Ах, эти чёрные глаза

Иван с большим трудом проснулся после ночной ссоры с Офелией. В глаза будто насыпали песку. Мужчина ощутил тяжесть в затылке, да и виски, похоже, ныли. Усталость от недосыпа ощущалась особенно остро. Вдобавок ко всему, декоративный плед совершенно не грел, и пробудившись, Ожогин ощущал мурашки по всему телу. И как Юра вообще спал под ним несколько ночей? Ужас… Диван оказался на удивление неудобным. Сидеть на нём днём было совсем не тем, что провести всю ночь… Ещё и ноги не помещались, свисая на пол. Поясница затекла и ныла, каждый поворот тела вызывал лишь новую волну боли. Мужчина лежал, разглядывая белый потолок, и мысленно прокручивал события прошлой ночи. Ссора началась из-за мелочи, но вскоре переросла в бурную перепалку с обвинениями и обидами. Иван вспоминал резкие слова, которые он сказал в порыве эмоций, и сожаление сжало ему горло. Он задумался, спит ли Офелия сейчас, или уже проснулась. Ему стало не по себе от осознания, что после такой ссоры ей, вероятно, было трудно уснуть. Артист представил, как она лежит в своей кровати, возможно, тоже размышляя о произошедшем, и испытывая те же горькие чувства. Ожогин высоко поднял руки, стараясь немного потянуться, и расслабить мышцы, чувствуя, как напряжение немного отпускает. Сев на постели, мужчина начал осторожно вращать торс из стороны в сторону, стараясь не делать резких движений. Вчерашний ужин с Миланой внезапно всплыл в его памяти. Вспоминая, как несправедливо он накричал на Офелию, Иван почувствовал искреннее сожаление. Он понимал, что на самом деле сорвался из-за своих собственных эмоций, и страха, что правда может всплыть. Ссоры с Офелией стали происходить всё чаще в последнее время, казалось, что этот период притирки друг к другу в отношениях окончательно его доконает. Раньше они постоянно куда-то ездили, испытывали яркие эмоции из-за тех же насмешек фанатов… А сейчас, когда жизнь вернулась на круги своя, Ожогин стал опасаться, что его влюбленности может недоставать… Что она может исчезнуть в этой однообразной повседневности. Иван понимал, что если ничего не изменить, их отношения могут не выдержать этого напряжения. Он вздохнул, разминая затёкшие мышцы, и, продолжая размышлять о ссоре с Офелией, попытался собраться с мыслями, чтобы настроиться на разговор. Важно было сохранять спокойствие и поддерживать её, особенно в периоды беременности. Ожогин помнил её лицо, полное растерянности и боли, когда он кричал… В такое время он должен быть её опорой, а не новой причиной для слёз. Ведь, любое переживание это ещё и риск для будущего сына… Тяжело выдохнув, Иван задумался, как лучше извиниться, и показать свою заботу. И главное, не проговориться, где действительно был ночью. От мысли, что будет, если она узнает, его начинало потряхивать. Внезапно, Ожогину пришла в голову идея: приготовить ей завтрак. Офелии нравились его кулинарные изыски… Почему бы не порадовать её… Через какое-то время, после зарядки, Иван направился на кухню, стараясь двигаться как можно тише, чтобы не разбудить её, если она ещё дремала. В голове родилась идея испечь блинов. Придя на кухню, Ожогин достал из холодильника молоко, яйца и масло, а из шкафа — муку и сахар. После чего набрал в телефоне рецепт, чтобы не сотворить непонятно что. Прочитав, Иван смешал все ингредиенты в большой миске, вспоминая, как много раз он видел, как мама, либо жена готовила блины для него. Сам он никогда не делал такого. И, признаться, побаивался, что может не выйти. Его руки никогда не касались выпечки. Ожогин поставил сковородку на плиту, чтобы разогревалась, и продолжил мешать тесто. Поискав половник, чтобы всё вышло ровно, Иван вылил первую порцию теста на горячую поверхность. Но, видимо, масла было слишком много, и блин начал жариться неравномерно, образуя пузырьки, и странные формы. Переворачивать его оказалось сложнее, чем он думал: блин порвался, и распался на кусочки. Мужчина вздохнул, чувствуя небольшое разочарование, но не сдался. Он вылил следующую порцию теста, стараясь быть аккуратнее. На этот раз блин получился лучше, но при переворачивании он снова порвался. Иван понял, что сковорода слишком горячая, и убавил огонь. Третий блин получился почти идеальным, и это придало ему уверенности. Постепенно, с каждым новым блином, Иван набирался опыта. Со временем они стали получаться ровными, и золотистыми. Уродливые и рваные он съел сам, чтобы никому не показывать такой ужас. Ожогин, разминая спину и осторожно передвигаясь по кухне, вновь почувствовал знакомую ноющую боль в нижней части. Неприятные ощущения отдавались в поясницу, и это омрачало его настроение даже больше расстройства из-за ссоры. Да что же такое… Не сердце, так другая часть тела. Почему он буквально разваливается на части… Страх, из-за того что он знал, сколько обычно живут после операции ещё не покидал… И зачем только посмотрел. А с другой стороны, разве было бы лучше, если сердце в неожиданный момент схватило бы? Нет… Нужно всегда быть подготовленным. Иван подумал, что надо скорее пойти на пробежку, чтобы избавиться от ноющей боли в пояснице. Но, для начала… Им надо было помириться. Оставив тарелочку с тёплыми блинами на столе, Ожогин тихонько пошёл по лестнице вверх, надеясь, что девушка хоть немного поспала. Сын уже уехал на учёбу, и не мешал бы поговорить. Подойдя к двери спальни, Иван остановился и замер, прислушиваясь. В комнате было тихо, и он осторожно приоткрыл дверь. Заглянув внутрь, он увидел Офелию, ещё спящую на кровати, накрытую одеялом почти по голову. Её лицо было повёрнуто к нему, и даже во сне она выглядела усталой, и расстроенной. Ожогин заметил следы от слёз на её щеках, и сердце его сжалось от боли и сожаления. Ну как он мог быть таким жестоким… Сам набедокурил, а сорвался на ней. Мужчина тихо подошёл ближе, не желая будить её. Ему хотелось просто постоять и понаблюдать, попытаться понять, как он мог довести до такого состояния девушку, которую любил. Видя её такой, Иван чувствовал, как волна вины накрывает его с новой силой. Через минуту, мужчина присел на край кровати, всматриваясь в её лицо. Офелия выглядела такой беззащитной, и Ожогин понимал, что обязан исправить свои ошибки. Он хотел, чтобы она чувствовала себя любимой и защищённой, особенно сейчас, когда они ждали ребёнка. Ожогин медленно потянулся к Офелии, чтобы погладить её по лицу. Его пальцы едва коснулись её щеки, когда она внезапно резко проснулась. Девушка открыла глаза с испуганным выражением, и быстро отбросила его руку. Сердце мужчины забилось быстрее, понимая, что действия только усугубили ситуацию. Иван открыл рот, чтобы извиниться, но слова застряли у него в горле. В этот момент он чувствовал себя таким бессильным, и