Ах, эти чёрные глаза

В один из вечеров случилось непредвиденное. Иван, как обычно, вышел на служебный ход после игры «Призрака оперы», чтобы сфотографироваться, и пообщаться с фанатами. Офелия тогда осталась дома, из-за беременности она впервые ощутила токсикоз, и не смогла поехать с ним. Ожогин заверил её, что это не страшно, и что когда он вернётся, у девушки наверняка уже всё пройдёт. Офелия даже не встала с кровати, чтобы проводить его. Лишь лёгким, почти умоляющим голосом прошептала, чтобы он поскорее вернулся. Её привязанность, когда-то такая тёплая и трогательная, теперь всё чаще вызывала у Ивана глухое раздражение, словно заноза, засевшая где-то глубоко. Вначале их отношений её зависимость казалась ему милой особенностью. Ему нравилось, что она, замкнутая по натуре, открывалась только ему, делилась своими мыслями, смеялась над его шутками. Но теперь это стало тяжёлым грузом. Ивану хотелось свободы — просто выйти на улицу, вдохнуть свежий воздух, побродить по городу в одиночестве или встретиться с друзьями. Мужчина любил прогуляться с хорошими друзьями, или в полном одиночестве, а её постоянное навязывание своей компании откровенно говоря, выводило из себя. Но Офелия словно не замечала, как сильно ему нужно хоть немного пространства. Он любил её, без сомнений. В первые месяцы их знакомства ему даже льстило, что она почти ни с кем не общается, кроме него. Это было частью её характера — закрытого, немного отстранённого, как и у него самого. Ивану нравилось быть для неё единственным, с кем она могла болтать часами, гулять по парку или просто молчать рядом, но с каждым разом ему становилось всё скучнее. Ожогину очень хотелось, чтобы она погуляла хоть с кем-то, помимо него, позвонила хоть кому ещё… Хоть бы со своим другом помирилась. Иван с удовольствием бы посидел в комнате один, почитал книгу, либо даже съездил бы к подруге на ночёвку… В своё время он любил ходить в походы с приятелями. Разумеется, за неделю до свадьбы он бы не стал таким заниматься, но допустим летом хотел бы… Но, девушка отказывалась даже на некоторое время прекратить общение с ним, и будучи в одном доме едва ли не ходила по пятам, что само по себе уже вызывало раздражение. Марина так никогда не делала… Даже в самом начале отношений. К тому же, Ожогина бесило, что она могла зайти к нему в ванну, либо в музыкальную студию вообще без приглашения. Как будто не понимала, что такое личное пространство. Когда Офелия в очередной раз врывалась в его музыкальную студию без стука, его пальцы невольно сжимались в кулаки, а челюсть напрягалась так, что он почти слышал скрип своих зубов. Он старался глубоко вдохнуть, чтобы успокоиться, но внутри всё клокотало: «Неужели так сложно постучать?!» Она как будто не понимала, что у человека может быть личное пространство. Иван ничего от неё не скрывал, но само вторжение в его маленький мир без приглашения выводило из себя. А вдруг ему захотелось бы просто посидеть в тишине? Или, чёрт возьми, заняться чем-то, что он не хотел бы показывать даже ей? Ещё больше его злили её бесконечные поцелуи. Он мог рассказывать ей о чём-то важном — о своих мыслях, о работе, о чём-то, что его волновало, — а она вдруг, без предупреждения, обхватывала его лицо ладонями и начинала целовать. Это было не просто неприятно, это раздражало. Иван не был против нежности, он считал её важной частью отношений. Но не каждую же минуту! А она словно специально навязывалась с долгими поцелуями именно тогда, когда он не хотел. Каждое её прикосновение в такие моменты казалось не лаской, а чем-то навязчивым, как назойливый комар, от которого невозможно отмахнуться. Он не мог понять, почему его так сильно всё это бесит. Ведь раньше её ласки, её близость наполняли его радостью. Но теперь каждая мелочь — её взгляд, её привычка следовать за ним, её постоянные звонки, когда он уходил даже на полчаса, — всё это накапливалось в нём, как тяжёлый осадок. И чем дальше, тем чаще в его голове всплывали пугающие мысли: а нужна ли ему эта свадьба? Эти сомнения врывались в его сознание, как незваные гости, и он отгонял их, но они возвращались снова и снова, оставляя горький привкус. В такие моменты он ловил себя на том, что сжимает телефон в кармане так сильно, что пальцы начинали болеть. Он ненавидел себя за эти вспышки злости, но ещё больше злился на неё за то, что она, кажется, даже не замечала, как доводит его до грани. Иван понимал, что девушка влюблена, он и сам любил её, но как же хотелось иногда побыть одному… Сын вообще не докучал, хотя они жили втроём. Мальчик имел свои дела, не навязывался, и общение всегда было в радость. Только на выступлениях мужчина мог отдохнуть от назойливости Офелии. Они были, как глоток свежего воздуха. Ожогин сдерживал это в себе, помня о совместном ребёнке. Не говорил ей своих ужасных мыслей. Иван надеялся, что после родов Офелия найдёт себе новое занятие, отвлечётся и перестанет так цепляться за него, словно он — её единственная опора. Он убеждал себя, что со временем привыкнет к её постоянному присутствию, что эта тягостная фаза, когда чувства остывают, как угли в костре, скоро пройдёт, и перестанет его терзать. Их знакомство было как яркая вспышка, как взрыв, разорвавший его привычный мир. Офелия ворвалась в его жизнь, словно загадка, которую хотелось разгадывать бесконечно. Начало их романа напоминало безумный вихрь: эйфория, когда она была рядом, сжигала его изнутри, а её отсутствие вызывало почти физическую боль, как ломка. Он растворялся в ней, в её смехе, в её взгляде, и каждый момент с ней был как путешествие в юность, в те дни, когда всё казалось возможным. Они могли часами не вылезать из постели, забывая о времени, о мире за окном. Любовь к ней была такой всепоглощающей, что Иван не мог думать ни о чём другом — ни о работе, ни о друзьях, ни о себе самом. Начало отношений напоминало передозировку кокаином — ломка от отсутствия, эйфория, когда девушка рядом, и головокружение, на время перемещающее его в прошлое, в рай молодости. Иван с головой нырнул в отношения с юной девушкой, чувство влюбленности оказалось такой силы, что он даже не мог думать о чём-то другом. Его жизнь полностью переменилась. Такие яркие эмоции, желания, последний раз были наверное во время студенчества. Офелия вернула ему юность — ту самую, когда ночи напролёт можно было говорить о мечтах, смеяться над ерундой или танцевать под звёздами, не думая о завтра. Она вытащила его из унылой рутины, где дни сливались в одно серое пятно, и подарила ощущение, что жизнь снова бьёт ключом. Он чувствовал себя живым, молодым, будто время повернулось вспять, и он снова тот парень, который с горящими глазами строил планы на будущее.Но постепенно этот огонь начал угасать. И сейчас артист ощущал, что всё как-то поблекло, утратило остроту, если можно так выразиться. Отношения стали понемногу превращаться в нечто, похожее на тусклую рутину. Как было с Мариной последние годы. Ивану хотелось чего-нибудь яркого, взрывного, но он понимал, что того, что было вначале знакомства, увы, уже не будет. Погрузившись в нехорошие мысли, мужчина даже не заметил, как подписал автограф той, кого больше всего боялся увидеть. — Ваня, привет. Я решила к тебе на выступление сама прийти. Ты очень хорошо играешь, я и не думала, что ты вырастешь таким… — услышал он знакомый голос, и едва ли не вздрогнул от неожиданности. Милана. Милана здесь. В окружении остальных фанатов мужчина и не заметил свою первую любовь… Женщина была в розовом пальто, а её длинные русые волосы были перехвачены зелёной лентой, собравшей их в низкий хвост. От мысли, насколько она красивая, у Ивана, по правде говоря, чуть не закружилась голова. Но, он тут же одёрнул себя, напоминая, что Милана не принадлежит ему уже больше двадцати лет. Уже можно сказать, даже больше тридцати… Кошмар, сколько же лет пролетело, как день… Все тёплые чувства должны оставаться в прошлом. Ожогин ощутил себя виноватым, от того, что допустил мысль о красоте бывшей избранницы… Что с ним такое. Ведь с ней всё было кончено. А дома ждала любимая девушка, беременная от него. Непонятно, откуда в нём взялось столько сентиментальности. От воспоминаний, как он любил в четырнадцать лет, его даже передёрнуло. Тогда эти отношения казались ему волшебным сном. И чем они кончились? Расставанием. И сильным эмоциональным срывом после. Ожогин замер на месте, не решаясь, как поступить, и благодаря небеса за то, что Офелия осталась дома… Женщина стояла прямо перед ним, улыбаясь, и видимо уже давно дожидалась. Поклонники шумно зашептались, глядя то на Ивана, то на странную женщину, перед которой их любимый артист показался особенно растерянным. Этого ещё не хватало… Люди только простили ему отношения с Офелией, а тут появился призрак из прошлого, желающий нарушить всё… Или, наоборот, починить? Мужчина в растерянности оглянулся по сторонам. Милана? Чего она хочет? Решившись, Иван шагнул к ней. — Привет, я думал, ты забыла обо мне. Так и не позвонила. — задумчиво протянул Ожогин, в этот же момент подписав последнюю бумажку, и попрощавшись со зрителями. Люди не были рады, но всё же, он уделил им достаточно времени, а показывать личное общение при других Иван не собирался. Только понадеялся, что не прослынет ещё большим изменником, хотя таких мыслей в его голове не было вообще… Что Офелия никак не узнает, с кем он отошёл вдаль от театра, останавливаясь неподалёку от собственной машины, и больше всего желая быстро сесть, и уехать. Сам виноват. Не дал бы номер на отдыхе, ничего бы и не было. Иван старался подавить быстрое биение сердца от мысли, что его первая любовь здесь, рядом. Только руку протяни. Всё же, через годы Милана всё ещё оставалась в его сердце. Как самое лучшее воспоминание из юности. Как та часть его самого, которая умерла вместе с её отъездом. Часть, которая как будто снова ожила с её неожиданным появлением. Женщина шла следом молча, лишь