярком платье позировала подруге для фото, кокетливо поправляя волосы. Стоящий за спиной Иван осторожно тронул Офелию за руку, как бы предлагая ей взяться за его локоть. Девушка закатила глаза, её губы дрогнули в лёгкой насмешке, как будто она хотела сказать что-то язвительное, но вместо этого её рука поднялась, и она сжала его плечо — крепко, почти по-дружески, но с такой силой, что его сердце пропустило удар. Это было неожиданно, и от её прикосновения, от тепла её пальцев через ткань его свитера, Ожогин почувствовал, как по телу пробежала волна, от которой он чуть не сошёл с ума. Иван сглотнул, пытаясь взять себя в руки, и они пошли дальше по аллее, молча, бок о бок. Это ведь не значило её прощение, верно? Офелия отвела взгляд, не в силах посмотреть в его голубые глаза, в которых опять плескалось что-то непонятное. Как тогда, перед самым отъездом из Сочи. Хватало тепла его руки, и биения сердца. Чтобы заполнить паузу, он начал говорить, указывая на достопримечательности вокруг. Его голос был спокойным, как будто он рассказывал историю, которую давно хотел поделиться: — Видишь вон тот фонтан, с Самсоном? Его поставили в честь победы над шведами. Говорят, струя бьёт так высоко, что её видно даже с залива в ясный день. Иван бросил на неё взгляд, проверяя, слушает ли она. Офелия кивнула, её глаза скользили по золотой фигуре Самсона, разрывающего пасть льву, и она казалась заинтересованной, хотя всё ещё молчала. Он продолжил, указывая на дворец вдали: — А там, видишь, Большой дворец? Внутри всё золото и зеркала, как в сказке. Я был там на той экскурсии, в шестнадцать. Чуть шею не свернул, разглядывая потолки. Он слегка усмехнулся, вспоминая себя тогдашнего, и украдкой посмотрел на неё снова. Офелия шла рядом, её шаги были лёгкими, и хотя она не отвечала, её лицо смягчилось, как будто она впитывала его слова вместе с красотой вокруг. Ожогин продолжал рассказывать, переходя от одного фонтана к другому, от статуй к аллеям, и каждый его взгляд на неё был полон тихой, почти болезненной нежности, которую он пока не решался высказать вслух. — Я рада, что твоя мечта исполнилась. Ты заслуживаешь этого. Думаю, и без вампиров тебе бы это удалось. — наконец проговорила девушка, желая отвлечься от ощущений, не дать им завладеть над рассудком. Надо было показать, что ей всё равно… — Спасибо. Знаешь, я иногда думаю… заслужил ли я своё место в театре. Фанатов, весь этот шум вокруг. Иногда кажется, что всё это случайно, что я просто оказался в нужном месте. — Иван посмотрел на неё, ожидая реакции, его голубые глаза искали в её лице хоть каплю понимания. Это было искренне, почти уязвимо — он редко говорил о таких вещах, но с ней ему хотелось быть честным. — Что, больше откровенничать не с кем? — немного язвительно произнесла Офелия, когда они подошли к ступеням, ведущим во дворец. Её слова ударили его, как холодный душ. Иван замер, его лицо на мгновение напряглось, но он быстро взял себя в руки. Он сглотнул, подавляя обиду, и ответил, стараясь звучать спокойно, хотя в его тоне мелькнула горечь: — Просто хотел открыть душу. Думал, тебе можно. Офелия открыла рот, чтобы что-то сказать, но её взгляд вдруг метнулся в сторону, и она нахмурилась. Иван проследил за её взглядом и заметил двух девушек, которые быстро приближались к ним. Они были молодые, лет по двадцать, с яркими рюкзаками и телефонами в руках. Они тыкали друг друга локтями, хихикая и перешёптываясь, явно споря, кто из них подойдёт первой. Их голоса доносились обрывками: — Давай ты! — шипела одна, толкая подругу. — Нет, ты! Я стесняюсь! — отвечала другая, заливаясь смехом. Иван слегка повернулся к ним, его брови приподнялись, и он спросил, его голос был ровным, с лёгкой улыбкой, но без особого энтузиазма: — Девочки, что хотите? Та, что была повыше, с длинной косой, наконец решилась и выпалила, её щёки покраснели от волнения: — Можно с вами сфотографироваться? Мы вас обожаем! Мы обожаем вашего Воланда, Маргарита должна была остаться с ним… — Офелию передёрнуло от подобных слов, и по быстрому взгляду Ивана, она поняла, что он тоже воспринял эти слова двусмысленно. Ведь, он знал её настоящее имя… Единственный знал. Её подруга, с короткими рыжими волосами, кивала так энергично, что её очки чуть не слетели. Она добавила, заикаясь: — Да, пожалуйста! Это займёт секунду! Иван кивнул, бросив