виноватым. — Солнышко… Прости меня за всё. — тихо проговорил Ожогин, опустив глаза. Смотреть на девушку сейчас было выше его сил. От волнения он начал запинаться, что было вообще не свойственно ему. Иван искренне жалел, что ночью повёл себя так грубо, и теперь был должен объясняться. — Иди к чёрту, Ваня. Можешь даже к тому, с кем был ночью. — с какой-то, даже можно сказать ненавистью, выпалила Офелия, отвернувшись на другой бок. Она проплакала всю ночь, в попытке понять, чем заслужила такую злость с его стороны? А он пришёл с утра пораньше, и думает, что всё решится простым «извини»? От обиды хотелось кричать, но она не знала, каким будет его следующий шаг. Поэтому, решила дождаться. И потом уже, если он действительно захочет исправить ошибку, она попытается хотя бы выслушать. Прощать, или нет, будет видно позже. Но сделать так, чтобы между ними не осталось недомолвок, Офелии хотелось сейчас. Достаточно было этого за последнее время. — Я тебе блинов испёк. Первый раз в жизни такое делал. Я совсем не умею выпечку… Пойдём, поешь? — постаравшись сделать голос самым ласковым, сказал Иван, ощущая, как от её резкости, злости, всё внутри переворачивается. Он прекрасно понимал, что виноват, но всё же видеть её такой в эту минуту было особенно больно. Ожогин попытался приобнять девушку со спины, но она резко сбросила его руки, вызывая у него новую волну вины. Нет… Только не так. Надо её умаслить, успокоить, найти какой-то компромисс. Надо вернуть былую близость, вернуть покой. Ведь он любил, любил её, а сейчас что-то словно надломилось в сердце. Но как заслужить прощение? Иван не знал. Интуиция молчала. — Не хочу. Меня достали твои истерики. Запишись к психотерапевту. Разберись, что тебе нужно. — едко бросила Офелия, подавляя в себе желание накрыться с головой. Она терпела его срывы, когда это можно было объяснить болезнью, но слушать ежедневные грубые слова не собиралась. Сказанное им ночью было слишком оскорбительным. И даже сейчас, когда его дыхание сбивалось от волнения, девушка не могла простить ночного кошмара. Казалось, ещё несколько минут — и она взорвётся. Или, снова разревётся. Мужчина пытался обнять, прикоснуться, но она раз за разом отстранялась, и отворачивала лицо. Живот скрутило в комок, тошнота опять подкатила к горлу. Чёртова беременность, одно утешение, что это ненадолго. Уже через шесть месяцев ребёнок родится, и её тело перестанет мучить свою владелицу. Только бы перенести роды… От волнения девушка начала мять простыню, пытаясь скрыть боль, собравшуюся в животе. Ещё секунда, и тошнота с новой силой подступила к желудку, так что она едва не закашлялась. — Вставай. Нам надо многое обсудить. Так молчать не вариант. Ну хочешь, я тебе в кровать блинчики принесу? С чем ты хочешь? — сквозь зубы произнёс Ожогин, подавляя внутренний гнев. Он ощущал разочарование из-за того, что Офелия не хотела выслушать и хотя бы попытаться помириться… Когда она скидывала его объятия, Иван ощущал, как в нём появляется странное чувство, похожее на злость. Да что же такое… Должен был загладить вину, уверить её, что всё в порядке, а вместо этого чувствовал к ней нечто нехорошее, словно именно Офелия была виновата во всех грехах. Почему так? Что с ним происходит? Иван попытался вспомнить что-нибудь приятное, что было у них в отношениях, но вместо этого в голове пролетели воспоминания, как она разбила о его голову тарелку осенью. Какая злость тогда им овладела. Мужчина с досадой вздохнул, и отвернулся к стене. Какая разница, почему с ним это происходит… В голове пролетела мысль, как же надоело это всё. Надоело, что вместо тёплых чувств он получает только раздражение. Хотелось просто спокойно жить в свое удовольствие, любить, и ни о чём не думать. Почему отношения вместо огня и страсти стали холодными и скучными, вдобавок к этому ссоры и скандалы всё больше раздражали его? Рутина с Мариной никогда не была такой ужасной… Иван думал об этом, сидя на кровати рядом с девушкой. Что же он делает не так-то, в чём его ошибка? Он ведь старался любить её, принимать, а она, похоже, вовсе не стремилась к близости с ним. Мужчина шумно вздохнул. Ожогин не понимал, что случилось с его любовью. Не знал, как исправить это, чтобы всё было по-прежнему. Надеялся, что хоть совместный завтрак развеет тоску. Наивный. Он на самом деле не испытывал тоски. Ему было скучно, и плохо от того, что яркие эмоции окончательно ушли. Что отношения стали стабильными. Без какой-либо искры… И ещё больше, чем от обид и ночных сцен, его угнетала перспектива дожить до старости с нелюбимой женщиной. От последней мысли его передёрнуло. Нет, нет, он любил Офелию, конечно. Просто сейчас, именно в эти минуты, она была ему совершенно чужой. Словно и не было между ними такой хрупкой близости, жарких поцелуев, ласковых прикосновений… Как будто всё это осталось в прошлом, в каком-то обрывочном, и нереальном сне. — С твоим адекватным отношением ко мне. — буркнула девушка, подавив всхлип. Его злые слова, сказанные ночью ещё жили в памяти. Слышать сейчас его нежность было невыносимо. Он задел её уязвимое место, назвал неинтересной, и теперь его красивый голос был ей противен. Офелия прикусила губу, чтобы не разреветься. За что её обидели, за что? Ведь она ничего не сделала ему плохого… Она никогда на полном серьёзе не жалела, что судьба свела их, а сейчас грешным делом подумала, может быть, лучше бы они совсем не встретились? Не было бы этих ссор, этих упрёков в том, что она ничем не подходит ему. Что им не о чём поговорить. Последнее ощущалось особенно болезненно. Ведь она пыталась, изо всех сил пыталась прочитать близкие ему произведения, даже если саму воротило от этого. Как он посмел сказать, что она и не старалась? Как ему хватило наглости? Угнетало ещё и то, что ей просто некому было пожаловаться. Опять трогать его сына не хотелось. А больше… У неё никого не было. — Милая… Пожалуйста. Просто скажи. — шумно выдохнув, и побарабанив пальцами по простыне, выпустил из себя Иван. Он сдерживался из последних сил, чтобы не повести себя грубо, и не понимал, что с ним. С любым другим человеком, с сыном, Ожогин был прежним. С ней же начинал раздражаться едва ли не от одного дыхания. — Мне всё равно. Я спущусь сейчас вниз, не надо ничего нести. — выпустила из себя Офелия, просто не находя сил слушать его дальше. Не сказав ничего в ответ, Иван кивнул, и ушёл из спальни вниз по лестнице. Его душу рвало на части. Больше всего на свете хотелось убежать самому от себя. Через пять минут, после душа, чтобы хоть как-то привести себя в порядок после ночи страданий, девушка спустилась за ним, одевшись в пижаму, подаренную Даниилом. Она совершенно не хотела сейчас серьёзно говорить. Но, понимала, что