изредка глядя на Ивана. Тяжёлый вздох сорвался с его губ. Он понимал, что совершает сейчас ошибку, за которую расплатится, но в конце-концов, разве он не имел права просто поговорить? Он так устал. От тяжёлого периода в отношениях, от бесконечной работы, от собственных переживаний… Человек, с которым можно было поговорить, стоял за спиной, и её присутствие было только на пользу. Офелия не узнает. И ничего страшного не случится. Он умел контролировать наплывы эмоций. — А ты хотел? Я нашла тебя в инстаграме. Посмотрела всех твоих детей… Роли. И новую твою девушку. Ты конечно не подписывал, но я догадалась, что не коллега. У меня две дочки есть. В Англии остались… — произнесла Милана, разрывая неловкую тишину. От мыслей, сколько она успела узнать про него, Ивану стало даже неловко. От мыслей, что у неё тоже есть дети, он слабо улыбнулся, и на одну лишь секунду подумал, что, если бы они не расстались тогда… У них могли бы быть совместные… Ожогину стало страшно от такой мысли. От того, что он допустил подобное в голове, невзирая на своих детей, и любимую. Но, он не мог не подумать. Не представить. Какого это, пронести чувства с одной единственной до гробовой доски? Он был бы сейчас более счастлив? Или же, напротив, настрадался бы больше? Кем бы он работал сейчас, не уехав из родного города? Ожогин шумно выдохнул, отгоняя наваждение, и постаравшись мило улыбнуться, продолжил разговор. — А как ты нашла меня? Я же не давал страничку. — задумчиво протянул артист, приподняв бровь. Он помнил, что назвал только номер, а по нему соцсетей было не найти. — Я вписала твоё имя в поиск, и мне тебя сразу выдало. — просто отозвалась Милана, так же мило улыбнувшись. Не хватало ещё, чтобы она приняла его расположение за симпатию… Ожогин невольно сам усмехнулся, укорив себя за вопрос. Конечно, как он не подумал… В голове родилась быстрая мысль, которую он не смог не высказать: — А когда в Англии жила, не смотрела так? — Я, если честно, вообще забыла, что ты существуешь. Прости. — развела руками Милана, отведя голову. Эти слова словно ударили Ивана. Он долго лелеял воспоминания о них двоих, часто вспоминал её улыбку, их прогулки и мечты, которые они строили вместе. А она забыла. Забыла так быстро, как будто он был лишь мимолётным эпизодом в её жизни. Иван попытался скрыть боль за спокойной улыбкой, но внутри него бушевала буря эмоций. Чёрт, почему? Неужели он был так незначителен для неё? — Да нет, всё в порядке. Я тоже о тебе не думал. Работа, семья, развод этот… Прошлое стирается в памяти. — махнул рукой Ожогин, скрывая за вздохом какие-то странные сожаления. Её глаза, её улыбка — всё было таким знакомым, как будто не прошло этих лет. В этот момент время словно остановилось. Все годы, его брак, развод, жизненные трудности — всё исчезло. Он чувствовал себя снова четырнадцатилетним мальчишкой, который влюблен по уши. Он ненавидел себя за такие мысли, а взгляд отвести не мог. Он вспоминал их прогулки после школы, шутки, совместные мечты о будущем. В её взгляде он уловил ту же самую искру, что зажигала его сердце в юности. — А ты занят сейчас? Давай пойдём в ресторан, поговорим? — задумчиво произнесла Милана, словно отрезвляя его. Нет. До такого он не должен опуститься… Он не должен был предавать свои же чувства, своё же будущее, ради какой-то мимолётной ностальгии. — Не знаю, стоит ли… Я тебе сказал, что в отношениях сейчас. — протянул Иван, несколько раз моргнув. Перед глазами встало лицо Офелии. Ей было плохо от беременности этим вечером, а он обещал вернуться пораньше… Хоть девушка и вызывала какую-то усталость, он не мог поступить, как гад. Нужно окончательно отпустить своё прошлое ради их будущего сыночка хотя бы… — Ты меня как будто боишься. Я всё прекрасно понимаю. Хочу поговорить с тобой, как со старым другом, и всего-то. — усмехнулась Милана, сделав два шага вперёд. Практически прижимая его к собственной же машине. Она подошла ещё ближе, так что между ними оставались лишь сантиметры. Воспоминания тут же нахлынули на него с неожиданной силой. Иван шумно сглотнул, осознавая, что его взгляд задержался на её губах слишком долго, и почувствовал, как его сердце наполняется смешанными чувствами. Чёрт, нет… Он не имел права вести себя так позорно. Вопреки всем заверениям разума, Ожогин почувствовал острое желание наклониться к Милане, и снова ощутить её губы на своих. Только, чтобы вспомнить… Он знал, что это предательство по отношению к Офелии и их будущему ребёнку, но не мог полностью подавить эти чувства. Её губы, накрашенные ярко-розовой помадой, милая улыбка, близость… Иван понимал, что сходит с ума от этих противоречий. Его разум и сердце боролись друг с другом. Он надеялся, что Офелия никогда не узнает об этой встрече и о том, какие чувства она вызвала у него. Надеялся, что ему сейчас хватит сил не нагнуть головы… Не зацепить этих розовых губ своими… — Марго может не понравиться. Мы когда в спа-салоне были, она массажистку выгнала, которая меня знала. Не хотела, чтобы фанатка касалась меня… — отозвался Ожогин, резко сделав несколько шагов в сторону, и наконец спокойно выдохнув. Нет. Он поведёт себя правильно, по-взрослому, как должен. Никакие мысли не должны возобладать над рассудком, повлиять на его же будущее. — А я не буду касаться. Только поговорим. Ну пойдём, Ванюшик. Так тебя мама называла? — выпустила из себя Милана, вызывая у него судорожный вздох. Это обращение… Мужчине становилось всё труднее контролировать себя… Никто, помимо мамы, и первой девушки не звал его так, и именно поэтому её слова прошибли с головы до ног. — Ладно. Недолго только. Ты на машине? — коротко выпустил из себя Иван, прикусив губу. Чёрт, что он делает, зачем? Ностальгия ударила в голову… Старый дурак… Ожогин прекрасно понимал, что это плохая идея, что это может привести к последствиям, о которых он потом будет жалеть. Но, несмотря на все разумные доводы, он не смог устоять. Это же просто беседа, не больше, ведь так? Ему ведь просто интересно, как сложилась её жизнь. — Нет. Я специально к тебе прилетела из Москвы, там всё осталось. Утром обратно. — отозвалась Милана, вызывая у него какую-то необъяснимую нежность… Прилетела… Ради него… — Тогда я довезу тебя. Поможешь с букетами? — чтобы отвлечься, коротко, и чересчур сухо, чтобы она не заметила его волнения, выпустил из себя Иван. Руки действительно были заполнены букетами настолько, словно он ограбил цветочный, даже выключить сигнализацию на машине было бы проблематично. — Да, конечно. Тебе столько надарили. — с готовностью отозвалась Милана, взяв несколько букетов себе, чтобы Ожогин смог открыть дверцу автомобиля. Мужчина неопределённо повёл плечами. «Призрака оперы» любили многие, он пробивал людей на эмоции, а именно за эти эмоции они и были готовы платить цветами. К слову, их ещё было не так много, как обычно. — Видела бы ты, сколько было на день рождения… Можно свой цветочный открывать. — усмехнулся Иван, занимая место за рулём. Букеты устроились на задних сиденьях, там же затерялись несколько коробок с конфетами. — Ты хорошо поёшь. Вот и зрители. Хорошая машина у тебя. — заметила Милана, садясь рядом с ним, на переднее сиденье. Иван мельком взглянул на неё, ощутив какие-то смешанные чувства внутри себя. Это был жест, который показался ему неправильным… Переднее сиденье, было местом, где обычно сидели близкие люди, либо члены семьи… Ожогин не мог в очередной раз не подумать об Офелии, о том, как она сейчас сидит дома, ожидая. его. Он буквально нарушал свои собственные принципы и преданность, то, о чём просил девушку вначале отношений… — Спасибо. А ты кем стала? Так и не сказала мне тогда. — отвлечённо проговорил артист, заводя двигатель. Ему было безумно интересно узнать такие подробности… Хоть он и осознавал всю неправильность их встречи. В его голове кипела буря мыслей. Ожогин ощущал себя изменником. Чувствовал себя грязным, испачканным. Недостойным Офелии… Недостойным Марины?.. Очаровался юной писательницей летом, а как только чувства стали идти на спад, позволил своему сердцу биться чаще от совершенно другой женщины. Он не мог поверить, что опять позволяет себе такие мысли, такие гадкие желания. Иван был уверен, что со вторым браком он перестанет влюбляться почём зря… В какой-то миг ему эта встреча даже показалась испытанием Господа, перед благословением на брак… И он обязан был его пройти. — Ой, я просто учительница. В частной школе в Англии с младшими классами была. Вся эта слава, фанаты от меня далеки, как от Луны. Это ты известным стал. — мило проговорила Милана, пристегнувшись ремнём безопасности, и кажется, даже не заметив, какие душевные метания она вызывает у своего первого парня. Ставшего взрослым, зрелым мужчиной, но так и не оправившегося от разбитого мальчишеского сердца… — Скажешь тоже. Я известен только любителям театра. Хотелось бы более масштабно… Стать заслуженным певцом страны. Но, пока недоступно. Может, и никогда не будет. — как-то понуро проговорил Иван, мысленно прикидывая, куда её лучше отвезти… В голове мелькнул ресторан, в который они полюбили заезжать с Офелией, когда девушка смотрела на его выступления… Но это, наверное было бы совсем перебором. — Никогда не говори никогда… — неоднозначно протянула Милана, вызывая у Ивана кривую усмешку. Да уж. Эта фраза была применима и к их встрече… Вот уж, не думал. А, ладно. Ожогин завернул на знакомую улицу, не решаясь выдумывать что-то ещё. Офелия всё равно не узнает. А он быстренько поест, поговорит, и поедет домой. В голове мелькнула мысль, что нужно бы ей привезти что-нибудь вкусное, в качестве извинения. Девушка так любила клубнику. Иван подумал, что возьмёт для неё пирожное с этой ягодой. *** В это же время, Офелия сидела на постели в спальне, закутавшись в тёплый плед, и смотрела в окно, ожидая возвращения Ивана после его выступления. По идее, он уже должен был сесть в машину… Значит, через два часа они увидятся. Живот