быстрый взгляд на Офелию. Она стояла чуть в стороне, скрестив руки на груди, и закатила глаза так выразительно, что он почти услышал её мысли. Её достали его фанатки — они появлялись везде, в кафе, на улице, в театре, и каждый раз она реагировала одинаково: раздражением, которое она даже не пыталась скрыть. Он подавил вздох и повернулся к девушкам, слегка улыбнувшись: — Ладно, давайте быстро. Одна из них тут же прижалась к нему, поднимая телефон для селфи, а вторая запрыгала рядом, пытаясь влезть в кадр. Они продолжали хихикать, перебрасываясь шутками, пока щелчок камеры не подтвердил, что фото сделано. Девушки наперебой благодарили, а потом убежали, всё ещё толкая друг друга и обсуждая, какое фото выложить первым. Иван повернулся к Офелии, ожидая увидеть её привычную насмешку, но она уже отвернулась, глядя на фонтан, её губы были плотно сжаты. Он почувствовал укол вины — не за фанаток, а за то, что его попытка быть ближе к ней снова наткнулась на стену. Он шагнул к ней, но не решился коснуться, и просто сказал, тихо: — Идём дальше? Иван кивнул в сторону широкой лестницы, ведущей к входу: — Хочешь зайти? Там внутри красиво, но если подняться на балкон, вид ещё лучше. Офелия бросила на него короткий взгляд, её брови слегка приподнялись, но она кивнула, не споря: — Ладно, давай. Они вошли в холл дворца, где их встретил гул голосов туристов и запах старинного дерева, смешанный с воском от полированных полов. Иван купил билеты, игнорируя её попытку достать кошелёк, и они присоединились к небольшой группе, направляющейся на верхний этаж. Лестница была узкой, с резными перилами, и Офелия шла впереди, её шаги были лёгкими, но осторожными, как будто она боялась споткнуться на крутых ступенях. Иван следовал за ней, его взгляд невольно задерживался на её фигуре, и он заставил себя смотреть на стены, украшенные позолотой и портретами, чтобы отвлечься. Когда они наконец добрались до балкона, Офелия шагнула к перилам первой. Балкон был небольшим, но открывал потрясающий вид на весь парк: Большой каскад сверкал внизу, фонтаны били ввысь, а зелёные аллеи тянулись к горизонту, где виднелся залив, искрящийся под солнцем. Она замерла, её руки легли на прохладный мрамор перил, и её лицо, обычно такое напряжённое, смягчилось от восторга. Ветер слегка трепал её волосы, и она убрала прядь за ухо, не отрывая глаз от панорамы. Иван остановился рядом, опираясь локтем на перила, но смотрел не на вид, а на неё. Её реакция, её тихое восхищение были для него важнее любых фонтанов. Ожогин хотел сказать что-то, пошутить или спросить, что она думает, но вместо этого просто стоял, чувствуя, как тепло её близости согревает его даже на этом ветреном балконе. Другие туристы вокруг фотографировали, переговаривались, но для него их голоса сливались в фоновый шум — всё, что имело значение, было здесь, в этом моменте, когда она стояла рядом и, кажется, впервые за день не злилась на него. Офелия стояла на балконе, всё ещё любуясь видом на Большой каскад, когда её взгляд случайно скользнул в сторону. Она нахмурилась, заметив в толпе двух других девушек, которые, кажется, следовали за ними с самого парка. Они перешёптывались, то и дело бросая взгляды на Ивана, их телефоны были наготове, как будто они ждали момента для очередного фото. Офелия сжала перила чуть сильнее и пробормотала, не скрывая раздражения: — Твои фанаты, похоже, снова решили преследовать. Иван, стоявший рядом, повернулся к ней, проследив за её взглядом. Его губы тронула лёгкая усмешка, и он отшутился, его голос был непринуждённым, но с тёплой ноткой: — Ну, что поделать, звезда, знаешь ли. Хочешь, я им автограф нарисую, чтобы отстали? Офелия закатила глаза, её губы уже готовы были выдать резкий ответ, но слова замерли, так и не сорвавшись с языка. Иван внезапно шагнул к ней, сокращая расстояние между ними до тонкой, почти осязаемой границы, где воздух казался густым и тяжёлым, словно пропитанным электричеством. Его движение было таким стремительным, таким уверенным, что её сердце дрогнуло и забилось быстрее, словно птица, пойманная в силок. Девушка отступила назад, шаг, ещё шаг, пока её спина не коснулась холодных мраморных перил, и это на мгновение вернуло её к реальности. Но только на мгновение. Иван был так близко, что она ощущала тепло его тела. Его дыхание, тёплое и чуть