это необходимо. Да, и… Сын требовал еду. А отказать ему — значило обречь себя на боль в животе. Ну, и ещё ей тоже было, что сказать. Несмотря на злость, и обиду, Офелия была готова принять свои ошибки. Только, чтобы вернуть его любовь… Девушка остановилась у самой кухни, и глубоко вздохнула. Иван сидел за столом, его плечи были напряжены, словно он нёс на них весь мир. Мужчина смотрел в одну точку, задумавшись, и не заметил её сразу. На тарелке перед ним лежали аккуратно сложенные блины, их золотистая корочка блестела в утреннем свете. Его лицо было мрачным, и усталым. Казалось, что он сам не знает, зачем сделал это, но в его поступке читалась попытка сохранить хотя бы что-то хорошее между ними. На мгновение её удивление и трепет перевесили боль и обиду. Она не могла не признать, что его жест говорил больше, чем слова. В тишине кухни между ними возникло хрупкое понимание: несмотря на всё, что произошло, Ожогин всё ещё заботился о ней. Девушка почувствовала, как её глаза наполняются слезами, но она быстро моргнула, стараясь не дать им пролиться. — Я не должен был так вести себя. Мне действительно стыдно. Я… — тихо произнёс Иван, не глядя на неё. Он ощущал, будто весь его мир рухнул в одну ночь. И во всём этом виноват он один. И его проклятое остывание… И Милана, появившаяся из неоткуда. К слову, женщина ещё ночью отправила сообщение, но он не открыл, не решаясь всё ещё сильнее ухудшать. — Иван, я тоже подумала. Ты сделал мне больно, очень больно своими словами. — сухо выпустила из себя Офелия, садясь напротив него. Впервые с того момента, как они начали отношения. И вроде ничего особенного, а Ожогин, заметив, что она не присела рядом, ощутимо вздрогнул, но всё же подвинул ей блины, и стоящую рядом открытую шоколадную пасту. Он купил похожую на ту, что была в киндерах, на днях. И был очень доволен, поедая её и с хлебом, и с вафлями, и даже с фруктами… В детстве радостью было посыпать хлеб сахаром, а подобное не являлось даже во снах. Как здорово было исполнять мечту себя маленького уже во взрослом возрасте. — Милая… Я не думаю, что мои извинения тебя сейчас удовлетворят. — тихо произнёс Ожогин, отвернув голову, пока она накладывала на блин шоколад. Когда Офелия закончила, и отправила скрученный в трубочку блинчик в рот, он даже затаил дыхание. Понравится, нет? Собственные обрывки ему показались очень даже неплохими… Хотелось, чтобы стало вкусно и ей. — Дай я договорю! Но в чём-то, ты тоже был прав, хоть это можно было высказать не так жёстко. Я не должна была насиловать тебя тем, что тебе не интересно, и трогать тебя, несмотря на то, что ты мог не хотеть. — быстро проговорила Офелия, поймав его стучащие по столу пальцы своими. Иван резко поднял голову, глядя ей прямо в глаза. В них была грусть и надежда, словно он хотел верить, что от одних её слов у них всё улучшится. Она не выдержала, и просто отвлеклась на блин, отмечая, что он весьма неплох, хотя муки было многовато. Шоколадная паста убирала все недостатки, как и мысль, что он сделал это для примирения. Офелия не собиралась прощать его злые слова, и хождение ночами непонятно где. Но, она могла заметить свои ошибки. И, извиниться хотя бы за них. Чтобы потом это не вылилось в ночные крики друг на друга, когда чаша недовольства переполнится. — Это действительно очень неприятно. Я никогда даже за руку тебя не брал, если ты «да» не говорила. Меня стало бесить, что ты можешь ходить следом, и лезть с прикосновениями, когда я не хочу этого. — быстро кивнул Ожогин, не выпуская её пальцев из своих. На какой-то миг он будто даже ощутил облегчение… Может, она немного исправится, и те самые чувства смогут вернуться? Может, именно этого им не хватало? Разговора, простого разговора? — Извини. За это действительно извини. Я забылась. У меня никогда не было моего человека рядом постоянно, я просто не хотела расставаться с тобой… Мне начинает быть плохо, когда тебя нет рядом слишком долго. — шумно выдохнув, прошептала Офелия, откусив уже второй блин. В последнее время её влюбленность переходила все границы, и девушка не могла это контролировать. Когда Иван уходил в свой театр, Офелия оставалась в тягостной тишине, которая казалась почти осязаемой. Она стояла у окна, провожая взглядом его автомобиль, пока он не скрывался за поворотом. В этот момент ей становилось невыносимо тяжело на душе, словно уходил не просто человек, а часть её самой. Поначалу она пыталась отвлечь себя делами: убирала в доме, готовила завтрак, но её руки работали механически, а мысли постоянно возвращались к Ивану. Она садилась за стол, но еда теряла вкус, и она едва ли ощущала голод. Включив телевизор или телефон, она пыталась заполнить пустоту звуками, но это только усиливало её одиночество. Подобное началось, когда Офелия осталась вообще без друзей. И единственным её человеком в мире стал Ожогин… Каждый уголок дома напоминал ей о нём: его книга на полке, его чашка на кухне, его рубашка, оставленная на стуле. В моменты особой тоски, она часто брала телефон, чтобы просто посмотреть на его фотографию, или желая написать ему сообщение, но сдерживалась, зная, что не может отвлекать его в театре от репетиций. Ему нужно было хорошо играть, не думая, что где-то там она страдает без него. — Так не должно быть. Ты не должна быть зависима от меня. У тебя должны быть и другие дела… — нахмурившись, выпустил из себя Ожогин. Ему было горько видеть, как она мучается от одиночества и тоски в его отсутствие. Ему стало неприятно осознавать, что его присутствие стало для неё настолько важным, что она не могла найти удовлетворения и радости без него. Иван замечал, что Офелия слишком зависит от него, и это беспокоило его. Он не понимал, что сделал не так в отношениях, чтобы вызвать такое. Другие девушки… Марина… Да и сама Офелия до знакомства. Имели, чем заняться без него. Девушка писала свои книги, чем вообще перестала заниматься в последнее время, ездила на встречи с фанатами… Куда это ушло? Где он ошибся? Как было вернуть её интерес к жизни, помимо себя? Ведь, Иван не терял интереса ни к театру, ни к спорту, ни к товарищам, даже в самом начале отношений, когда хотелось быть рядом с девушкой ежесекундно. Офелия стала приятным дополнением в его жизни, а не единственным, что было в мире. — Я постараюсь, Ваня. Ради тебя. И не буду трогать тебя с тем, что тебе не интересно. И, ещё. Я согласна покреститься. Не только, чтобы тебе было спокойнее… Я не могу сказать, что верю, но плача ночью я правда подумала, что наши ссоры могут быть преградой свыше… Может, я делаю что-то неправильное, желая связать жизнь с верующим человеком, и отказывая ему в том же. — выпустила из себя писательница, на миг затаив дыхание. Она никогда