ныл и болел после того, как она протошнилась три раза подряд… Девушка представляла, как Ожогин прижмёт её к себе, успокоит нежными словами, и будет гладить живот, пока это состояние не отпустит. Офелия хотела спросить, как прошло выступление, ведь сама она ещё ни разу не видела Ивана в образе призрака, только на записях… И, возможно, съесть несколько конфет из тех коробок, что ему наверняка надарили. Она ждала, и надеялась, что мужчина приедет поскорее, и во время этого ожидания решила посмотреть фильм, включив на телевизоре первый сезон «Американской истории ужасов». На днях девушка заинтересовалась этим произведением, и хотела ознакомиться. Иван не любил ужасы, но это не мешало ей продолжать смотреть в одиночестве, ожидая его. Офелия успела отметить, что каждая серия идёт по часу. Значит, две серии, и они наконец-то обнимутся. Девушка расплылась в улыбке от мыслей об этом, и погрузилась в просмотр «Дома убийцы». *** — Красивое место здесь. Знаешь, я в Петербурге никогда не была. Это первый раз. — обратилась к Ивану Милана, заняв место за столиком напротив. Мужчина успел отметить, что Офелия всегда садилась с ним рядом. Первая, кто сделал так… Остальные довольствовались смотреть на него через стол. Иван никогда не задумывался об этом, но всё же, когда с тобой садятся именно рядом, было приятнее. — Да? А как так вышло? — отвлечённо проговорил артист, пряча глаза в меню, только чтобы долго не смотреть на женщину. Без верхней одежды она выглядела ещё лучше. Годы не тронули её фигуру, светлый свитер в обтяжку подчёркивал талию, а тёмные джинсы делали ноги длинными и стройными. Иван мельком взглянул на её пальцы, вспоминая, сколько раз эти ладони гладили его лицо, тогда ещё длинные волосы, и сердце его дрогнуло. Первая для него… Первая, кто коснулся его губ, первая, с кем он говорил по душам, пока сознание не начинало уплывать от усталости, первая, с кем он спал в объятиях… У Ивана сжалось горло. Единственное что, Милана была не первой, с кем он познал физическую близость. Когда это случилось, в тот самый день он бесконечно представлял, как это было бы с любимой, а не просто девушкой, с которой он учился вместе? Ожогин жалел, что так и не попробовал с Миланой близости. Так и не знал, как выглядело её тело, не успел. Они были слишком маленькими. И отдали свои первые разы не друг другу… Чёрт, о чём он вообще думал… Идиот. Надо было собраться, и погнать из головы сожаления семнадцатилетнего Ивана. Позволить Ивану, которому уже было сорок три рационально думать, не жалея о каких-то упущенных возможностях. Единственное что, он позволил себе подумать, во сколько лет это случилось у неё? Представляла ли она его во время процесса? Или… Уже забыла на тот момент?.. — Я же уехала в восемнадцать из страны. А родителям в Москве должность предложили, мы не выезжали. Попутешествовать я не успела. — просто пояснила Милана, на что Иван кивнул. Он был готов рассказать о любимом городе, раз она здесь не была. Это бы как раз отвлекло от ненужных мыслей. — Здесь очень красиво. Столько дворцов… У меня дух захватывает от мысли, сколько важных событий здесь происходило. — с мягкой улыбкой произнёс Ожогин, подставив руку под подбородок, и мельком бросив взгляд за окно. Было уже так поздно, что виднелась Луна… А небо было чистым, без единого облачка. На какой-то миг он понадеялся, что Офелия уже спит, и не заметит, что он приедет позже. Иван полюбил Петербург с того самого дня, как приехал в него на экскурсию… Его сердце покорили величественные дворцы, уютные улочки и живописные каналы. Но больше всего ему нравилась стёртая граница между прошлым, и настоящим, осознание, что по тем улицам, где он ходит сейчас, ходили правители… Многие известные писатели… Можно было в любой момент сходить в их бывшую квартиру. Иван не знал города лучше, и интереснее в России, чем Санкт-Петербург, и был готов делиться своей любовью к нему, рассказывать о самых дорогих местах. — Да, я знаю. Историю же учила. Это же первая столица, понятно, что много чего было. Я сегодня утром сходила в Эрмитаж. Мне так понравились пасторали… Расслабляют. Я даже думала, что когда попаду в рай, меня там будут ждать такие же виды. — быстро отозвалась Милана, вызывая в душе у Ивана какой-то странный трепет. Он так давно не говорил о религии, об искусстве на равных, что даже позабыл, как это. — А ты ещё веришь, да? — чуть нахмурив лоб, спросил он, на миг ощутив себя так свободно… Общаться с человеком, который полностью понимает, и разделяет было таким приятным сюрпризом… — Ещё? Ваня, ты что. Я родилась с этим в сердце. — непонимающе проговорила Милана, несколько раз моргнув, словно он спросил несусветную чушь. Иван примирительно поднял обе ладони, улыбаясь. Он прекрасно понимал её, и сам так думал. Просто, будучи с Офелией, которая яро противилась религии, позабыл, что может быть и не так. — Приятно узнать. В последнее время мне не с кем было поговорить о религии… Может, мы могли бы вместе сходить на службу? Как раньше. — сам не зная зачем, предложил артист, шумно выдохнув, и побарабанив пальцами по столу. Ему так хотелось этого… С близким человеком он не мог. Но может, хотя бы она? Закрыла бы его потребности в духовной пище… — Почему нет. Я только за. И хор послушаем, вспомним, как мы пели… — тут же отозвалась Милана, вызывая у него короткий вздох. Он скучал по этому… Как же он скучал… — Именно это и толкнуло меня на мысль, что голосом можно зарабатывать… У нас тут кстати, «Отверженных» ставить хотят. Мне бы хотелось там роль получить. Если ты знаешь сюжет. — быстро выпустил из себя Ожогин, затаив дыхание. На какой-то миг он понадеялся, что Милана скажет, что не читала… Тогда эти душевные метания уймутся, угомонятся, он перестанет с ужасом для себя думать, что выбрал не ту, что могло быть лучше, интереснее… — Конечно, Ваня. Я была в Лондоне на мюзикле этом. В целом, на всех произведениях Гюго. К сожалению, «Собор» больше не ставят… — развела руками женщина, вызывая у него едва ли не громкий восхищённый восклик. Мужчина поспешно отпил воды с лимоном, которую им подали до основной еды. Он невольно ощутил восхищение и уважение к женщине за её знания и тонкий вкус в картинах… — Тебе понравился этот жанр? Раньше ты не интересовалась. — подался вперёд Иван, не решившись сдержать себя в том, чтобы накрыть её пальцы своими. Милана замерла лишь на миг, но не стала отталкивать ему, и позволила ему коснуться себя, улыбнувшись чему-то своему. Возможно, вспомнила, как Иван впервые взял её за руку… Он и сам невольно вспомнил этот день. Они тогда даже не встречались, лишь изредка он провожал её домой, говоря о разных личных вещах, и слушая её. Тот день он спланировал только благодаря Юре, брат помог организовать и встречу, и подарок, который купил за собственные деньги. Он очень верил в своего младшего братишку, и хотел, чтобы у него всё удалось в любви. Вечером юный Ваня пригласил её на прогулку, сказав, что знает идеальное место для наблюдения за ночным небом. Когда они пришли на живописную поляну вдали от городских огней, Иван предложил Милане лечь на покрывало, и посмотреть с ним на звезды. Он сказал ей, что покажет созвездие, которого она ещё не видела. Когда Милана открыла глаза, она увидела перед собой коробочку, украшенную живыми цветами и лентами. Иван сказал ей, что это «волшебная шкатулка желаний», и предложил открыть её. Внутри Милана нашла маленькую записку, и красивую подвеску в форме звезды. На записке было написано: «Моё желание сбылось, когда я встретил тебя. Пусть эта звезда всегда напоминает тебе о нашем волшебстве.» Милана была тронута до глубины души, позволила обнять себя, и согласилась на отношения. Иван так и звал её. «Моё звёздочка». Повинуясь какому-то глупейшему желанию, уже взрослый Ожогин внимательно уставился на её шею, словно в надежде отыскать свой подарок. Но, нет. Он лишь понадеялся, что Милана не выкинула его… Потому что её коробку… Он всё ещё хранил в пыльном подвале дома. Где-то через год отношений, перед самим расставанием, Милана собрала фотографии, билеты от киносеансов, концертов и другие мелочи, которые напоминали им об их времени вместе. Она украсила каждую страницу альбома, добавляя комментарии и личные записи о том, что они чувствовали в тот момент или иной момент. Когда всё было готово, девушка вручила альбом Ивану, он был поражен её вниманием к деталям и заботой, которую она вложила в создание этого подарка. Никакие дорогие подарки в будущем не были для него дороже этого. Хоть Ожогин и не открывал эту коробку уже тридцать лет. Но, выкинуть… Ему бы не позволила совесть. — Я когда училась английскому, часто ходила в Британскую библиотеку. И брала там классику, чтобы было интересно читать. Таким образом почти все известные произведения выучила. Я там и с мужем познакомилась, к слову. Он мне очень помог и с адаптацией, и изучением. А ты был в Лондоне? — с интересом спросила женщина, вырывая Ивана из каких-то невероятно сладостных воспоминаний… Ему вмиг захотелось спуститься в подвал, и взять коробку, просто чтобы вспомнить, поностальгировать… Но он бы не стал этого делать, помня о своих нынешних чувствах. — Нет, никогда. Я был в Германии, Швейцарии, Америке, Франции, многих южных странах с морем. Обожаю море. — качнул головой Ожогин, обдумывая всё, что она сейчас сказала. На какой-то миг… Он порадовался, что Милане достался такой хороший муж. Который познакомил её с миром, с искусством. Раз ему самому была не судьба. — А помнишь, мы хотели поехать с тобой? Как восемнадцать исполнилось бы… — затаив дыхание, тихо произнесла Милана, вызывая у Ивана уже совсем противоречивые чувства… Мужчина рвано выдохнул, отвернув от неё лицо, ощутив, как в уголках глаз защипало. Опять… Эта чёртова чувствительность на старости лет слишком доводила его. — Конечно, я помню. И как мы планировали в палатке жить, думая, что денег только на билет хватит… И как я думал