К звездам
7 мая 2023 г., 00:27
С вершины Дворца Советов, расположенного в самом сердце могущественной страны, красавица Москва казалась картой звездного неба.
Россия улыбнулся, глядя на свою столицу из высокого прямоугольного окна небольшой обсерватории, устроенной прямо под гигантской статуей вождя пролетариатов, и снова вернулся к телескопу. Перед его глазами предстали звезды небесные, словно россыпь алмазов, мерцающие разноцветными огнями среди войлока сиреново-голубоватой дымки. Но, несмотря на оптические возможности усовершенствованного советскими учеными окуляра, звезды так и оставались драгоценными и недостижимыми крапинками в бесконечной тьме. Россия тяжело вздохнул.
Увлекшись звездной далью и своими мечтами о покорении космоса, он совершенно забыл, кто все это время был рядом с ним. Пруссия, а ныне геноссе ГДР, обнимал Ивана со спины, положив белоснежную голову на его плечо и почти невесомо оставлял поцелуи и теплые вздохи на шее русского. В этой почти заоблачной обсерватории Иван мог, наконец-то, чуть расслабиться, перестать думать о врагах, друзьях, соперниках и заботах о своем народе и своих республиках. Брагинский чувствовал, как руки восточного немца обвивают его тело, как его губы снова касаются шеи над воротником кителя.
— Скажи, что тебя волнует, Вань, — теплота шепота немца снова разлилась по коже, покалывающей статикой майской грозы.
Омрачать такой блаженный вечер в руках союзника политикой или планами на новую пятилетку показалось Брагинскому кощунством. Однако, если он промолчит, то Гилберт расстроится, подумает, что русский что-то скрывает.
Иван оставил телескоп и направился в комнату. Гилберт отправился за ним, плотно закрыв высокую стеклянную дверь. Россия устроился на подушках на кровати, расстегнул верхнюю пуговицу воротника-стойки и все медлил с ответом.
— Мы строим величественные здания, создаем такие приборы, что позволяют заглянуть в глубины мироздания, как микроскопического мира, так и далеких галактик и планет — начал все же Брагинский. — Но так и не смогли преодолеть притяжение планеты, чтобы выйти в открытый космос.
Гилберт долго молчал, и Брагинский решил, что он и вовсе не хочет никак комментировать такие бредовые идеи. ГДР, который мгновение раньше снова обнял Россию, присев на краешек красного покрывала, отстранился, и Иван ощутил уколы холода на том месте, где только что была его рука. Но вместо этого немец запустил ладонь в волосы русского. Неожиданно Гилберт заговорил, и его вкрадчивый низкий голос у самого уха Ивана дарил покой и уверенность:
— Звезды ближе, чем тебе кажется. Они пламенеют на башнях Кремля, горят в твоем сердце и отражаются в наших сердцах, геноссе, — тихо говорил Байльшмидт, и в глубоком тоне его голоса Брагинский слышал гораздо больше, чем смысл сказанных слов, гораздо больше, чем сам восточный немец, наверняка, вкладывал в эти фразы. Голос Гилберта дрожал, падая еще на октаву. — Разве хоть кто-то или что-то во всей вселенной сможет тебя остановить?
Байльшмидт придвинулся к Брагинскому еще ближе и осторожно развернул его лицо к себе. Иван привычно посопротивлялся, но все же быстро позволил себе попасться в капкан этих темно-алых очей, мерцающих серебром по радужке от яркого лунного света. ГДР оседлал русского, поцеловал его в висок, потом в щеку и уголок губ. Брагинский приобнял восточного немца за бедра, тихо вздохнул, окунаясь в негу теплоты и тяжести его тела, коснулся его губ и поцелуй этот выдул, наконец, все посторонние мысли из головы. Гилберт легко толкнул Ивана в грудь, и русский свалился на подушки и хэбэшные одеяла, почти утонув в теплом плене. И ГДР следом за ним.
Ноябрьский день был удивительно теплым для конца осени, ночь же выдалась яркая, звездная и уже по-зимнему морозная. Тем горячее в дыхании подступающей зимы казались губы немца, пьяняще сладкие, как вино, что пили они чуть ранее. Поцелуй его по-европейски раскованный, долгий и глубокий, с горьким привкусом табака, призывал поддаться порочному искушению, разливался в глубине ледяного сердца России приятным теплом. Что заставляет его раз за разом сдаваться на милость рукам Гилберта? Что заставляло самого ГДР, итак донельзя избалованного вниманием России, столь отчаянно, будто в последний раз желать этой близости?
— Люблю, как же я люблю тебя, — ответил на этот невысказанный вопрос Байльшмидт, словно угадывая мысли Ивана.
Дыхание участилось, и морозная корочка, сковавшая грудь, треснула. Иван посмотрел на любимую республику и от этого взгляда уже не веяло студеной вьюгой, — только лишь мягким парящим снегопадом. Брагинский ловко перехватил инициативу, и теперь его руки скользили по плечам, спине и бедрам Гилберта, разжигая в нем ярче желание под своим чутким надзором.