не была особо религиозной, но может и правда?.. Если бы это помогло… Вернуло бы его прежнего? — Ты правда согласна? Я тебе всё что угодно расскажу, помогу принять Бога в себе… Ты правда?.. Это прекрасный подарок. Мы сможем идти по одному пути вместе. Тогда сделаем это в ближайшее время. — услышав, Ожогин чуть не подскочил со стула, глядя на её светлую неловкость на лице. В первую секунду он даже не поверил своим ушам, его глаза широко раскрылись, а на лице застыло выражение удивления. На губах заиграла улыбка, которая быстро превратилась в сияющий, почти мальчишеский смех. Иван ощутил, как сердце наполнилось теплом и благодарностью. Вера всегда занимала главное место в его жизни, и новость о том, что Офелия согласилась на крещение была для него настоящим подарком. Всё же принимает… Он сидел ошеломлённый, чувствуя, как внутри поднимается волна ушедших, но ещё всё знакомых эмоций. Может, и правда… Если они сделают всё по правилам, то Господь перестанет их испытывать, и вернёт всё как было, и даже лучше? — Так скоро? А крёстные? — удивлённо спросила писательница, подняв голову. От того, сколько тепла, и нежности таилось в его взгляде, у неё защемило что-то в груди. Совсем, как раньше… Офелия неловко улыбнулась, намазывая уже третий блин. Как же хотелось сейчас поцеловать его… Но, она обещала. Никаких прикосновений без согласия. А значит, нужно держать себя в руках. — Взрослым не нужны. Я расскажу тебе всё. Ты не представляешь, каким счастливым меня сделала сейчас. Тебе нужно будет три дня не есть некоторые продукты, и мы не должны касаться друг друга. Пойдём в комнату, я подробнее объясню. — выпалил Ожогин, не переставая улыбаться. На какой-то миг, все страхи отошли на второй план. Небеса должны помочь им сохранить союз. Он верил в это. Хотел верить. Устроившись на постели, Иван воодушевленно рассказывал всё, что требуется, а Офелия слушала, думая, может он действительно требовал не так и многого? Просто… Принять то, что важно самому? Она искренне надеялась, что этих ночных пропаданий, и лжи больше не будет, если она станет лучшей для него. А что там было в телефоне… Девушка ещё собиралась подсмотреть. Как только он оставит его в комнате. Просто так, на всякий случай, для перестраховки. *** Для Артёма, привыкшего к шумной театральной жизни, обет молчания стал настоящим испытанием. Как артист и певец, он жил в мире звуков и слов, выражая себя через реплики, песни и эмоции. Театр стал его жизнью, каждый день на сцене, и на учёбе в университете, он вкладывал в свои выступления всю душу. Первое утро после принятия обета молчания Артём чувствовал себя необычайно странно. Парень проснулся в своей скромной келье, выделенной на это время, и понял, что должен провести весь день в тишине. Не один. Десять. Это ощущение было для него непривычным, и неприятным. Привыкший к тому, что его голос всегда в центре внимания, Артём теперь был вынужден хранить молчание. В те дни, когда юный артист убирал храм или помогал на кухне, ему не хватало привычного общения с людьми. В театре он постоянно разговаривал с коллегами, репетировал сцены, обсуждал постановки, и делился мыслями. Теперь же, встречаясь с другими добровольцами и прихожанами, он мог только кивать в ответ на их приветствия и просьбы. Это молчание казалось ему гнетущим, и даже абсурдным. Особенно трудно было Артёму вечером, когда он обычно пел, тренируясь. В театре он часто проводил вечера за репетициями, разучивая новые арии. Его голос был его инструментом, его способом выражения эмоций и творчества. Возвращаясь в свою келью после долгого дня, Артём испытывал сильное желание петь. Но каждый раз, когда он чувствовал этот порыв, он напоминал себе о своем обете, и старался найти утешение в тишине. Один из самых трудных моментов настал, когда он услышал, как один из прихожан пел в саду, возможно репетируя для хора. Мелодия была знакомой, и Артёму захотелось присоединиться, петь вместе с ним. Он даже сделал шаг в сторону голоса, но остановился, вспомнив о своем обете. Это было мучительно, потому что пение всегда приносило ему радость и даже чувство свободы. В другие дни, когда парень работал в саду или раздавал еду нуждающимся, ему приходилось сдерживать желание поговорить с людьми, выразить свои мысли наконец. Пошутить. Посмеяться. Ему было трудно оставаться в тишине, когда вокруг него происходило столько всего, о чем хотелось бы сказать. Каждый день был борьбой с самим собой. Ему вспоминались те дни, когда он мчался на своем мотоцикле по оживлённым дорогам, ощущая ветер в волосах. Сидя в своей келье после долгого дня, Артём мечтал о том, как было бы здорово просто сесть за компьютер, и поиграть в любимые игры. В прошлом, это было его способом расслабиться и сбежать от реальности, погружаясь в виртуальные миры. Теперь же, обет молчания, и служение в монастыре лишили его и этой отдушины. Ему не хватало той легкости и радости, которую приносили игры. Одиночество также усиливало его тоску по общению. Раньше он мог просто позвонить приятелям и предложить встретиться, погулять по городу, обсудить новости, или просто поболтать. Теперь же, несмотря на окружающих его людей, Артём чувствовал себя одиноким. Ему не хватало привычного общения, смеха, шуток, и разговоров на различные темы. Все эти дни, проведённые в тишине и раздумьях, Артёма как назло не покидали кошмары по ночам. Прошлое преследовало его, словно тень, и даже в глубокой тишине церковных стен он не мог найти покоя. Его обет молчания и добрые дела были попыткой искупить вину, но по ночам память о страшном поступке возвращалась, превращая сон в мучение. Когда наступала ночь, он ложился в свою скромную келью, вокруг него сгущалась тишина. Эта тишина, которая должна была приносить умиротворение, становилась гнетущей, и тревожной. Как только Артём закрывал глаза, его сознание погружалось во мрак воспоминаний. Он вновь и вновь видел те же сцены: момент, когда он совершил непоправимое, ощущение страха и ужаса, которое охватывало его в тот момент. Ему снились лица людей, которых он знал, их глаза, полные осуждения и боли. Мать, отец… Офелия?.. В этих снах он слышал крики, которые эхом раздавались в его голове, заставляя просыпаться в холодном поту. Артём пытался убедить себя, что это всего лишь кошмары, но они были слишком реальными, слишком живыми. Каждую ночь он переживал своё преступление заново, и каждый раз это приносило ему новые страдания. Однажды, после особо мучительного сна, юный артист проснулся среди ночи, тяжело дыша и чувствуя, как его сердце колотится в груди. Он сел на кровати, обхватив голову руками, и пытался успокоиться. Слёзы текли по его лицу, и он чувствовал себя беспомощным, и одиноким. Мрак его кельи казался