продавцом мороженого устроиться, чтобы тебя бесплатно кормить… — хрипло дыша через один рот, прошептал Иван, потерев глаза пальцами. Как он хотел этого… Как мечтал работать ради Миланы целыми днями, лишь бы она получила всё, о чём только попросит. От мысли, что это не вышло, сколько лет уже прошло, мужчину скрутило на секунду таким спазмом, словно он вот-вот задохнулся бы от переживаний. Зажмурившись, Иван несколько раз шумно выдохнул, и заставил себя успокоиться. Всё прошло, ушло. Будучи юным, он был готов ради неё практически на всё. Не спать всю ночь, чтобы поговорить по тогда ещё домашнему телефону. Выспрашивать у брата, как устраивать свидания, чтобы ей было хорошо с ним. Знакомить с мамой, приглашая её к себе в гости и там, нести всякую чушь, лишь бы посмешить. Он был таким романтичным в те наивные дни. Сейчас от этого осталось одно воспоминание. К чёрту. Забыть всё, просто забыть. Дома любимая. Он должен ехать домой. — Ты жалел, что не вышло? — тихо-тихо спросила Милана, видимо не решаясь нарушить его тяжёлые мысли более громким тоном. Её лицо выражало сострадание, что он так не любил. — Я плакал из-за тебя. Два месяца без остановки. Только Юра и помог выбраться. — хрипло прошептал Ожогин, решив ничего не скрывать. После расставания он плакал днями. Ночами. Он даже не думал, что может так сильно любить... Что бывает настолько невыносимо больно. Не представлял, как можно было за один вечер потерять то, что строил целый год, и мечтал только о том, чтобы всё вернулось назад. Даже сейчас от воспоминаний о тех днях Ивана снова передёрнуло. Он плакал из-за Офелии несколько раз. Но, это не шло и в сравнение, как он рыдал из-за Миланы в свои пятнадцать лет. Он думал, что просто не переживёт. Но в итоге, отпустил, и даже женился на другой. А сейчас просто не мог смотреть в глаза своей первой любви. Это было действительно больно. Сердце разрывалось. Первая любовь никогда не проходит. Её можно просто затерять в памяти, можно постараться спрятать или избежать встреч, но перестать чувствовать… Это останется навсегда, этот отпечаток нельзя стереть, ведь это было самым светлым периодом в его жизни. — Извини, ты же знаешь, я не хотела… — поспешно выпустила из себя Милана, больше всего желая встать, и обнять Ивана сейчас. Но, она не могла. Он был занят, и она не имела права мешать его отношениям, хоть именно сейчас, глядя на его страдальческое лицо, женщина поняла. Она не переставала его любить. Несмотря на время, расстояние, замужество, её сердце билось сейчас так же, как когда-то у юной девушки, которая не могла не полюбить парня, такого милого, весёлого, романтичного… Ставшего таким красивым, и чувственным мужчиной через годы… Ожогин чуть не плакал, вспоминая ушедшее. Она позволила себе разрыдаться, слушая его голос в театре. Как же хорошо он пел… Она и забыла, как влюбилась в этот голос в четырнадцать лет без памяти. — Милана, всё хорошо. Это прошлое. Мы пережили любовь друг к другу. — только и сказал он, выдавив из себя улыбку, и позволив себе сжать её пальцы лишь на миг. — Да, конечно. Рассказывай тогда всё, что произошло. Пока ужинать будем. Мне очень интересно, как ты жил. — в тон ему отозвалась Милана. Оба поняли, что его слова были ложью. И оба осознали, что не стоит рушить устоявшуюся жизнь ради былых чувств. Дальнейший ужин прошёл спокойно, они обсудили жизнь, театр, её работу в Лондоне… Посмеялись, и совсем немного, погрустили. Выйдя из ресторана, Иван с ужасом заметил, что на часах полночь. Вот это он заговорился… На телефоне было штук десять пропущенных от Офелии, и три от сына. Твою мать. Не решившись перезванивать, и объясняться, Ожогин поспешно сел в машину, чтобы скорее приехать домой. Он утешал себя тем, что даже не обнял Милану, а значит, не так много и совершил… Просто ужин, и беседа, это ведь ничего, да? За всеми разговорами он и позабыл, что хотел купить что-то вкусное своей девушке… *** Офелия битый час ворочалась на кровати. Иван опаздывал… Он никогда не задерживался раньше, и приезжал домой чётко после работы. А этим вечером Ожогин куда-то запропастился. Девушка прокручивала в голове разные сценарии происходящего, но ничего путного в голову не приходило… От волнения она даже не могла продолжить смотреть сериал. Первый сценарий, который пришёл ей в голову, был наиболее банальным: Иван задержался на работе. Возможно, у него неожиданно появилась срочная задача, и он просто не мог выйти раньше. Офелия вспомнила, как Ожогин рассказывал о своём новом проекте, «Отверженных». Может, он остался учить его? Но, почему тогда мужчина не ответил на её звонки и сообщения? Это было совсем не похоже на него. Затем её мысли перенеслись к более тревожным вариантам. Писательница представила, что Иван мог попасть в аварию по дороге домой. В её воображении рисовались образы разбитого автомобиля, скорой помощи и холодных больничных коридоров. Офелия почувствовала, как сердце сжимается от страха. Он только недавно выбрался из больницы… Она пыталась себя успокоить, но каждый раз эта картина возникала перед её глазами. Девушка даже подумала попытаться позвонить по больницам… Ещё один страшный сценарий — нападение. Офелия представляла, как Иван мог стать жертвой грабителей или хулиганов. Она видела его лежащим на земле, в безлюдном переулке, пытающимся позвать на помощь. Эта мысль была невыносима, и она ещё крепче прижала к себе подушку, как будто это могло защитить её от этих ужасных образов. Её беспокойство вскоре перешло в ещё более мрачное русло. Что, если Иван решил уйти навсегда? Она вспомнила все их недавние ссоры и недомолвки. В последнее время мужчина постоянно срывался без причины, вызывая у неё боль… Возможно, артист нашёл утешение в ком-то другом, и теперь проводит время с ней. От мысли, что это может быть какая-нибудь Света, Офелию чуть не выворачивало наизнанку. Это резало её сердце, и слёзы вновь наворачивались на глаза. От волнения, девушка начинала метаться по комнате, пытаясь найти себе какое-нибудь занятие. Самым ужасным было, что Иван не поднимал трубку! Такого вообще никогда раньше не было. Мужчина обычно сам звонил, когда подъезжал, а сегодня молчит. И даже на звонок сына не ответил. Офелия уже была намерена звонить в полицию, либо скорую, чтобы попытаться хоть как-то прояснить ситуацию. Через какое-то время, девушка услышала слабый скрип входной двери внизу. Её сердце замерло. Он, не он? Ну, а если не он, то кто, Даня давно спал десятым сном… Девушка прислушалась, до конца не веря своим ушам, боясь, что это подсознание так жёстко шутит… Через несколько секунд раздались тихие шаги по лестнице. Шаги начинали приближаться, и Офелия почувствовала, как её сердце начало биться быстрее. Она села на кровати, напряжённо вслушиваясь в каждый звук. Дверь в спальню медленно открылась, и в темноте показалась знакомая фигура. Иван осторожно вошёл, стараясь не шуметь. Его лицо было усталым, но он всё же попытался улыбнуться, увидев Офелию. Мужчина выглядел измученным, и нервным. Его движения были дёргаными, и неестественными. Он начал что-то искать в карманах, затем вытащил телефон, и снова спрятал его, не объяснив свои действия. Офелия заметила, что его руки дрожат. Ожогин будто избегал смотреть ей в глаза, словно боялся, что она увидит что-то, что он пытался скрыть. — Ты так поздно сегодня, что-то не так с выступлением? — обеспокоено проговорила Офелия, стараясь не показать ему, что она чуть с ума не сошла в ожидании. В последнее время он так злился на всё… Что ей было даже страшно его трогать. — Разве поздно? Я думал, ты спишь уже. — неоднозначно протянул Ожогин, повернувшись спиной, и медленно раздеваясь. В каждом его движении виднелась нервозность, какая-то нерешительность и даже боязнь. Офелия просто не знала, как реагировать, она впервые застала Ивана, возвращающегося так поздно, да ещё и явно пытающегося что-то скрыть. Как реагировать? Как будет правильно? Что говорить? Делать вид, что ничего не произошло? Или, допытываться? Сняв с себя свитер, джинсы, мужчина отбросил вещи в сторону и, голый, сел на край кровати, словно не решаясь лечь рядом с ней. — У тебя обычно в девять Воланд заканчивается. Плюс два часа на дорогу. Сейчас три часа ночи. — не желая больше терпеть это молчание, его короткие вздохи, бегающие глаза, яростно выпалила Офелия, скрестив руки на груди. Она и раньше замечала, что Иван становится каким-то другим, отстранённым, молчаливым, но совершить такое?! Заявиться домой посреди ночи, и прятать лицо, как нашкодивший мальчишка, в самый нужный момент?! Он что, подумал, что если получил согласие на брак, то можно вести себя, как вздумается?! Офелия содрогнулась от мысли, что он может вести себя так каждый вечер, как станет мужем… Она не была готова терпеть такое отношение к себе. Она не может заснуть, не знает, куда себя деть от волнения, а он в это же время расхаживает неизвестно где, сбрасывает звонки, словно она для него — пустое место. Подумалось, Марина тоже терпела такое?.. От обиды девушка застонала, до боли сжала кулаки. Господи, да что она сделала не так? Что она сделала не так, почему он резко стал таким злым, безразличным, бесчувственным? Она ведь любила… Даже была готова оставить его ребёнка, хоть сама и никогда не хотела детей… Хоть от мыслей о родах на неё накатывала невероятная паника. Офелия просто не понимала, как из Ивана, который сорвался к ней летом из другого города, из Ивана, который приехал посреди ночи извиняться, из Ивана, который матом прямо при ней крыл всех, кто хоть как-то её оскорбил, Ожогин превратился в такое… Неужели, теперь всегда так будет? Мужчина долго молчал, не глядя на неё, а она давила в себе желание стукнуть его, за ту боль, которая терзала внутри, чтобы Иван пришёл в себя, и всё сказал. — Слушай, ты не жена мне ещё, а уже время вычитываешь… Ну, заболтался с коллегами. Ты вообще спать должна уже. — сухо заметил Ожогин, опускаясь на постель, и