неровное, касалось её лица, и каждая его волна заставляла её щёки пылать всё сильнее. Она пыталась удержать себя, спрятать этот пожар внутри, но её тело, казалось, жило своей собственной жизнью, не подчиняясь её воле. Его голубые глаза, обычно такие ясные, теперь потемнели, словно в них зажглась буря, глубокая и необузданная. Его взгляд скользнул вниз, к её губам, задержавшись там с такой медленной, почти мучительной внимательностью, что её дыхание сбилось, став коротким и рваным. Писательница чувствовала, как её грудь вздымается, как воздух застревает в горле. Ожогин медленно поднял руку, и его ладонь, тёплая и невероятно гладкая, коснулась её щеки. Это прикосновение было таким лёгким, почти невесомым, но оно пронзило её, как молния, посылая дрожь по всему телу. Так близко… Так близко… Сердце Офелии билось так громко, что она была уверена — он слышит его. Оно стучало в груди, как барабан, отзываясь на каждый его взгляд, на каждое движение. Она пыталась напомнить себе, что должна быть сильной, что должна держать дистанцию, что он не заслужил её доверия сегодня. Но её тело, её кожа, её дыхание — всё это кричало о другом, о том, как сильно она хотела поддаться, раствориться в этом моменте, в его близости. Иван наклонился ещё ближе, так медленно, так осторожно, словно давая ей шанс отступить, отвернуться, вернуть всё в рамки разума. Но вместо этого её ладони, всё ещё лежавшие на его груди, сжали ткань сильнее, как будто цепляясь за него. Её голос дрогнул, но она заставила себя сказать, глядя ему прямо в глаза: — Ваня, ты женат. Забыл? Иван замер, его лицо было всего в нескольких сантиметрах от её. Его дыхание всё ещё касалось её губ, и на мгновение ей показалось, что он сейчас коснётся, уничтожив окончательно и себя, и её. Ожогин не отступил, но его взгляд стал серьёзнее, и он ответил, тихо, почти шёпотом: — Не думай об этом сейчас. Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как обещание, и Офелия почувствовала, как её решимость тает под их тяжестью. Она знала, что должна оттолкнуть его, должна вернуть контроль, но в этот момент, в этом крошечном пространстве между ними, она была не в силах сопротивляться. Его фигура, высокая и твёрдая, нависла над ней, прижимая её к перилам с такой силой, что она ощутила давление его груди, его бёдер, его тепла, которое, казалось, проникало сквозь её одежду, обжигая кожу. Люди вокруг — туристы, смеющиеся пары, дети с мороженым — стали призраками, размытыми тенями, растворёнными в солнечном свете. Их голоса, шаги, смех — всё утонуло в гулком ритме её собственного сердца и в его дыхании, которое теперь касалось её губ, как мягкий, тёплый шепот. Мир сузился до этого крошечного пространства между ними, где существовали только его глаза, его тепло, его присутствие, заполняющее каждый её вдох. Его пальцы гладили её щеку, лёгкие, невыносимо тёплые, нежные, и это прикосновение отправляло электрические разряды по её телу, заставляя кожу покрыться мурашками. Его большой палец медленно, с мучительной нежностью, скользил по её щеке, очерчивая её скулу, словно Ожогин пытался запомнить каждый изгиб её лица прикосновениями. Его взгляд, тяжёлый и глубокий, был прикован к её губам, и Офелия почувствовала, как её собственные губы приоткрылись, словно безмолвно подчиняясь. Он наклонился ещё, его лицо было близко, дыхание стало частью её собственного. Его губы почти касались её, разделённые лишь тонкой, дрожащей гранью воздуха. Большой палец, всё ещё лежащий на её щеке, медленно соскользнул ниже, к её подбородку, а затем, с почти болезненной осторожностью, коснулся её нижней губы. Офелия чувствовала его тело, прижимающее её к перилам, и не могла не чувствовать это невыносимо твёрдое напряжение внизу. Его уверенность, его близость, его возбуждение, которое она так ясно ощутила, — стало последней каплей. Её злость вспыхнула, как искра в темноте, и она прищурилась, язвительно выпалив : — А Марина не будет против? Иван замер, его большой палец всё ещё касался её нижней губы, но его движения остановились. Его глаза сузились, в них мелькнула тень боли, смешанная с решимостью. Он выпрямился, но не отступил, его тело всё ещё прижимало её к перилам, и его голос, твёрдый, но с ноткой усталости, прозвучал тихо: — Её больше не будет в моей жизни. Офелия боялась пошевелиться. Её разум кричал, что это неправильно, что