ему продолжением тех кошмаров, от которых он только что вырвался, и никого не было рядом успокоить. Сейчас Артём стоял в тени большого дуба в монастырском саду, сосредоточенно работая над скворечником. Он никогда раньше не держал в руках молоток и гвозди, не резал доски, и не использовал измерительную ленту для точных расчетов. Инструкции, которые ему дал настоятель, казались ему простыми на словах, но когда дело дошло до практики, всё оказалось намного сложнее. Парень попытался закрепить одну из досок, неожиданно почувствовав острую боль в пальце. Артём вздрогнул и увидел, что загнал занозу. Он отложил инструменты, и попытался аккуратно вынуть, но это оказалось не так просто. Заноза сидела глубоко, и ему пришлось потратить некоторое время, чтобы избавиться от неё. Парень отложил инструменты, и сел на скамейку, пытаясь зубами вытащить. Иголкой бы было лучше, но… — Привет. Ты тут недавно, да? Знаю, что говорить нельзя. А я папе обеды ношу. — услышал он тонкий женский голос, и мигом повернул голову. Рядом перетаптывалась девушка, робкая, неуверенная, всем своим видом она как бы говорила — я хочу всего-навсего поздороваться. Ничего дурного в её простодушии не было, но это вызвало у Артёма короткую усмешку. Он просто пожал плечами, зная, что не может ответить, и поднялся на ноги, принимаясь резать ещё одну нужную доску, надеясь, что не поранит палец опять. Девушка была ему совершенно незнакома. Откуда она взялась, он и сам не понимал. Как из-под земли выскочила. При её появлении Артём даже немного смутился, ведь его застали далеко не в лучшем положении. — Ты неправильно режешь, так пальца лишиться можно. Давай покажу. Не против, что с тобой поговорю? Слушать то тебе можно. — неожиданно уверенно выпустила из себя она, поставив пакет с чем-то дымящимся на стол. — Мне всегда нравились церкви, и монастыри. Меня папа воспитывал, водил на все праздники, служения. Он тогда ещё женат был, после постригся в монахи. Это для меня как второй дом… Ты бы тоже мог остаться здесь. Если бы захотел. — уверенно взяла в руки ножовку девушка, и начала аккуратно и уверенно резать доску, как опытный мастер. Артём встал рядом, поражённый её умением и ловкостью. Он не ожидал, что она так искусно владеет инструментами, и с такой лёгкостью справляется с задачей, которая ему показалась непростой. Остаться… Нет уж. Закончится его обет, и привет театр… Во время игры парень хоть немного отвлекался от самокопания. — Знаешь, мне так интересно, что ты совершил. Любопытство нехорошая черта, но я не могу сдержаться. Я часто хожу к папе, видела всяких разных. Один обет дал, потому что кошке на хвост наступил, представляешь? Извиниться так хотел. Вот чудной… А ещё девушка была, в женском монастыре, папа рассказывал. Воровство так пыталась искупить. Ты выглядишь добрым. Интересно, что же у тебя? — закончив, с любопытством спросила она, отдав ему готовую доску. Наблюдая кучу грешников, вероотступников, девушка заинтересовалась этим юным парнем, который каждый день что-то молча делал в одиночестве. Его взгляд был таким потерянным, будто его отправили сюда за чужие грехи… Она хотела подойти, но всё как-то не решалась. А как увидела, что он поранился, делая скворечник, не могла не вмешаться. Отец вечно ругал за излишнее любопытство, а она не могла унять это. Артём лишь дёрнул щекой, взяв в руки гвозди, чтобы прибить одну доску к другой, и только краем глаза глядел на девушку. У неё были светлые волосы, заплетённые в аккуратную косу, которая свисала на спину. Лицо было свежим и румяным, с веснушками, разбросанными по носу и щекам, придавая ей ещё более очаровательный, и беззаботный вид. Её голубые глаза светились живым интересом и уверенностью. Знала бы она, к какому человеку подошла… Артём и хотел бы пошутить, да он не мог говорить, и почему-то, не хотел смущать такую добрую, и простодушную девушку. Он просто отвернулся, едва ли не ударив по пальцу молотком вместо гвоздя. — Августа, не приставай к мальчику. Ты ко мне пришла, а не к нему. Пойдём обедать, да расскажешь мне, как в школе дела у тебя. — услышал он голос одного из священников, и лишь на миг обратил внимание, как тот подошёл к вздрогнувшей дочери, и взял у неё тот самый пакет с едой. — Папа, да что ты! Я только поговорить хотела. Я бы никогда! Обед, уже бегу. — мигом изменилась Августа, словно бы ей стало неловко от того, что она нарушила указание в очередной раз. Миг — и девушка растворилась, а Артём подумал, что ему наверняка померещилось. Вот только, ровно отрезанная доска указывала, что он какой-то миг был не один, как все эти дни. — Ну, покажи, что сделал. Медленно трудишься. Работа должна весь твой мозг занять. Тогда дурные мысли вылезут из головы. Пошли, будешь хлеб к супу подавать бедным. Поднимайся. И дочку мою не смущай. — позвал его за собой священник, вызывая у парня тяжёлый вздох. Как он устал от всех этих занятий… Как хотелось просто полежать на своей кровати, в своей комнате… Но, он смиренно пошёл, думая, что до конца его добровольной каторги осталось два дня. Вечер подкрался быстро. Войдя в келью, Артём медленно сел на узкую кровать, и устало закрыл лицо ладонями. За дни тишины ему не стало лучше. Наоборот, мысли в голове, и самоненависть только усилились. Закрывая глаза даже наяву, он постоянно видел труп, и как тот тянул к нему окровавленные ладони. Казалось, жуткая картина так и останется на веки, не желая исчезать. Убийца… Парень со вздохом опустился на подушку. Только что он помогал копать клумбу, и очень устал. К слову, помимо физической усталости, такие нагрузки ничего не давали. Может, Бог не хотел его прощать, может, Бога не было, а возможно, его грехи были так велики, что спастись не удалось. Но сейчас Артёму было не до религии и Бога. Старые раны на ногах зудели, требовали обновиться, и парень не был уверен, сможет удержать желание это совершить. Впрочем… Для чего ему ограничивать себя в этом? Артём поднялся, и подошёл к столу, взяв оттуда нож, который ему выделили, чтобы резать хлеб. Прошёлся пальцем по лезвию, чтобы оценить остроту. Немного тупой, но вполне себе рабочий. Артём поджал губы, опустив голову. Что же он делает… Мысли мелькали в голове слишком быстро. В обители Господа хочет заняться самоповреждением… Считается ли это грехом? Впрочем, раз ему и без этого не стало лучше, то видимо, его не желали прощать. А, значит… Для чего пытаться? Парень вернулся на узкую кровать, снял чёрные, выданные ему штаны, и растянулся на ней, закинув руку за голову, и уставился в потолок. В ладони он сжимал нож, и поглядывал на него с любовью. Это поможет избавиться от мыслей. Переключит их. Больно прикусив губу, Артём направил лезвие к внутренней стороне бедра, и, полоснул им