поворачиваясь к девушке спиной. Ещё новость… Иван всегда ложился исключительно так, чтобы ночью обниматься, и делал это по привычке, даже можно сказать, механически. Да что с ним? Девушка осторожно прикоснулась к его спине, ощутив чуть заметную волну дрожи. Он боялся. Он чего-то чертовски боялся, и не говорил… — Чего? Ваня, ты в жизни близко не говорил с коллегами. Ты врёшь мне. Объяснись. — в ярости дёрнула его за плечо Офелия, желая развернуть на себя, посмотреть в глаза. Безрезультатно. Он не сдвинулся, да и это было физически невозможно, без его желания. — Мне нечего сказать тебе. Обсуждали «Отверженных». Вот и всё. Ты вещи собрала? Нам через четыре дня ехать в Ульяновск. — как-то глухо проговорил Иван, так и не развернувшись, и резко переменив тему. Офелия изо всех сил хотела поверить, что Ожогин действительно задержался на работе, но… Но, его поведение было слишком уж странным! Если Иван действительно обсуждал с коллегами будущий мюзикл, то почему он прятал глаза, и не хотел обнять? Девушка не знала, что и думать, и не понимала, как вытащить из него правду. Где он был эти часы? Может, она действительно что-то сделала не так? Раз Иван стал врать… Мужчина ведь раньше так никогда не поступал… Дыхание перехватило от обиды. И как узнать, что он так отчаянно старается скрыть? Ещё и телефон положил экраном вниз… Впервые… Офелию затрясло от страха, что она могла просто надоесть Ивану, и он решил вернуться к жене. Придумать что-то ещё хуже, писательница просто не смогла. Помотав головой, чтобы прогнать мысль, девушка решила ответить на вопрос, подумав, что как он уснёт, просто посмотрит в телефоне последние вызовы. Она никогда так не делала. Но, просто не могла позволить ему обманывать себя и дальше, если Ожогин избегал любого адекватного разговора. — Давно уже. А ты с костюмом? — поджав губы, произнесла писательница, давя дрожь в голосе. Офелия не могла поверить, что тот самый человек, который всегда учил её быть искренней, кто поощрял её делиться сокровенным и сам всегда был открытым, сейчас лгал и притворялся. В её тёмных глазах смешались удивление и горечь. Девушка едва ли не начала плакать в голос, от мысли, как резко, и в ужасную сторону он поменялся… Видела ли его Марина таким… Или, с ней Иван никогда не поступал таким образом?.. От второй мысли становилось ещё больнее. Неужели, он мог меньше уважать её, чем прошлую жену? — Да, я купил. И сказал о дресс-коде гостям. Тебе понравится. — коротко ответил Иван, прикусив губу, чтобы не показать, как дрожит собственный голос. Ну, почему она не спала… Утром он бы придумал объяснение получше… Выкрутился бы… Он знал, что если повернется, если встретится с её взглядом, то больше не сможет скрывать правду. Его мысли метались, переполнялись воспоминаниями о том ужине с Миланой, о том, как было хорошо с бывшей девушкой, и что такие размышления уже как измена… — Что именно сказал? — только и сказала нынешняя девушка, хрипло выдохнув, глядя на его широкую спину, ощущая, как её глаза снова наполняются слезами. Офелия не могла понять, почему Иван так поступает, и почему он молчит, не давая ей ни малейшего объяснения, переводя тему на другое? Она мечтала увидеть его костюм на свадьбу, но сейчас это было последним, о чём она думала… Ей было плевать на гостей, и на то, что он там ей подготовил. — То, каким будет зал в ресторане. Ты подумала насчёт крещения? — неожиданно, как будто этот момент стал последней каплей, Иван резко обернулся, его движение было столь внезапным, что Офелия на мгновение замерла. Его глаза, обычно полные жизни и уверенности, сейчас были наполнены страхом и потерянностью. Их взгляды встретились, и в этой тишине она увидела всю его внутреннюю борьбу. Словно он хотел сказать, где был, но не мог, не мог себя преодолеть. — Ваня, я… — устало выдохнула писательница, не желая сейчас даже говорить об этом. Почему она должна пытаться понять его, если он не может дать ей простого ответа на вопрос? Почему она должна проникаться его важными вещами, если он не может просто ответить, адекватно ответить на вопрос? — Пожалуйста. Я прошу тебя. Я просто хочу сберечь наш брак этим… — дёрнул уголками губ Иван, сморщив лицо так сильно, словно перед ним была не любимая девушка, а какая-то ужасная гадость… После разговора с Миланой, договора о том, что они сходят на службу вместе, может даже несколько раз, слышать отказ в такой простой вещи, просто выбешивало его. Думалось… Как он мог выбрать настолько не близкую себе девушку?.. Ведь они не сходились ни в чём… Ни во вкусах в фильмах, ни в видении жизни, ни даже в выборе еды… Иван прекрасно понимал, что партнёрша не должна полностью повторять, но хоть что-то же общее у них может быть… Офелия даже не любила заниматься спортом… Только в Сочи хоть немного разделила это его увлечение, но это было по просьбе, а не по её искреннему желанию… Что угнетало. — Ваня… Ты же знаешь моё мнение. — отмахнулась Офелия, не желая видеть его, сейчас поистине отвратительное, красивое лицо. Как будто Хайд хотел выбраться наружу, хотя именно ей было впору явить этого персонажа, отреагировав на его недоговорки. Казалось, будто они вернулись в начало своих отношений, когда ссоры и недоразумения были их постоянными спутниками. Девушка думала, что после его операции, Ожогину станет лучше, и он перестанет срываться, но нет! Он стал вести себя ещё хуже, чем даже было осенью… И это пугало. На какой-то миг, Офелия даже вспомнила Артёма, и как этот противный парень на каждой встрече пытался её предостеречь от Ивана. Головы коснулась нехорошая мысль. Может, парень был прав? Может, Ожогин играл с ней все отношения?.. Она на миг подумала, что все их усилия, весь прогресс, которого они достигли, часами разговаривая, и сближаясь, внезапно обрушился, оставив их снова на том же месте, где они начинали. А может… Откатив даже дальше. Офелия не понимала, решительно не понимала, что стало отправной точкой для конфликтов… Ведь, всё было хорошо, нормально. И вдруг. Ложь, и какая-то неприязнь друг к другу. Разве такое может быть у любящих людей? Почему такой раздор настиг их? — Я помогу тебе прийти к вере. Помогу понять. Ты же обещала подумать. — дернул щекой Иван, ощущая, как же он сейчас раздражён. Он вспоминал, как Милана полностью поддерживала его в вопросах религии, разделяла его взгляды и интересы, что сейчас, что тридцать лет назад… В отличие от неё, Офелия всегда оставалась равнодушной к его религиозным убеждениям, и это становилось для него всё более невыносимым. — Почему ты даже не попыталась? Ты знаешь, как для меня важна религия. Это часть моей жизни, моей сущности. Я хочу, чтобы моя партнёрша понимала, и поддерживала меня в этом. — Ты думаешь, сможешь меня убедить? Учитывая, как я думаю? Я уважаю твои убеждения, но мне трудно разделять их так же глубоко, как ты. — шумно выдохнула писательница, отвернув голову от его нахмуренного лица, не в силах смотреть в эти родные голубые глаза, которые отчего-то смотрели так зло, словно они были врагами друг другу. В чём её вина, если она не верила всю свою жизнь? Почему она должна была так меняться? Разве не достаточно было того, что она приняла неблизкое ей в нём? — Знаешь, Маргарита, я терпел многое. Я терпел, когда ты настырно лезла ко мне со своими проблемами, даже когда я не в настроении, и ты даже не замечала этого. Я терпел, когда ты закрывалась в своей комнате, как только к нам приходили гости. Мне приходилось оправдываться перед ними за твоё поведение, объяснять, что ты просто устала, или неважно себя чувствуешь, хоть они раз за разом спрашивали, почему моя девушка не может хоть две минуты разговор поддержать. Я терпел твоё желание сделать аборт, даже когда моя душа кричала против этого. Я бы позволил тебе это сделать, хоть сам бы и мучился до конца своих дней. И, что я получил в ответ? Ты не можешь даже поддержать меня в том, что для меня действительно важно. Ты никогда не старалась понять меня по-настоящему. — глухо, даже можно сказать жестоко, выпускал из себя Ожогин. Он выговаривался, высказывал всё накопившееся, и не понимал, как это сильно ранит девушку. Он забылся в этой тяжести, поглотившей их пару в последнее время, и именно эти плохие эмоции руководили им. Это была не просто обида — это была горечь, непонимание, некое расстройство, что новые отношения оказались не такими, как он навоображал под влиянием первоначального восторга. Иван просто не узнавал в Офелии той девушки, которая летом покорила его сердце. Или, может быть, он недостаточно знал её тогда, чтобы оценить? В любом случае, то что их окутывало сейчас, было невыносимым. — Иван… Ты… Зачем ты так… Я… я не знала, что ты чувствуешь это. Я пыталась, правда пыталась. Но если я настолько плоха для тебя, зачем мы вообще вместе? Ты вообще любишь меня? — на одном дыхании выпустила из себя Офелия, даже не осознавая, насколько мокрое её лицо. Его слова были резким контрастом к тому, что он ранее говорил ей о своих чувствах. На какой-то миг, девушка подумала, что возможно, Иван никогда и не испытывал истинной любви к ней, а лишь играл роль, которая теперь развалилась перед её глазами. Но, зачем? Для чего? Неужели, для физической близости? А как она приелась, решил сказать, как есть? Нет, не может быть… Это же Иван, её Ваня, он сделал столько хорошего, это не могло быть игрой… Она почувствовала, как её сердце сжалось от мысли о том, что её чувства были искренними, в то время как Ожогин мог использовать их лишь в своих эгоистичных целях. Нет, нет, он бы так не сделал, ведь так? Но, он сам недавно говорил, как признавался в любви, не чувствуя этого… — Да, я люблю тебя. Это неизменно. Иногда меня раздражает твоя любовь к ужасам. Я не могу понять, как ты можешь наслаждаться чем-то таким мрачным и жутким. Мне надоело постоянно рассказывать тебе классику. Я чувствую, что я становлюсь твоим учителем, а не партнёром. Мне бы хотелось, чтобы ты сама интересовалась