Немец слышал как ветер завывает в щели, чувствовал, как пульсируют его собственные зацелованные губы, как шумно поднимается и опадает грудь России, а сам он задержал дыхание, забывая даже вздохнуть — ему воздуха более не нужно, слихвой хватает обжигающих прикосновений холодных пальцев.
Брагинский с плохо скрываемым удовольствием следил, как восточный немец сползает ниже и стоя на коленях, расстегивает его форменные брюки уже туго натянувшиеся из-за эрекции. Иван издал гортанный стон, когда член оказался снаружи. На смену прохладе этой комнаты пришло тепло, когда Гилберт обхватил и провел по всей длине, останавливаясь на вязких каплях на головке. Иван с легким недовольством застонал, когда Гилберт оставил его возбужденный орган и принялся расстегивать китель России. Сам же ГДР все еще оставался одетым. Ткань его отутюженных серых брюк дразнила нежную плоть России, Иван непроизвольно поддался бедрами вперед.
Немец издал лукавый смешок, улыбнулся, отравляя сладостью мучительного ожидания, вполне довольный горячей реакцией любимого морозного колдуна. Брагинский вздрогнул в почти непреодолимом желании не медля вжать мучителя в покрывало и вставить на всю длину. Но он сдерживается из последних сил — боится навредить любимому.
К счастью, Гилберт не собирался долго мучить возлюбленного. Он добрался до кожи широких плеч и мощной груди русского. От оглушительного возбуждения у Гилберта закружилась голова, он бесстыдно стянул с себя форму прямо на пол, остался в одной рубашке, его член уже тоже исходил тонкой, блестящей струйкой. Жадный до прикосновений и страстный, Байльшмидт прильнул к России еще теснее. Глаза его горели, как драгоценные звездчатые рубины, весь свет мира мерк, погибал спаленный этим жаром. Пальцы русского проворно расстегнули воротник немецкой военной рубашки, его губы терзали подставленную шею, оставляя на белой коже пурпурные следы.
Гилберт крепко прижал Брагинского к подушкам и последний раз издевательски ухмыльнулся, да так хищно, что Иван увидел вдруг над собой вместо милого ГДР, того самого дерзкого Пруссию. Но даже не успел определить, желает ли он вместо поцелуев придушить его, потому что почувствовал напряжение и пульсацию, а лицо немца снова поменялось, гордые брови беспомощно изогнулись — он начал медленно опускаться, слабо и жалобно застонал, был все еще слишком узким, чтобы принять такой размер сразу. Брагинский приподнялся, тоже усиливая давление, чувствуя, как божественно медленно раскрывается под этим напором плоть возлюбленного, пока не вошел в его тело до самого основания.
— Ах… — тихо постанывал немец, извиваясь, с трудом шевеля губами в мольбе. — Ваня… — он застонал в голос. — Прошу тебя, я… Ах!
Брагинский сразу же безжалостно нарастил скорость. Когда он опускал бедра на кровать, Гил поднимался, затем их тела вновь соединялись. Снова и снова. Иван с трудом удерживал себя, чтобы не сорваться в бешеную скачку. Прикосновения немца, его ноги по обеим сторонам от бедер русского, упорство, с которым геноссе насаживался на него все глубже и глубже, его твердые соски сквозь ткань рубашки, которую немец так и не успел снять, его губы, открывающиеся каждый раз, когда член Брагинского входил в него, сбивчиво шепчущие что-то на немецком, — он не смог бы сдержаться дольше. Иван схватил Гилберта за бедра, сильно, до фиолетовых отметин от своих пальцев, направляя его, поглощенного всецело вожделением до салютов в глазах и полыхающего пожара во всем теле. Так сильно, восхитительно. Райн-раус,вверх-вниз, нох анмаль, цвай, драй — пока по их телам, изнутри и снаружи, одновременно не прошла волна крупной дрожи. Гилберт вытянулся струной в сладком экстазе. Брагинский все сжимал его бедра, и не смел отвести глаз от прекрасного лица любимого, усталого, блестевшего в звездном свете. Байльшмидт приглушенно застонал, когда Иван вышел из него. Он аккуратно лег рядом с возлюбленным, стараясь не пачкать покрывала, снимая, наконец, свою рубашку, сбрасывая ее на пол к своей серой форме.
Гилберт гладил мокрую от поцелуев кожу русского, переплетая свои ноги с ногами Ивана. Брагинский знал, что ему не стоит излишне поощрять ГДР, если он действительно не хочет однажды увидеть вместе с собой в постели коварного Пруссию или какой-нибудь Четвертый Рейх. Знал, но поддавшись нежным прикосновениям, не стал — который раз не стал! — отправлять того на покой в его комнаты. Позволил остаться с ним до рассвета. И Байльшмидт в поцелуе томительном и долгом передал за это немую благодарность. А затем положил голову на грудь России и обнял его.
— Ты первым полетишь к звездам, я знаю это, — сказал ГДР и ухмыльнулся хрипло, — А я — вторым.
В его глазах Брагинский опять углядел дьявольские огоньки. Или это было отражение его собственных глаз в алом омуте? Россия бережно поднял руку своего любимого геноссе со своей груди, скромно поцеловал и вернул на то место, где стучало сердце.