по коже. Он услышал вскрик. Или, это вскрикнул он сам? Кровь, такая горячая, и такая мерзкая, потекла вниз, к колену, а Артёма снова затошнило. Мерзкий металлический запах ударил в ноздри, сводя с ума. Такой же, как когда он убил… Парня затрясло, и он даже не нашёл сил подняться, ощутив рвотный позыв. Стошнил прямо на простыню. Вонь сводила с ума, возвращала к месту преступления, и он, забывшись, сжал нож сильнее, и стал резать им бедра, быстро, хаотично, почти не глядя, чувствуя, что кровь уже течёт по коленям. Слёзы потекли по лицу. Артёму хотелось, чтобы боль и стыд наполнили всё вокруг, выгнали из головы остальное. Он сделал больше двадцати порезов за раз, больше, чем когда-либо, превращая чувствительную кожу на внутренней стороне бедра в кровавое месиво. Пальцы дрожали, боль стала такой сильной, что парень испугался, как бы не разрезал мышцы на ногах. Простыня залилась кровью, и он с ужасом подумал, как будет это объяснять… От вони, полностью заполнившей эту маленькую келью, Артём задыхался, и почти потерял сознание. Он откинул нож на пол, и попытался встать на ноги, чтобы хоть снять простыню, или открыть окно. Но, боль оказалась слишком сильной. Он попросту упал на бок, к стене. Стало страшно, раньше ноги никогда не подводили его… От мысли, что он может стать инвалидом из-за собственной же глупости, парень впал в настоящий ужас. Кожу на ногах жгло, словно в неё залили раскалённый свинец. Неужели он умрет? Вот так, в луже собственной крови, и рвоты… Дышать стало трудно, и Артём несколько раз глубоко вдохнул, как бы силясь перевести дыхание. Боль вернулась, захватила уже почти всю нижнюю часть тела. Переборщил… В состоянии аффекта порезал себя слишком много. Агония должна закончиться, нужно лишь вытерпеть несколько минут. Нужно лишь найти в себе силы встать. Сжав губы, парень поднялся на четвереньки. Шаг, другой, третий, больше уже не мог. Он растянулся на полу, и ощутил, как сознание уплывает, отдаляется от тела. На краю сознание, Артём успел понадеяться, что кто-то придёт, поможет. И тут же вспомнил, что он закрыл дверь на ключ. По крайней мере… Он перестал думать о том, что убил. В полном одиночестве, весь пропитанный металлическим запахом, на холодном полу, Артём отключился, и лишь сам Бог мог сказать, сможет ли он прийти в себя. Если он, конечно, существовал… *** Три дня пролетели, как один. Иван с Офелией почти не ссорились, они будто вернулись в самое начало отношений, когда было светло, и радостно. Даже Даниил отмечал, что всё будто бы вернулось на круги своя, и думал, что разговор с отцом ночью повлиял на это. Надеялся, что смог помочь папе, и он разобрался. Офелия ходила на выступления Ожогина, смиренно ждала в стороне, пока Иван уделял время фанатам, и старалась не скрипеть зубами, когда некоторые женщины откровенно висли на нём. Старалась принять, что это только часть работы. Иван каждый вечер гладил ей живот, и от этого все боли уходили, на какое-то время, девушка даже подумала, что её тошнило больше от стресса, чем от беременности… Ведь, у них действительно было слишком много недопониманий в последнее время. Всё шло хорошо, славно, и вот, в один день Офелия посетила с Иваном церковь, выдержав пост, и какое-то подобие целибата, она выслушала батюшку, позволила окунуть себя в купель, и вышла обратно на улицу, потирая пальцами крестик на груди, купленный там же. Вот и сделала… Поменяется ли что? Поможет ли это отношениям, или она зря нарушила свои убеждения ради него? — Теперь ты крещённая. — не скрывая радости в голосе, выпустил из себя Иван. Ему было бесконечно приятно, что их союз теперь с бо́льшей вероятностью одобрят на небесах… Ведь, уже завтра, вечером, они должны были сесть на поезд. А через пару дней, подписать бумаги. И он очень надеялся, что к тому времени все душевные метания уймутся. За эти дни Ожогин ни разу не ответил на сообщения Милане, хоть и видел, как женщина писала, звала его то на выставку, то просто погулять, то пыталась согласовать время, когда они могли бы сходить на службу… Иван игнорировал всё, надеясь, что это уймёт ненужное в душе, а провести время он и со своей девушкой сможет. Вернее. Уже почти женой. — Честно, не чувствую, что что-то изменилось. — пожала плечами Офелия, убрав руку в карман. Конец зимы в Питере уже ощущался по полной. Снег под ногами превратился в кашу, которая противно хлюпала под подошвой. Девушка даже надела своё любимое пальто, а Иван был в коричневой куртке с мехом на воротнике, той самой, в которой он ездил с ней в Москву осенью. Славные были деньки… — Ты со временем поймёшь. Я буду с тобой много говорить об этом. Ты пустишь Бога в душу. — искренне улыбаясь, проговорил Иван, подводя её к машине. Сегодня у него был в очередной раз Воланд, а на следующий день выходной, чтобы всё собрать, окончательно подготовиться. К слову, даже не все коллеги из театра знали, для чего Ожогин взял несколько дней за свой счёт. Он не хотел опять слушать осуждения и сплетни, а те, кто поддержали, и согласились, знали и без того. Объявит постфактум. — Больше из-за того, что тебе это важно. Ты опять на репетиции? — как-то отвлечённо проговорила писательница, занимая пассажирское сиденье, и пристёгивая ремень. Если его выступления она любила, и ходила смотреть с удовольствием, то репетиции переносила много хуже встреч с фанатками. Хватило одного раза. Её буквально вывернуло от ревности, когда она увидела, как Иван общается с партнёршей по игре. Шутил, смеялся, легко поднимал её на руки, когда того требовал сценарий, прижимал к себе. Ожогин вёл себя с ней настолько вольно, что, наблюдая за этим, Офелия прекрасно понимала, почему в него так многие влюбляются. Иван умел покорять женщин, и не делал из этого никаких секретов. Но, наблюдать за этим, даже зная, что это по сценарию, это мюзикл, и не больше, девушка не могла. Поэтому она просто подождала, чем закончится последний эпизод, а потом покинула зал. И пообещала себе никогда больше не приходить к нему на репетиции, чтобы не расстраиваться. Она не сказала ничего Ожогину в тот день, просто объяснила, что хочет больше отдыхать из-за ребёнка, а он не стал настаивать. Больше угнетало, что он вёл себя так со всеми, а не только с ней. Когда они проводили вместе время летом, Офелия принимала расположение Ивана за искренний интерес, а сейчас ей становилось даже как-то не по себе от собственной наивности. До Ожогина ни один мужчина не относился к ней с таким теплом, заботой и вниманием… Помимо, может Дениса, но это было не в романтическом плане. А теперь она имела удовольствие наблюдать, что Иван общается подобным образом абсолютно со всеми женщинами, которых встречает. Было… Неприятно. Офелия лишь позволила себе понадеяться, что