этим и училась новому, а не только благодаря моим напоминаниям. Мне тяжело игнорировать разницу в наших возрастах. Я хочу быть твоим мужчиной, а не вечным наставником. — шумно выдохнул Иван, поднимаясь на постели, и отворачивая голову от Офелии, не находя в себе сил взглянуть на неё. Его и раньше задевала эта разница, но она как бы стёрлась под их лаской, нежностью, искренними разговорами. Сейчас же Ожогин понимал, что этого недостаточно. Ему было мало просто её любви. Ему хотелось ещё её образованности. Как было… В беседе с Миланой. Как могло бы быть с Мариной, если бывшая жена не изменила бы… А летняя страсть, она рано или поздно, отпустила бы. Сколько такого забывалось со временем, да так, что и имени в голове не оставалось. Зачем он вообще поддался этому влечению… — Что ты хочешь от меня сейчас? Я не поменяю своё поведение. Ты ведёшь себя не лучше. Стал злым, раздражительным, пол ночи непонятно где ходил. Врёшь мне сейчас! — воскликнула Офелия так громко, что побоялась, что разбудит Даниила. От переживаний, у неё закрутило спазмом живот, и девушка свернулась на постели калачиком, тихо застонав. Она так хотела, чтобы Иван пришёл, погладил живот, успокоил, а он кричал, кричал такие злые слова, что ей хотелось помереть на месте. Самый близкий, самый родной человек, и высказывает такое… Ещё и в фильмах упрекнул… Ну что такого, что она попросила посмотреть разок? Ведь, в остальное время не трогала с этим… А он так злился, словно она с утра до ночи только и заставляла смотреть одни ужасы. Голова начинала гудеть от переживаний, руки так и тянулись поцарапать плечи. Как делал Артём… Резал себя? Это помогало? На какой-то миг, девушка подумала, а вдруг помогло бы и ей? Перед глазами замелькал подвал, Вадим, боль, и она стала едва ли не кричать, сжимаясь в комочек. — Всё, я не могу это терпеть. Я пошёл. — сморщился Иван, не находя сейчас в себе сил её успокоить. Желая побыть наедине, окончательно разобраться со своими же метаниями. Он знал, что Офелия ждала от него утешения, слов поддержки, жеста, который показал бы, что ему не всё равно. Но в этот раз Ожогин просто не мог. Иван ощущал внутри себя какую-то странную пустоту, он не мог объяснить, откуда взялось это чувство. Возможно, он сам ещё не до конца понял, что изменилось в его чувствах. Артист пытался найти слова, но они застревали у него в горле. В голове роились мысли о том, что, возможно, всё действительно закончилось, что их любовь исчерпала себя. Была ли она вообще? Он не хотел обманывать ни её, ни себя. — Куда? Опять «к коллегам»? — в спину бросила ему Офелия, поднимая мокрое лицо от подушки. — На кухню. Надо подумать. А ты спи. Не жди меня. — коротко бросил Ожогин, махнув на неё рукой, и быстро надевая спортивные домашние штаны, и футболку. Иван отвернулся, не в силах больше выдерживать её страдающий взгляд. Он чувствовал, что если останется ещё хотя бы на мгновение, то не выдержит и сломается, обнимет Офелию, начнёт целовать, извиняться… Но он не мог, понимая, что рано или поздно опять придёт к этому раздражению. Этому непониманию друг друга. — Да объясни ты, что с тобой случилось! Иван! Поговори со мной! — подскочила с постели девушка, её губы дрожали от переживаний, она буквально не узнавала Ивана, не понимала, что за жестокий человек перед ней, допускающий её истерику. Ведь раньше… Он убирал её слёзы поцелуями. — Как будто с тобой можно говорить на равных. Отстань от меня. — грубо бросил Ожогин, после чего громко хлопнул дверью, и шумно пошёл по лестнице вниз. Он бежал от её слёз, от её непонимания, но больше всего — от своих собственных чувств, и страха перед будущим. От своего стыда из-за того, что он провел время с другой… На какой-то миг он подумал… Что испытание небес так и не пройдено, ведь он посмел подумать, как хорошо было общаться с другой, и обидел свою. Офелия замерла на месте, услышав холодные слова Ивана. Её лицо побледнело, а губы дрогнули. Внутри неё всё сжалось, словно сердце превратилось в кусок льда. В её памяти всплыли моменты, когда всё было иначе. Как в жаркий июльский вечер Иван позвонил ей. Его голос был полон усталости и печали. «Поговори со мной немножечко…», — просил он, и Офелия чувствовала, как её сердце сжимается от его слов. Она помнила, как отложила даже свой сон, чтобы утешить его, как они говорили обо всём и ни о чём, пока он не успокоился. Тогда она была для него единственной, кто мог помочь. А теперь он смотрел на неё, как на чужую. Воспоминания о его тёплых объятиях, нежных словах, и искренних улыбках всплывали одно за другим. Как он мог так резко изменить своё отношение к ней? Ещё недавно они смеялись, и делились мечтами, а теперь он смотрел на неё с таким холодом, как будто все эти моменты были просто сном. Девушка подошла обратно к кровати, её ноги дрожали. Офелия опустилась на мягкое покрывало, и тут слёзы хлынули безудержным потоком. Она зарылась лицом в подушку, пытаясь заглушить свои всхлипывания. Вся боль, обида и разочарование, которые она сдерживала в присутствии Ивана, теперь вырвались наружу. Её взгляд был устремлён в пустоту, и в голове начали всплывать слова друзей, которые она когда-то не слушала, не желая верить в них. Офелия не верила, считая, что их любовь сможет справиться со всеми трудностями. Но теперь, лежа на постели и чувствуя всю тяжесть разочарования, она начала сомневаться в своих убеждениях. Денис, Мария, да даже Артём… Все как один твердили, что Иван ей не пара. Может… Так и было на деле? *** Иван спустился на кухню, чтобы попить воды, и подумать. Его одолевали сомнения, да такие сильные, что хотелось убежать самому от себя. Его взгляд блуждал по темным углам комнаты, словно так он искал ответы на свои сомнения. Впервые в их отношениях он повёл себя так грубо. Ожогин шумно выдохнул, и обессиленно уронил руки на стол. В голове у него царил хаос, страх, панический ужас, и стыд. Иван не понимал, откуда в нём взялась вся эта грубость, эта озлобленность… Ведь, он так радовался, что у них будет ребёнок. Ждал свадьбы, ждал, что их брак окажется, прочным и счастливым. И вот. Что же случилось с ним за эти дни? Побежал гулять с бывшей, наорал на Офелию, сказал ей что-то обидное, сейчас даже не вспоминал что, и сидел на кухне посреди ночи абсолютно разбитый. Он так нуждался сейчас в разговоре с отцом… В голове только и летали строки: «Мне нужен, отец, твой совет… Мне так одиноко в распахнутом мире, где рядом тебя больше нет…» Вот только, было одно отличие. Герой песни имел хотя бы воспоминания о беседах, которые мог листать, как книги, Иван же не имел ничего, помимо одной единственной фотографии… Он шумно выдохнул, подумав, смогут ли они действительно понять полностью друг друга, с Офелией, смогут ли говорить на равных хоть когда? Молодость его девушки вызывала у него настоящую тревогу и неуверенность в будущем их совместной жизни. А после встречи с первой любовью, с которой он поговорил с невероятным интересом обо всех направлениях искусства и произведениях, Ожогин сомневался в сто крат сильнее. Он ведь мог найти себе женщину по уровню. А, Офелия. Встретила бы кого-то, кто знает так же мало, как и она, и новый партнёр не третировал бы её, как он сам. Ивана скрутило от мысли о другом человеке рядом с его девушкой. Но, это порадовало. По крайней мере, пока об этом было болезненно думать, он понимал, что всё ещё любит. Хоть ему и начало казаться, что он стал остывать… Ещё и соврал этой ночью. Для чего? Девочка не заслуживала этого… Она никогда не гуляла с другими, не сказав… Ему стало страшно думать, что его любовь может оказаться недостаточно сильной, чтобы преодолеть все преграды и трудности, которые могут возникнуть в браке. Что он лишь обманулся, побежав за страстью. Что таких глубоких и долгих чувств, как с Мариной им не достичь… Иван сидел, держа голову в руках, погруженный в мучительные раздумья. Он начинал в очередной раз убеждать себя, что его девушка заслуживает кого-то лучшего, кого-то, кто не будет врать насчёт того, как провел вечер, кого-то, кто не будет сомневаться, кого-то моложе в конце-концов. Хотелось оторвать свою же голову, и выбросить её в мусор, чтобы она перестала мучить ненужными мыслями. — Папа, это ты? Я думал, Марго не спит… Что за дикий шум был из комнаты? — услышал Иван голос Даниила, и резко поднял глаза. Сын был в пижаме, тёр сонные глаза, и смотрел на отца с какой-то обеспокоенностью. Иван устыдился, что разбудил ребёнка своей же руганью на весь дом, и подумал, что нужно вернуться в спальню. Попытаться нормально поговорить с Офелией, хоть он и не знал, как, и до дрожи боялся сказать, где был вечером… — Прости. Я пойду наверх. Не мешаю. — быстро проговорил Ожогин, поднимаясь из-за стола, и желая как можно скорее пройти по лестнице. Не тревожить мальчика своими душевными терзаниями. Он был ещё слишком мал, и неопытен, чтобы помочь. — Ты о чём-то думал? Выглядишь паршиво… — почесав растрёпанные от сна волосы, обеспокоенно проговорил Даниил, придержав отца за локоть. Он волновался. Папа никогда не задерживался, не предупредив, никогда не ругался так страшно, как он слышал этажом ниже. Уж лучше это был бы скрип кровати, который хоть и смущал парня, но давал понять, что у отца всё хорошо. Можно было надеть наушники, и не переживать за родного человека… Сейчас же Иван был не похож сам на себя. Он видел, как отец пытался сдержать дрожь рук, как его глаза метались из стороны в сторону. Парень переживал и за Офелию, ведь девушка пришла жаловаться именно ему, что Ожогин не явился домой… Даниил не понимал, почему отец так поступает со своей девушкой, ведь он вроде как, любил её. А той, кого любишь, не можешь нанести боль. Ещё и эти крики на весь дом. Ну, как он мог сказать, что с Офелией не о чем поговорить? Девушка знала даже больше его самого во многих аспектах… Видимо, папа сказал это на эмоциях, не задумываясь, как подобное может ранить… Вот только, что спровоцировало