она не должна поддаваться, что он женат, что он причинил ей боль, что всё это только усложнит их и без того запутанные отношения. Но её тело не слушалось — её щёки горели под его пальцами, её грудь вздымалась быстрее, чем ей хотелось, и она не могла отвести взгляд от его глаз, в которых теперь не было пустоты, только желание, смешанное с чем-то глубоким, почти болезненным. Она понимала, что нельзя, что это ловушка, но часть её — та, что всё ещё помнила его тепло, его голос, его редкие моменты искренности — хотела этого больше всего на свете. Она хотела оттолкнуть его, сказать что-то резкое, но её голос пропал, а губы предательски дрожали. Иван наклонялся всё ближе, его пальцы скользнули чуть ниже, к её подбородку, и он слегка приподнял её лицо, как будто спрашивая разрешения, которого она не могла ни дать, ни отказать. Офелия фыркнула, её руки всё ещё лежали на его груди, но теперь она сжала их сильнее, как будто хотела оттолкнуть его, хотя не двигалась. Она не поверила ему, её взгляд был полон скептицизма, и она бросила, её тон был пропитан сарказмом: — Да? А на твой день рождения ты её с удовольствием целовал в театре. Не думаю, что неделя так всё поменяла. Эти слова ударили его, как хлыст. Иван резко отвернулся, его лицо потемнело, и всё возбуждение, которое он чувствовал секунду назад, испарилось, оставив только пустоту. Его челюсть напряглась, он сунул руки в карманы, чтобы скрыть их дрожь, и сказал, его голос был ровным, но в нём чувствовалась усталость: — Пошли есть. Я же обещал. Потом ещё погуляем. Они спустились с балкона и теперь шли по одной из аллей Петергофа. Солнце всё ещё ярко светило, но после их неловкого момента на балконе воздух между ними снова стал тяжёлым. Офелия молчала, её взгляд блуждал по фонтанам и деревьям, но было ясно, что её мысли где-то далеко. Наконец, не выдержав тишины, она остановилась и посмотрела на Ивана, её брови нахмурились, а голос был резким, но с ноткой растерянности: — С чего ты вообще решил так поменять своё поведение? То ты меня посылаешь, то теперь… вот это всё. Что ты творишь? Иван остановился рядом, его руки всё ещё были в карманах, но он повернулся к ней, встречаясь с её взглядом. Его голубые глаза потемнели, и он ответил, его голос был низким, искренним, почти уязвимым: — Я хочу вернуть наше общение. Как было летом. Мне было… очень хорошо тогда. Офелия замерла, её дыхание сбилось, как будто его слова ударили её прямо в грудь. Она вспомнила, как он смотрел на неё тогда, как касался её руки, как всё было легко и правильно. Её глаза невольно скользнули к его губам — твёрдым, чуть изогнутым, таким знакомым, — и она почувствовала, как её собственное желание, которое она так старалась подавить, вспыхнуло с новой силой. Но тут же, как холодный душ, её разум закричал: он женат. Он чужой. Она стиснула зубы, ругая себя за эту слабость, за то, что снова позволяет ему так легко пробивать её броню. «Он опять поиграет и бросит, — думала она, её пальцы сжались в кулаки, спрятанные в карманах куртки. — Он всегда так делает. Говорит правильные слова, смотрит так, будто я для него всё, а потом исчезает». Её сердце колотилось, разрываясь между тягой к нему и страхом, что он снова разобьёт ей сердце. — Лето прошло, Иван. Всё изменилось. Но её слова прозвучали не так уверенно, как ей хотелось, и она знала, что он это заметил. Ожогин шагнул чуть ближе, но не коснулся её, его взгляд всё ещё искал её глаза, и в нём было что-то, что заставило её сердце сжаться — не просто желание, а какая-то отчаянная надежда. — Что у тебя со здоровьем? Почему тебя скорая со сцены увозит? — Офелия ненавидела себя за то, что была готова простить Ивана. Но это было просто невозможно. Обижаться на него, когда он смотрел так искренне, и тепло, раскрывал душу… Хотелось просто прижаться к нему, заплакать и забыть всё плохое. Лишь бы он продолжал смотреть именно так, лишь бы не стал опять жестоким айсбергом. — Ты и это знаешь? — Офелия сжала губы, её глаза не отрывались от его лица, и она кивнула, не отступая. Иван вздохнул, провёл рукой по волосам, откидывая их назад, и продолжил, его тон стал тише, почти неохотным: — Неприятно, конечно… Просто старые проблемы с сердцем. Ничего нового. Не хочу быть перед тобой больным. Сейчас мне получше. Я бы вообще не хотел, чтобы ты видела меня больным. — как-то