такая нежность и участливость с его стороны это просто хорошие манеры. — Ну ты же знаешь, это моя работа. Скоро ещё буду ездить по городам. — отозвался Ожогин, занимая место за рулём. Он итак на слишком долгое время засел в Петербурге. Пора было возвращаться к гастролям. Иван истосковался по поездкам, прогулкам по новым местам… Он не был уверен, что Офелия сможет ездить с ним в её нынешнем состоянии, да и ему хотелось немного побыть в одиночестве. Чтобы больше соскучиться по её обществу. Это казалось таким необходимым, чтобы восстановить былую близость… — Мне нравилось, когда мы всё время вместе были… Мне недостаёт тебя. — тихо произнесла девушка, опустив голову, в то время как Иван заводил автомобиль. Мужчина устало выдохнул, краем глаза взглянув на неё. — Ну ты опять, Марго? Я же живу с тобой. Не начинай это. — дёрнул щекой артист, отвернув голову. Ему откровенно не хотелось слышать, что ей без него плохо. Опять осознавать её зависимость… Три дня всё было так хорошо, она снова писала книгу, гуляла по посёлку, и опять разговоры о том же. Ему крайне не хотелось, чтобы всё вернулось в это ужасное состояние. Не хотелось опять ощущать это чёртово остывание… — Но, ты не со мной мысленно. Всё театр, театр… Ты даже целоваться почти не хочешь. Как будто, я надоела тебе совсем. — прикусила губу Офелия, не решаясь высказать своё недовольство более подробно. Она прекрасно помнила, что ему это не нравится, но ей самой было сложно находиться рядом, не имея возможности дотронуться. После той беседы на кухне она ни разу не коснулась его, даже не приобняла во сне… Девушка вспомнила, как недавно они сидели на диване в гостиной, обсуждая что-то, и когда она попыталась его поцеловать, Иван отвернулся, сославшись на усталость. Офелия видела, как он легко и непринуждённо общается с коллегами, смеётся, и обнимается с ними. Как раньше было с ней… — Это не так! Ты важна мне, очень. Работы очень много. Скоро проведём вместе несколько дней. — мягко улыбнулся Ожогин, попытавшись успокоить её, и не дать внутреннему недовольству выбраться. Стоило поцеловать её сейчас, вот только, что-то внутри будто не давало ему это сделать… Как будто, было перенасыщение лаской, и скоро это полилось бы через край. — Да уж. Даже неделю не взял после свадьбы… — удручённо выпустила из себя Офелия, отвернув голову от Ивана. Она не должна была упрекать… Нужно давать больше личного пространства… Вот только, как же хотелось, чтобы он отдал хоть недельку только ей. А, после… После она бы уже смирилась и с коллегами, и с фанатками. — Ну, милая. Я очень многое пропустил. Из-за болезни, из-за нас. Я сейчас учу роль на «Отверженных». Мне надо будет в кастинге участвовать. Если всё выйдет, поеду в Москву с этим. Ещё передача… Дела не заканчиваются. — ласково погладил её по руке Ожогин, немного потянув на себя. Ему не хотелось сейчас ссориться. Хотелось просто объясниться… Порадоваться вдвоём её крещению. Это должно было помочь им, а не только больше разобщить. — Я понимаю, дела, работа, но у меня иногда ощущение, что я становлюсь не нужна тебе. Ты злишься на меня. Не как раньше, из-за состояния. Я не понимаю, почему… То ты злишься, что я твои фильмы не смотрела, хотя, какая разница? Недавно ты не пустил меня к себе в студию, хотя я просто хотела обнять тебя… Сказал, что я мешаю. И, мне не нравится, как ты начинаешь постоянно учить меня. Что я тебе не скажу, ты рассказываешь об ошибках, и встаёшь на сторону других людей. Как будто ты враг мне… — быстро проговорила Офелия, замерев на месте от того, что высказала всё. С лица Ивана как по мановению палочки спала улыбка, он просто устало прикрыл лицо ладонью, словно ему не хотелось обсуждать проблемы. Это было таким странным… Ведь, раньше он всегда считал это самым важным. — Марго… Тебе кажется, я такой же, как и был. Может, от усталости так. — отвернул голову мужчина, пытаясь успокоиться. Нет. Только не опять сорваться. Он же всё высказал тем утром, к чему она снова затронула неприятную тему? Иван надеялся… Что всё разрешилось. — Ваня, нет! От усталости ты спать идёшь. А не так. Мне порой кажется, что та неделя после Нового года была последним хорошим для нас. Ты как вернулся, стал другим. — слишком громко выпустила из себя Офелия, потянув его за плечи, попытавшись повернуть к себе. Бесполезно. Опять… Если Иван не захочет, она просто никак его не сдвинет, и это угнетало. Так хотелось, просто было необходимым взглянуть в его глаза сейчас… Увидеть в них… Любовь? У неё складывалось стойкое впечатление, что Ожогина подменили. Он был таким весёлым, живым во время поездки в Сочи… Что с ним стало? Куда это ушло? Эти два месяца жизни в доме Иван с каждым днём всё больше и больше отдалялся, и это пугало. — Мне сложно. Я постоянно в сомнениях. Меня буквально разрывает на части. — сухо ответил мужчина, не находя в себе сил взглянуть на неё. Это состояние… Оно начало возвращаться, и ему хотелось просто исчезнуть. Доехать до театра, поговорить с коллегами, хоть чуть отвлечься… Порепитировать, спеть… — Почему? Я что-то не так сделала? — удручённо выпустила из себя Офелия, надув губы. Она откровенно не понимала, в чём провинилась… Ведь, вела себя точно так, как и раньше. А он так охладел… — Нет. Ты не виновата, что молодая. — сухо заметил Ожогин, потупив взгляд, и отмечая, как девушка вздрогнула. Как же его раздражала эта разница… С каждым днём это будто бы нарастало, и сейчас не перекрывалось даже чувствами. Особенно это усугубилось, когда он стал слышать шутки от коллег. Они хоть и приняли его новую партнёршу, но её возраст то и дело вызывал насмешки. В гримёрках и за кулисами часто можно было услышать шуточные замечания о его «кризисе среднего возраста» и о том, что он «нашел вторую молодость». — Ваня… — Мне сложно. Раньше не чувствовалось, мы больше целовались, и веселились. А, теперь… Ты не виновата в том, что не знаешь многого. Не виновата в том, что у тебя нет никого, кроме меня. — быстро проговорил Ожогин, краем глаза отмечая, как губы Офелии задрожали. Он и рад бы обнять, поддержать, но тут в голове пролетели воспоминания, как некоторые коллеги потешались, что он вступил в отношения с девушкой настолько младше. И говорили это преимущественно за спиной, а как он заходил, умолкали, но то и дело переглядывались… Как будто, сами были безгрешны. Иван прекрасно видел, как некоторые выбирали специально юных, правда, исключительно для близости… А вот, именно строить отношения… Ему не хотелось думать, что он был единственным в театре, кто пошёл на такое. Но, как не старался, не мог вспомнить пару с разницей больше, чем лет пять. — Ты снова об этом? — прошептала писательница, прикусив губу. Опять. Опять он считает её слишком