у него такой поток злости? — Спасибо. — криво усмехнулся Иван, ни разу не радуясь такому «комплименту». Как будто сам не знал, что сейчас выглядит не лучшим образом. Ещё и от сына слышать. На какой-то миг, мужчине захотелось пройти выйти из дома, взять Перуна, и поехать на нём, куда глаза глядят… Проветрить голову… Это ведь и его конь тоже, он имел право расслабиться подобным образом. — Да я не в этом смысле. Если хочешь, можем поговорить. — выпустил из себя Даниил, пытаясь вырвать отца из какого-то уж очень странного состояния. Он хотел помочь, поддержать, как папа всегда помогал ему… Хотел хоть самостоятельно разобраться, что привело к такой жуткой ругани в спальне? — Когда мы успели поменяться ролями? Отец спрашивает совета у сына… — криво усмехаясь, отозвался Ожогин, поворачиваясь к сыну. Он видел, замечал, что мальчик рос, менялся, но не думал, что сможет поделиться с ним переживаниями. У Даниила не было никого опыта, помимо общения с девушкой на расстоянии. Признаться, Иван не особо одобрял, и понимал такие отношения, всё же, ему казалось, что надо быть рядом с человеком, общаться вживую, чтобы что-то построить… Но, он не вмешивался, пока у сына не было проблем. И, признаться, не считал, что мальчик сможет ему помочь разобраться со своими. — Я всё же, уже взрослый. Мне скоро девятнадцать будет. — повел плечами юный Ожогин, словно желая показать себя больше, выше. Чтобы папа принял, доверился, открылся, объяснил, что с ним случилось в конце-концов. Даниил был одного роста с Иваном, вот только меньше по комплекции, и из-за этого мог казаться более маленьким. Но, это не должно было влиять на отношение людей. Парень просто хотел выслушать отца. Ведь, папа всегда выслушивал его проблемы. Помогал, поддерживал. Теперь пришёл черёд помочь ему. — Помню. Взрослый мой. Я не знаю, как сказать. Я не имею права так думать. Я должен быть счастливым… — понуро опустил голову Ожогин, направляясь обратно за стол. Он не знал, что сказать. С чего начать? Стоит ли? Нужно ли мальчику знать все проблемы его больной головы? — Давай я тебе чай заварю. Выскажешь всё. — похлопал отца по спине Даниил, после чего отошёл к электрочайнику, и налив туда воды, включил его в розетку. Иван согласно кивнул. Ради того, чтобы попить он по сути и спустился. Ну, и ещё для того, чтобы убежать от самого же себя. Мужчина мельком взглянул за окно. Кромешная тьма. Ни одного фонаря, все выключили. Он и не помнил, когда в последний раз так засиживался… Виски отдались тупой болью, вынуждая его сморщиться. Как завтра проснуться на работу с таким режимом… Глаза просто не откроются… — Я изменник, да? — пожевав губы, глухо проговорил Иван больше даже сам себе, чем сыну. Ночная тишина была оглушительной, поэтому его тихий голос прозвучал так, что было слышно в каждом уголке кухни. Мужчина сморщился, постукивая пальцами по поверхности стола. Вместо того чтобы объясниться, он сорвался на Офелии, накричал, вымещая свою вину на ней. Дурак. Просто дурак. Воспоминания о её слезах не давали ему покоя теперь. — Ты же знаешь, что нет. Ты всё это начал после того, как вы с мамой расстались. — спокойно пожал плечами Даниил, садясь за стол напротив, и закидывая в чашки пакетики чая. Он не понимал, с чего отец вообще решил поднять эту тему опять? Ведь, он даже был официально разведён… И делал всё честно, без утайки. — Но, ты считал… Когда приехал к нам в Москву. — криво усмехнулся Иван, подтянув к себе чашку, и посмотрев на пакетик. Чайник только начинал закипать. Мужчина подпёр подбородок ладонью, глядя в идентичные себе глаза напротив. Он прекрасно помнил, как сын высказывал ему свои подозрения… — Я тогда ничего не знал. Только видел на видео, как ты целовал её. — пояснил Даниил, резко поднимаясь обратно, чтобы залить воду из закипевшего чайника. Он считал, что отреагировал правильно в тот день. А что ещё надо было сказать, увидев подобную близость отца и чужой девушки? Юный Ожогин просто хотел разобраться. И узнав всё, не имел никаких претензий ни к папе, ни к его девушке. К слову, это уже было так давно, с чего Иван решил опять вспомнить те дни? Через пару дней у него вообще появится печать в паспорте, и какие-либо претензии отпадут даже у самых ярых сплетников. — Даня, я очень плохой человек. Всё, что я могу сказать тебе. — опустив голову, тихо сказал Ожогин, взяв горячую, обжигающую чашку в ладони. Сын и не подозревал, что он скрывал… Он и сам не думал, что будет таить такое… Иван глядел на своё искаженное отражение в чае, видел поджатые губы, и синяки под глазами, от того, что не лег спать вовремя. В какой-то момент захотелось утопить себя же в этом чае, чтобы не мучиться от необходимости высказаться… — Папа, ты шутишь? Я всю жизнь восхищался тобой. Ты мой пример. Я очень рад, что именно ты мой папа. — непонимающе проговорил Даниил, накрыв дрожащую ладонь отца своей. Разумеется, он осуждал отца за то, что он накричал на Офелию ни за что, но всё же… Из-за такого одного поступка считать себя плохим как-то недальновидно. — Если повторишь это после того, как я расскажу кое-что, я буду счастлив. — хрипло выдохнул Ожогин, шумно отпивая горячего чая. Рот и горло обожгло так сильно, что мужчина ощутил, как проступили слёзы. Поспешил… Из-за нервов забыл, что нужно подождать немного, прежде чем пить, а сейчас ловил воздух холодным ртом, пытаясь охладиться хоть так. — Говори. Тебе сахар положить в чай? — обеспокоенно проговорил Даниил, глядя на то, как отец нервно себя ведёт. — Нет, не хочу. Мне тяжело это высказать. — шмыгнул носом Иван, отвернув голову от сына. Как же сложно было… Выпустить из себя рассказ, как он славно пообщался с бывшей… Было труднее, чем что-либо в жизни. — В последнее время мы всё больше говорим на равных с тобой. Попробуй и сейчас. Я ведь не ребёнок уже. — осторожно проговорил Даниил, подсев ближе к отцу, попытавшись вызвать его доверие, открытость… — Да. Это и пугает. — едва усмехнулся Иван, опуская голову ещё ниже, не находя сил посмотреть в родные глаза сейчас. Ему было сложно рассказать про Офелию, а ведь тогда он вёл себя честно… Что же сказать сейчас? Как оправдать себя, понимая собственную гадость? — То, что я взрослею? — невпопад выпустил из себя сын, задумчиво уставившись вперёд. Ему и самому было непривычно… Буквально вчера отец носил его маленького на плечах, он сидел у него на коленях, а сейчас сам был таким большим… И как только время пролетело? А как скоро ему самому будет сорок, и к нему подойдёт с беседой сын, или дочь? Хотелось бы подольше насладиться молодостью, насколько это было возможно. Зная, что годы летят, словно секунды. — Мой возраст. Не осознаю этого. Не хочу осознавать. Мне порой кажется, что мне двадцать до сих пор. А потом спина начинает болеть, либо волосы седеют… Ещё и сын. Скоро приблизится к тому возрасту, в котором я мысленно застрял. — отозвался Ожогин, делясь смурными мыслями. Ему было сложно смотреть на сына, такого молодого, осознавать, что у мальчика всё только впереди, в то время как он сам уже прожил почти половину жизни. Мысленно Иван ощущал себя ровесником Даниила, хоть и понимал, что это далеко не так. На какой-то миг подумалось, подружился бы с ним сын, будь просто его одногодкой, и не родственником? Или, посчитал бы неинтересным человеком? Думать о таком было болезненно. — Папа, ну старение это естественный процесс. Это не делает тебя хуже. Седину у тебя вообще не замечал, может тебе показалось? — удивлённо выпустил из себя юный Ожогин, уставившись на голову отца. Светло-коричневые волосы, как и было. Даже ни намёка на залысины, что очень радовало. Думалось, что это может передаться по наследству, и его головы тоже не покинут волосы до самой смерти. — Я крашу. Вот вчера сходил в салон. Стало немного видно. — прошёлся пальцами по волосам Иван, на миг недовольно сморщившись. Он увидел на днях опять эти белые волоски, и даже немного обиделся на Офелию. Она не могла не заметить, так почему не сказала, зная, как ему не нравится мириться с годами, и представать таким? Оставалось только надеяться, что фанаты не успели наделать фотографий с этим позором. Не хотелось бы встречать это на просторах соцсетей. — Ну, даже если так, это не делает тебя хуже. Ты жив после такой страшной операции. Что может быть лучше? — выпустил из себя Даниил, в попытке поддержать отца. Разве внешние изменения могли пугать сильнее внутренних? Его бесконечно радовало, что папа здоров, а седина, ну и что, кто в этом мире не стареет, кроме вампиров? — Хочешь, напугаю тебя? — неожиданно спросил Ожогин, подняв голову. В его голубых глазах мелькнуло нечто нехорошее. — Нет. Тебе хуже? Ты из-за этого волнуешься? — резко двинулся вперёд Даниил, от волнения чуть не перекинув чашку с чаем на стол, пытаясь подметить, если что не так. — Я недавно интереса ради посмотрел, сколько живут после моей операции. Не более пяти лет, если не делать операцию опять. А может и раньше опять схватить. От пяти до десяти, в целом. — шумно выдохнул Иван, поджав губы, и стараясь не пустить дрожь в голос. Он посмотрел буквально недавно, на днях. Операция прошла успешно, и врачи уверяли его, что теперь всё будет хорошо. Но беспокойство грызло его изнутри, ведь Ожогин помнил, как было ужасно плохо от сердца… Это не могло уйти насовсем. Первый же сайт, на который он наткнулся, был посвящён людям с такой же операцией, как у него. Читая длинные статьи и медицинские отчёты, Иван наткнулся на статистику: после подобной операции, средняя продолжительность жизни составляет не более пяти лет. В лучшем случае, десяти. А потом надо делать опять. Сердце его забилось быстрее, ладони стали влажными, и ему стало трудно дышать. Страх захлестнул Ивана волной. В голове начали мелькать мысли о том, что у него осталось так мало времени. Мысли метались в панике, подступая к самому главному страху: он может не дожить до пенсии. Хотя раньше он именно боялся оказаться на ней… В его