неловко проговорил Ожогин, казалось что воспоминания и тяжесть обрушились на его плечи с новой силой. — С этого и началось наше знакомство. — произнесла писательница, те два разговора в больнице всё ещё были живы в её памяти. — Ужасное начало. — нахмурившись, бросил Иван. Было очевидно, что ему неприятна эта тема, но Офелии хотелось спросить до конца. — Мне нравится. У тебя давно проблемы с сердцем? — продолжила она, получив тяжёлый вздох, и холодный взгляд в ответ. Мужчина опустился на одну из скамеек, находящуюся перед фонтаном, и писательница последовала за ним. Из-за слишком опаляющего для сентября солнца, это место не было занято. — С две тысячи второго года. — ответил Иван, он положил руки на скамейку сверху, и это создало какое-то подобие объятия, хоть он и не прикасался к девушке напрямую. — Что-то случилось в тот год? — спросила она, подавляя в себе желание придвинуться чуть ближе. Кто знает, не соврал ли артист про жену… Да и, что такого могло случиться, что её больше не будет в его жизни? Не умерла же она. — А ты не знаешь? Это обычно второй вопрос, который мне задают. Первый просьба сфотографироваться. — удивлённо произнёс Иван, взглянув на девушку, словно на несмышленого ребёнка. — И что это? — как будто ей не было чем заняться, чем изучать его биографию досконально… Пусть вообще радуется, что она согласилась поехать. Осуждать ещё будет. — Ну, расскажу как-нибудь. История не из приятных. А сейчас, давай всё же поедим. — завершил диалог Ожогин, поднимаясь со скамьи. Что ж, ладно. Поесть хотелось всё сильнее, а побеседовать можно было и сидя за столом. Когда девушка шла рядом с артистом, в её голове была только одна мысль. Хоть бы он не соврал… Только бы не соврал… *** Они выбрали небольшой ресторан неподалёку от парка, с открытой верандой, откуда открывался вид на зелёные аллеи. Внутри было уютно: деревянные столы, мягкий свет ламп, запах свежесваренного кофе и жареного мяса. Официант проводил их к столику у окна, и они сели друг напротив друга. Офелия тут же взяла меню, уткнувшись в него, как будто оно могло стать щитом от его взгляда Иван откинулся на спинку стула, его пальцы рассеянно постукивали по краю стола, а глаза следили за ней, хотя он старался не делать это слишком очевидно. В его голове было шумно от мыслей, но одна пробивалась всё сильнее: он хотел спать. День был долгим — сначала театр, потом дорога, прогулка по Петергофу, все эти эмоции, которые выматывали его больше, чем он готов был признать. Его веки тяжелели, тело просило отдыха, и он представлял, как было бы здорово просто лечь, закрыть глаза и забыться, может быть, даже с ней рядом, чувствуя её дыхание где-то близко. Эта мысль была такой тёплой, такой манящей, что он невольно улыбнулся, но тут же одёрнул себя, вспомнив, что она сидит напротив и, скорее всего, всё ещё злится. Мужчина с трудом сдерживался, чтобы не начать зевать. Отсюда открывался красивый вид на фонтаны, можно было наблюдать за гуляющими людьми. А уже завтра предстояло новое выступление. Им пришлось обойти несколько ресторанов, и в каждом не было мест. День начинал подходить к вечеру, и люди, возвращаясь с работы, хотели поесть в красивом месте. Ожогин не очень хотел идти именно в этот ресторан, но выбора не оставалось. Ведь, именно здесь, больше двадцати лет назад, Иван сделал предложение Марине… Находиться тут уже с другой девушкой было довольно странно, но в любом случае она не узнает. — Здесь цена за одно блюдо, как окупаемость за мою книгу… — заметила Офелия, сидя напротив. Официант уже принёс им меню, и сейчас писательница просматривала, что там. Она не выглядела смущённой, как в кафе летом, а Ивану хотелось увидеть именно эту эмоцию. Ведь, после тех слов, что Маргарита должна была остаться с Воландом, смущённым себя чувствовал именно он… Весьма непривычное ощущение, учитывая что он сам вызывал такое у фанаток годами, ничего не ощущая сам. — Ничего, когда наш мюзикл выйдет, получим больше денег, и сможем есть в таких местах чаще. — отозвался Иван, неосознанно назвав её работу их общей. Он отвёл взгляд от окна, опустив глаза в меню, и уже лично удивляясь написанным ценам. Да уж, если выступать здесь, и деньги за блюда, купленные людьми шли ему в карман, то можно было бы купить новую машину за один вечер. — С чего это наш? — подняла голову девушка, явно недовольная