маленькой. Как же… Достало. Девушка искренне волновалась, что он не видит её полноценной партнёршей, несмотря на все её заверения, и старания. Ей так хотелось быть равноценной для него, а Иван, похоже, видел её каким-то ребёнком. От обиды Офелия сжала кулаки. Эта мысль приводила её в бешенство. Сколько они уже пережили, сколько она поддерживала, помогала, а он будто бы и не заметил, обозлившись что она не знает каких-то его старых фильмов. Сам ведёт себя, как ребёнок со своими непонятными обидами. Тьфу. — Тебя стало как-то много. Ты дома, всё время дома. Никуда не ходишь, ни с кем не общаешься… — продолжал Иван, потупив взгляд. Он итак говорил этого, но… Но это до сих пор раздражало, и он прекрасно понимал, что никуда бы не ушло после брака. А, значит… Нужно было попытаться помочь ей решить, раз она не справлялась сама. Хотя бы, указать. — Я тебе вначале знакомства говорила, что я постоянно дома, и у меня нет особых увлечений. Это стало проблемой? — едко проговорила Офелия, даже не находя сил на слёзы. «Много». Её стало много… Девушка истерически хохотнула, сцепив руки в замок на животе. Разве любимого человека может быть много? От боли, которая отозвалась в сердце, ей захотелось взвыть. Но, она взяла себя в руки, и сделала медленный глубокий вдох. Потом ещё один. И ещё. Только бы успокоиться, только бы не допустить истерики… Только бы не оказаться мысленно в том подвале, как у неё теперь было всегда после похищения… — Возможно. А возможно, это просто такой период. И всё вернётся на круги своя. — постарался максимально тепло улыбнуться Ожогин, краем глаза наблюдая за её дрожащими пальцами. Затем он перевёл взгляд на крестик, и мысленно взмолился, чтобы это помогло. Если Господь примет их… Они пройдут все испытания? Смогут? — Я не хочу, чтобы ты женился на мне с такими мыслями. Я уйду. — неожиданно даже для самой себе, выпалила Офелия, расстегнув ремень безопасности, и дёрнув ручку дверцы автомобиля. Она до конца не верила, что это сказала. От мысли, что они могут действительно разорвать помолвку её начинало трясти. — Да, куда ты уйдёшь. Не глупи. Это только мои проблемы. Мы поженимся, как и хотели, и всё нормально будет. — поморщился Иван, потянув её за локоть, не давая сейчас поддаться эмоциям. Он прекрасно понимал, что девушка не уйдёт на самом деле, хотя бы потому, что ей было некуда. — Ну, значит разберись с проблемами. А я уйду. — повторила она холодным, каким-то безразличным тоном. Хватит. Наигралась. Наспасалась. Что бы она не сделала, ему всегда будет мало. Офелии было так пусто внутри, что не хотелось даже плакать. — Куда? — тихо усмехнулся Иван, до конца не веря в её решение. Всё будет хорошо, сейчас они помирятся, и завтра поедут в родной город… Увидят маму. — А тебе то что. Меня же «много». Вот и наслаждайся там, что меня нет. Пока. — второй раз дёрнула ручку девушка, вызывая у него уже раздражение. Вместо беседы вот так убегать? Какой же она ещё… Неразумный ребёнок. — Да ты что, шутишь? Вот так, посреди улицы меня бросить? Без вещей даже? — наморщил лоб он, резко потянув Офелию на себя, но девушка вывернулась, не давая обнять. Как назло в голове пролетели воспоминания о ласках на этом же самом сидении… Как же хотелось вернуться в тот вечер… А не ссориться он даже сам не особо понимал, почему. — Я тебе надоела. Больше ты не должен мучиться. — сухо ответила писательница, не находя в себе сил повернуться. Коснуться. Желая только одного — уйти. Куда угодно. Только подальше от него, и его злых слов. Временный мир оказался не большим, чем иллюзией. Он не решил проблем, лишь замаскировал на время. — Ты что, хочешь насовсем уйти? Это глупость, что я сказал. Мы посмотрим всё вместе, друзей ты найдёшь, всё нормально будет… — насупленно проговорил Ожогин, глядя на её метания. Она не могла действительно это сделать. Не могла, учитывая её влюбленность, даже перешедшую в зависимость… Виски заныли так сильно, словно их сдавило железным обручем, мужчине пришлось помассировать лоб, лишь бы это прошло. Как же надоели эти головные боли после сотрясения… Они никак не хотели уходить, хотя скоро будет год с падения. — Иван. Поговори сам с собой. Прежде чем опять делать мне больно. Пока. — коротко бросила девушка, попытавшись наконец опустить ручку, Иван же, шумно выдохнув, нажал на кнопку блокировки автомобиля, получая обиженный взгляд чёрных глаз на себе. Нет. Она не сбежит так глупо. Он не позволит. — Нет. Марго, я не отпущу. Я тебя просто не отпущу сейчас. — порывисто выпустил из себя Иван, ощущая дрожь по спине. Он не верил, что она уйдёт, и одновременно с этим боялся, что эта ссора может стать последней. Мужчина резко обхватил её за талию, глядя на дрожащие губы, несчастные чёрные глаза, и в этот же момент осудил себя. Надо было держать язык за зубами. Она хотела его ласки? Иван потянулся губами к её, но Офелия резко отшатнулась. Он попытался её поцеловать снова, она ещё раз оттолкнула, вызывая боль. Тогда Ожогин просто потянул её к себе, замер, сжимая её в объятиях, и ощущая, как собственное тело дрожит от страха. Он мучительно боялся потерять её навсегда, и одновременно с этим не мог вернуть в их отношения мир. Это противостояние было бесконечно мучительным. Сердце выскакивало из груди, стучало где-то в горле. Мужчина положил ладонь на её затылок, успокаивая, уверяя. — Иван. Если ты меня любишь. Правда любишь, а не говорил это из-за страсти, как уже было. Ты отпустишь. И дашь нам время побыть отдельно. — шепнула ему на ухо Офелия, вся замерев от волнения. В глубине души она не хотела уходить. Она ждала, чтобы он упросил остаться… — Нам ехать в Ульяновск завтра. — поднял лицо Иван, шумно сглотнув. Он едва ли ощутил, как намокли глаза. — Ну, перенеси. — Милая… — одними губами прошептал Ожогин, не находя в себе сил отпустить её из рук. Из-за проблем в отношениях лишиться своей любви насовсем… Какая нелепость… — Прекрати. Ты не хочешь так сейчас говорить. — коротко выпустила из себя Офелия, и, перегнувшись через Ивана, ловко нажала разблокировать, после чего выскочила из автомобиля, оставляя его наедине с собой. Ожогин хотел выскочить следом, побежать, догнать, но понимал, что это ни к чему не приведёт. И, проследив за тонкой фигуркой, скрывшейся в неизвестном направлении, позволил нескольким слезинкам скатиться по щекам. Нет… У их истории не могло быть такого ужасного конца… Напиться бы сейчас, да нельзя… Иван завёл машину, чтобы приехать в театр раньше положенного. Это бы отвлекло от проблем. Он уже ничего не хотел. Только, не ощущать этой тупой боли, и пустоты в груди. Ожогин откровенно устал пытаться что-то решить, и подумал, что Офелия в любом случае вернётся вечером домой. Больше пойти ей некуда. А там и решат.