воображении возникла картина: ребёнок, едва научившийся ходить, растёт без отца. Он представил, как Офелия будет вынуждена одна заботиться о ребёнке, справляться с трудностями без его поддержки. Он представлял себе последние моменты, как он медленно угасает, как его жизнь заканчивается раньше времени, а его девушка должна всё это терпеть вместо того, чтобы наслаждаться браком, и материнством… Неосознанно, он даже стал отдаляться от Офелии, добавив эти переживания к остальным… Думая, что это поможет его легче отпустить его, если что всё же произойдёт. — Но… Это же лечится? Просто сделаешь операцию ещё, и всё? Ты хорошо себя чувствуешь? — испуганно выпустил из себя Даниил, подавляя тугой комок в горле. Он хотел обнять отца, сказать ему, что всё будет хорошо, но слова застряли в горле. Мысли нахлынули одна за другой. «Пять лет… Это так мало… Как так?» Юный Ожогин пытался представить, что его отца может не быть рядом в будущем. Он думал о том, как много ещё хотел сделать вместе с ним: совместные походы, спортивные игры, просто разговоры. Глаза предательски сильно защипало, и парень неожиданно подскочил со своего места. Он быстро подошёл к отцу, крепко обнял его, прижавшись к широкой груди, как в детстве, когда ему было страшно или грустно. Парень почувствовал, как сильные руки отца обнимают его в ответ, передавая тепло и уверенность. — Не знаю. Вдруг я не переживу? Офелия с ребёнком… Я не могу думать об этом. — хрипло прошептал Иван, сжимая ладони на спине своего мальчика. Ставшего таким взрослым совсем неожиданно… Даниил хватался за его плечи, за футболку, за что угодно, только бы почувствовать, что отец рядом, что он настоящий, что он не уйдёт. Перед глазами мелькали его образы без сознания в больничной палате. — Папа, ты переживешь. Мы отправим тебя за границу в случае чего. Там сделают. Не говори мне, что нет. Папа, не говори… — мотал головой парень, чувствуя как отец гладит его по спине, успокаивая. В эти моменты ему показалось, что он снова маленький мальчик, которому нужно только одно — чтобы отец был рядом. Живой, весёлый, поддерживающий даже в самые ужасные моменты. — Дань, не нужно. Прости. Я ни за что не скажу об этом Офелии. Я боюсь. Я не знаю. Я сомневаюсь, что мне нужна свадьба. — неловко выпустил из себя Иван, отстранив сына. Он не думал, что его слова вызовут такую бурю эмоций, и сейчас ощущал себя виноватым. Надо было сдержать своё опасение в себе, чтобы не ранить… — Почему? Ты же любишь её? — хрипло, точно как он сам пару секунд назад, проговорил Даниил, пытаясь удержать себя в руках. Хоть от мысли, что папы может не стать, на него начинала накатывать дикая паника. — Люблю… Даня, я не имею права так думать, да? — озабоченно произнёс Иван, и сам начиная дрожать от страха за себя. Как же он не хотел умирать. В юности вообще думал, что будет бессмертен, тогда ничего и не болело… — Ты — человек, папа. И ты сам учил меня, что мы имеем право искать ответ, сомневаться. Открывать другую дверь, если одна не поддаётся… Что тебя тревожит с Офелией? — тихо произнёс Даниил, не желая отсесть от отца даже на секунду. Он так хотел помочь, поддержать, насколько умел сам… Парень невероятно ценил, что папа открылся в болезни ему. До этого, мужчина постоянно скрывал до последнего. Значило ли это, что в нём перестали видеть ребёнка, и заметили человека, которому действительно можно доверять даже такие ужасные вещи? — Она очень молодая. Она ничего не знает. Мюзиклы, книги. Я устаю постоянно рассказывать. Когда мы были на курорте… Я встретил свою первую девушку. Я дал ей номер. — понуро проговорил Ожогин, не решаясь сказать большее… Что он сделал вещь куда хуже… — Папа! Зачем? Прошлое должно там и оставаться… — воскликнул Даниил, да так громко, что Иван побоялся, что Офелия может услышать… Она ведь наверняка ещё не спала… — Я изменник в твоих глазах? — сухо спросил артист, поднимаю голову, желая раз и навсегда уяснить эту вещь. Он ведь ничего не делал по сути… А совесть съедала изнутри. — Я должен знать всю историю. — поджав губы, произнёс Даниил, глядя на отца с неверием. Чтобы он, и дал телефон другой женщине для какой-то романтики в будущем? Учитывая, что у него сейчас была любимая девушка? Звучало как абсолютный бред. — Я встретился с ней сегодня. — тихо-тихо отозвался Ожогин, шумно отпивая чая, чтобы утопить в этом напитке свой же гадкий поступок, заглушить эти слова, не дать им вырваться из горла. — Зачем? У тебя есть твоя девушка. Зачем ты полез в это… — ошеломлённо проговорил Даниил, не в силах сейчас сомкнуть рот. Он должен был знать всё… И оповестить Офелию. Не зря девушка так переживала… Папа никогда не задерживался просто так, но парень не решался судить до того, как не услышит всё. Было ли что-то большее, или он не перешёл черты? — Дослушай, а? Это случайно произошло. Мы в ресторан пошли. Обсудили её жизнь в Англии, на каких мюзиклах она была… Мне было очень интересно с ней. — произнёс Иван, криво усмехнувшись. Да уж. Закрывать недостатки с одной девушкой другой, вот она, вершина развития. Как же низко он пал в своём самокопании, и сомнениях… Как он презирал себя сейчас. — Ты ведь не хочешь сказать, что собираешься оставить Офелию ради прошлого? — одними губами прошептал парень, боясь услышать, что да. Даниил очень привязался к девушке, как к подруге, просто как к хорошему человеку. И, узнать такое? В какой-то мере он разозлился на отца. Как он мог так жестоко поступить? Он всегда учил честности и верности, а теперь сам предал свои принципы… Она ведь была ещё и беременна, а в таком состоянии надо исключать любой стресс. — Нет, конечно. Просто, я в смятении. Состояние сейчас очень странное. Меня в ней столько раздражать стало. Хотя я люблю её, я уверен. Понимаю, что надо больше подождать, притереться друг к другу… А подсознание советует бежать, и говорит, что ничего не получится. Что она слишком молодая, что мне будет скучно с ней, или что я вообще помру в ближайшее время, и оставлю её с младенцем на руках… — быстро выпустил из себя Иван, и залпом допил остатки чая. Высказавшись, он ощутил себя легче, спокойнее, но вот от осознания, сколько же его мучило, хотелось просто скрыться с лица земли. Мужчина понадеялся, что Даниил сможет хоть как-то раскрутить этот пульсирующий клубок мыслей в его голове. Разобраться в этом кошмаре. — Раз ты откровенен со мной, могу спросить личное? — коротко ответил юный Ожогин, уставившись на отца вплотную. Сказанное было неожиданным для него… Он не замечал подобного со стороны, но с другой стороны, он то и с мамой ничего не видел… По крайней мере радовало, что сейчас отец поделился, а не стал рубить с плеча. — Конечно. — Как у тебя с мамой было? Было это остывание? — С мамой скорее я себя чувствовал глупым и неопытным… А потом работы было очень много. Не помню этого раздражения. Может я от старости таким противным стал. Может, просто забылось. — развел руками Иван, и вправду ничего не припоминая. Он восхищался Мариной. Едва ли не боготворил в те годы… Будучи старше, она могла столько рассказать, научить… С Офелией же всё было не так. Учить надо было уже ему. — Ты всегда можешь перенести свадьбу. Дать себе время подумать. Насчёт ребёнка особенно. — опустив голову, тихо сказал Даниил, на какой-то миг ощутив боль от мысли, что брата может не стать. Он уже мысленно учил его кататься на велосипеде, и тут… Но, с другой стороны. Лучше так, чем потом всю жизнь сожалеть. Главным было, чтобы папа нашёл в себе силы сказать всё это своей девушке. Не утаил. — А что насчёт ребёнка? Ты знаешь моё отношение к абортам. — тут же покачал головой Ожогин, не допуская даже подобной мысли. Сын должен появиться на свет. Даже если он… Не сможет сам воспитать его до восемнадцати… Дышать стало больнее. В любом случае, если бы смерть всё же настигла, Офелии достался бы этот дом, и его деньги, после заключения брака, она была бы первой наследницей. А значит, хоть в деньгах мальчик бы не стал нуждаться. От мыслей, что сынок может так же страдать, как он сам без отца, Ивана начинало выкручивать. Мужчина искренне надеялся, что следующая операция через годы не станет фатальной. Ему так хотелось выступать на сцене… Видеть, как растёт малыш… Как взрослеют остальные дети. — Если ты отменишь свадьбу… — осторожно проговорил Даниил, на что Иван быстро отмахнулся. — Я не отменю. Я не поступлю так с ней. Я обещал это сделать. — только и сказал он, прикусив губу до боли. Обещал… И как это произойдет после всех его гадких слов? Обвинял девушку в импульсивности, а сам… Ведёт себя хуже неё. — Главное, чтобы хотел. — произнёс Даниил, шумно зевая. Иван будто бы пришёл в себя от этого жеста, понимая, что мальчик давно должен спать, а не слушать его болезненные мысли. — Я не знаю. Ничего не знаю. Надеюсь, это состояние отпустит. — отозвался Ожогин, постаравшись улыбнуться. Вышло плохо. Актёрское мастерство на удивление подвело под влиянием эмоций. — Постарайся больше поговорить с ней. Объяснить, что тревожит тебя. В чём сомневаешься. — ответил ему Даниил, искренне боясь, что папа так ничего и не скажет. А это было крайне важно сделать. Иначе… Он сказал бы сам. — Хуже будет, если ты женишься без любви. Иди спать, папа. Не перенапрягайся со своим сердцем. — Заснуть бы. Спасибо за то, что выслушал. Ты тоже спать иди. На учёбу же. — поблагодарил Иван, крепко прижимая к себе сына. Всё же, после разговора с ним стало чуть полегче, хоть мысли, и не покинули головы. Не в силах пересилить себя, и идти сейчас извиняться, Ожогин решил задремать на диване в гостиной, накрываясь декоративным пледом. За одеялом надо было идти в спальню. А он просто не смог бы увидеть чёрные, плачущие глаза, и знать, что это из-за него. Всю ночь его преследовала самоненависть, и стыд, за то, что он наговорил. Уже перед самым рассветом, Иван подумал, что должен сделать что-то для Офелии, чтобы получить извинение. А что, он собирался подумать, как выспится.