таким обобщением. А значит, обедать вместе и дальше она не против? — Мы оба значимся в документах. И опять же, я вложил сюда свои деньги. Ты не вложила ничего. Думаю, имею право говорить «наш». — ответил Ожогин, чуть улыбнувшись Офелии. Она же недовольно отвернулась, не желая поддерживать зрительный контакт. Ну как она за секунду могла меняться с милой девушки до такой колючки? Ивану захотелось взять её за руку, получить улыбку в ответ. Но он не стал, помня, как девушка отвернулась от его попытки поцеловать. А губы были так близко… Возможно, он был не прав… И это была влюбленность в одну сторону. Думать о таком было болезненно. Но, в любом случае он был рад видеть Офелию перед собой, а не в очередном сне. Даже, если она обижается. — И сколько ты денег вложил? — спросила писательница, закрыв меню, и положив его на стол. Официант проходящий мимо, заметив это, направился к их столу. — А зачем тебе? Я не прошу с тебя ничего. Деньги получу после премьеры от зрителей. — проговорил Иван, кивая уже подошедшему официанту. Это был мужчина лет тридцати, в костюме, как полагается в дорогих местах, и с совершенно не подходящими сюда усами. Казалось, будто они взяты от другого человека. — Здравствуйте, желаю вам приятного отдыха и трапезы в нашем ресторане. Выбрали, что будете заказывать? — произнёс он давно заученную речь, как вдруг заметил, кто именно посетил заведение. Ожогин устало выдохнул, увидев радостный взгляд. Вот бы такую радость на его присутствие показывала Офелия… — Вы хотите фотографию, или автограф? — угадал он, ведь официант замер на месте, ничего не говоря. Девушка с другой стороны стола закатила глаза, Ивана немного забавляло, как её бесят его фанаты. — Мы с женой очень много раз были на ваших вечерах романсов… Она будет очень рада получить автограф от вас. А вы, девушка? — обратился Юрий, так было написано на бейджике мужчины, к Офелии. — Что я? — непонимающе спросила она, скептически глядя на то, как Иван расписывается на вырванном из блокнота листке для заказов. — Вы тоже выступаете в театре? Раз пришли сюда с Иваном Геннадьевичем? — продолжил он, на этот раз получив тяжёлый вздох от писательницы. — Нет. Я просто пришла с Иваном. И мне бы очень хотелось, чтобы он был не таким популярным. — бросила она, заметив как стушевался официант, а Ожогин прикусил нижнюю губу от накатывающего смеха. — Всё хорошо, она шутит. Я буду творожную запеканку и зелёный чай. — чуть подбодрил Юрия Иван, но тот всё равно чувствовал себя неловко, и будто лишним после слов спутницы артиста. — А я тогда блины с клубничным вареньем, и американо с ореховым сиропом. — произнесла девушка, и, отдав меню официанту, положила руки на стол. — Ты об охране не думал? Даже не поешь спокойно. — Я люблю фанатов. — пожал плечами мужчина, заметив что на небе начали собираться тучи. Хорошая погода портилась, но они хотя бы успели немного погулять. — Ты опять только сладкое берёшь? — Ты мне не мама. — сухо бросила Офелия, и вдруг резко накрыла пальцы мужчины своей рукой. От такой неожиданности он даже не успел выдохнуть, только ощутил, как быстрее забилось сердце. Иван сплел свои пальцы с её, чувствуя, как все тело заполняет тепло. Наверняка эти фотографии разлетятся по интернету. Но сейчас ему было абсолютно плевать. — А теперь ответь, почему заблокировал меня. Всё хорошее тут же пропало из души, и Иван хотел было убрать свою руку, но девушка сжала крепче. Как бы показывая, что не отпустит, не услышав правды. Значит, она не хотела прикоснуться, хотела только удержать… Но всё же, по её немного неровному дыханию и блеску в глазах Ожогин мог судить, что не он один мучается от чувств. Ну, или он видит то, чего нет… Не хотелось бы выдавать желаемое за действительное. — Хорошо, я скажу. Я не хотел, чтобы Марина ревновала. Думал, если ты опять позвонишь, она точно не простит. Но, всё пошло совершенно не так. Она выставила меня из дома по приезде. Я думал, что если не буду общаться с тобой, она позволит вернуться. И, ещё… — Иван прикрыл глаза, говорить следующее и смотреть в эти карие вишни было просто невозможно. — Я боялся, что мы перейдём черту. У нас было довольно близкое общение летом. Я бы даже сказал, чересчур. И это могло бы перейти в большее. А мне не нужна была измена. — Ты хочешь сказать, что я тебе нравилась? — удивлённо произнесла Офелия, на этот раз самостоятельно попытавшись убрать руку. Ну уж нет. Ожогин не собирался отпускать её после всей откровенности. — Я не сказал это в прошлом времени. Но я бы ничего не сделал, если бы не недавний разговор с Максом… Я хотел выбросить тебя из головы, забыть. Не собирался видеться даже, чтобы отдать эти несчастные стихи. Но, я узнал, что Марина мне изменяла. И больше не собирался сдерживать свои желания. Ты чего? — открыв глаза, Иван увидел, как вырвавшая ладонь девушка смотрит на него едва ли не с ненавистью. Ей неприятно его признание? — Приятного аппетита. — проговорил вернувшийся официант, и поставил на стол заказ, а перед писательницей ещё и тарелку с мороженым. — Простите за доставленные неудобства. Комплимент от меня лично. — Благодарю. — бросила девушка, и как только Юрий удалился, произнесла. — То есть, ты на полном серьёзе хочешь сказать, что ничего бы не сделал, и продолжил бы игнорировать меня дальше, если не этот факт? — Да. Я никогда бы не бросил свою семью. — ответил Иван, отломав кусок запеканки, и отправив её в рот. Он прекрасно понимал, как именно звучат его слова. Но как-то лицемерить, либо говорить, что не думает, он не собирался. — Ты мерзкий. Я никогда не претендовала на тебя. Твоё общество. Ты сам ко мне приехал, сам лез с объятиями, и личными разговорами. А сейчас ты говоришь, что мы могли дойти до измены? Только твоими трудами. Ты бы даже не объяснил мне всё, если бы не узнал… Я хочу уйти. Ты противен мне. — Офелия поднялась со стула, а Иван тут же подскочил за ней, удержав за руку. Её губы дрожали, казалось ещё немного и девушка расплачется… Второй раз из-за него. — Не отталкивай меня. Не уходи. — то-ли просьба, то-ли мольба слетела с губ Ожогина. Он поднял свой стул с места, и переставил его за другую сторону, так чтобы сесть рядом с девушкой. — Ты шутишь? — выпалила Офелия, таки сев обратно, и отрезав кусочек блина. Оттуда выглядывала целая клубника, которая быстро скрылась во рту девушки. — Сейчас ты здесь, а если вдруг выяснится, что твоя Марина не изменяла, убежишь обратно? Ты хочешь усидеть на двух стульях. Но я тебе не игрушка, чтобы мной можно было поиграть и выкинуть. Поищи себе такую среди фанаток. Глядишь, и разводится не придётся, согласится встречаться в номерах в тайне от твоей Марины. — Феля… — услышав это обращение, так давно не слетавшее с его губ, девушка не сдержала слёз. Она отвернулась от Ивана, но он приобнял её за спину, и, не встретив сопротивления, прижал к себе девушку ещё ближе, устроив её голову на своём плече. Ощущать её в своих руках было невероятно приятно… — Я не собираюсь тебе лгать. Если выяснится, что слова Макса ложь, я не останусь с тобой. Но, сейчас… — Папа? — услышав знакомый голос позади, Иван вздрогнул, а Офелия вся замерла. — Ты тоже здесь отдыхаешь? А вы, должно быть, очередная папина коллега? — Привет. А ты что здесь делаешь? — мужчина резко убрал руки от писательницы, чувствуя себя будто пойманным на месте преступления. Если у него и были ссоры с женой, дети не должны были в этом участвовать. — Это Лиза, моя младшая дочь. — Восхитительно. — бросила Офелия, и вернулась к блинам, как бы показывая, что не собирается участвовать в разговоре Ивана с дочерью. — Мы пришли сюда с Таней отметить начало учебного года. Она сейчас за тем столиком. — белокурая девушка указала рукой на столик в углу зала. Писательница поймала себя на мысли, что у неё глаза Ивана. И в целом, дочь была очень похожа, движениями, манерой говорить. Офелия не могла определить её возраст, но внешне можно было дать где-то 15. Ей стало не по себе, осознав что это именно младшая дочь. Как Ожогина не смущал её возраст? Ведь, она вполне бы вписалась в его семью ещё одной дочерью… — Это я тебя заметила, а Таня говорила что ты не стал бы приходить в наш ресторан с незнакомкой. Но, это ведь просто коллега, да? — Прости, но что значит «ваш» ресторан? — вступила в разговор Офелия, мило улыбнувшись Лизе. — Здесь папа сделал предложение маме. Он многое значит для нашей семьи. — с горящими глазами произнесла дочка, явно гордясь семейной традицией. Офелия же всё так же мило кивнула, и отпила кофе. — Лиза, иди пожалуйста к Тане. Я подойду к вам через минут десять. — отозвался Ожогин, осознавая, что ещё парой слов можно будет разрушить просто всё. Дочь, видимо ничего не поняла, и с такой же улыбкой отошла от столика. — Прощайте, Иван Геннадьевич. — резко прозвучало сбоку, после чего Офелия поднялась с места, допивая остатки кофе. — Я предпочитаю забыть всё, что было хоть как-то связано с вами. — Феля, ну зачем ты… Да, я сделал предложение здесь. Но, разве это имеет какое-то значение? — Ивану безумно хотелось удержать писательницу, просто обнять её, и извиняться за всё, что сказал. Но он не мог, зная что за ним наблюдают. — Мне всё равно. На вас. Ваших детей. — холодно произнесла девушка, попытавшись пройти мимо артиста. Но он сделал шаг в сторону, попытавшись задержать хоть на минуту. — Отпусти меня в конце-концов. Поговорим, когда перестанешь дергаться, если к тебе подходят знакомые. Ну, и когда определишься, на каком стуле хочешь усидеть. — У тебя ведь нет машины. Давай я отвезу домой. На автобусе долго будет. — прикрыв глаза, говорил Иван. Вот бы можно было просто стереть события несколько минут назад… — Иди к чёрту, Ванечка. Найди себе другую куклу. — зло произнеся его имя нарочито ласково, Офелия развернулась, и пошла к выходу. Мужчина с трудом подавил в себе желание побежать следом. Что ж, видимо доедать еду в одиночестве становится его традицией. Забрав свою тарелку, Ожогин пошёл за стол к дочкам. Они не должны знать о его проблемах с матерью. В, и без того растерзанной душе, появилась новая рана. Рана, которую он нанёс себе сам. *** — Давай посмотрим фильм, раз ты не можешь заснуть? — произнёс Денис, после того, как вернулся от входной двери. Курьер принёс им две пиццы. — Давай ужасы. Настроение как раз такое. — хрипло проговорила Офелия, открывая коробку прямо на кровати. Друг лег рядом, и открыл свою, пиццу с лососем. Он накрыл ноги девушки одеялом, ведь она сейчас не ощущала ни жары, ни холода. Вернувшись домой, Офелия в первую очередь позвонила ему, она даже не могла ничего внятно объяснить. Просто плакала, и просила приехать. Денис написал объяснительную записку, после чего покинул общежитие на ночь. Он не стал как-то укорять Офелию за то, что она в очередной раз купилась на Ивана. Просто был рядом, обнимал, и позволял выпустить эмоции. Когда они немного стихли, друзья решили заказать пиццу. — Я не понимаю… Зачем он хотел поговорить со мной? Я ведь не важна ему… Только как временная замена… — жуя пиццу с ананасами, бубнила писательница. Она уже пошла на второй круг своего рассказа, но Денис не останавливал. Несколько раз девушка проверяла свой телефон, хоть и знала, что Ожогин не позвонит. Да и, ни к чему ему это было. — Ты правильно сказала. Он хотел временную замену. Плюнь на него. Давай со мной на плавание ходить? — пытался поддержать друг, в то время, как он искал фильм ужасов, понравившийся бы им двоим. — На плавание? Но как, я же не учусь с тобой… — непонимающе переспросила Офелия, очень тяжело выдохнув. Не радовала даже любимая пицца. — Тебе просто придётся заплатить, а как устроить в группу со мной, я сам позабочусь. — произнёс Денис, радуясь, что получилось хоть немного отвлечь девушку. — Давай этот. — указала она пальцем на «Сплит». Фильм был пересмотрен бесчисленное количество раз, но всё ещё дорог сердцу. — Я не буду больше уходить без тебя. И оставлять с ним. Когда закончится прослушивание, тебе не придётся с ним сталкиваться. Только получать деньги, как автор. — сказал друг, отправляя кусок пиццы в рот. Это было довольно сложно сделать, не снимая маску, но он уже привык. — Завтра с Марией пойдем в зоопарк… И всё забудется… — не веря даже самой себе прошептала Офелия. Наверное, она больше хотела посмотреть на реакцию Дениса, произнеся это имя. Друг хмыкнул, чуть отвела взгляд. Интересно, что именно его зацепило в красноволосой девушке… Он никогда не испытывал чувств раньше, и к тому же так быстро. Офелия в очередной раз тяжело выдохнула, сокрушаясь, что позволила Ивану забрать себя. Неужели ему самому не гадко было говорить, что он согласен общаться только временно, пока не подтвердит факт измены? А если подтвердит, то останется… Боже, нет, об этом пора прекращать было думать. Главное, что у неё есть прекрасный друг, скоро будет много денег. А сейчас можно было в очередной раз посмотреть историю человека с 24 личностями. Девушка положила голову на грудь Дениса, искренне радуясь, что у неё есть такой близкий человек. Она могла бы назвать его братом, и знала, что это взаимно.