Mein Augenstern

      Как бы отчаянно двое в той комнате не жаждали навечно статься вдвоем в объятиях бархатной тьмы, в стране Советов все-таки неумолимо наступило утро.       Наслаждение недавней близостью все еще искрилось под кожей, когда Россия рукой пошарил под кроватью в поисках папирос. Обнаружил только смятую коробочку «Беломора». Он недовольно цокнул и грациозно отправился за новой пачкой к серванту, как и был, растрепанным и обнаженным. Гилберт такое зрелище не собирался пропускать. Хоть он и чувствовал себя счастливо-выжатым лимоном, но нашел силы сесть на кровать, и теперь следил за каждым движением божественно прекрасного любовника. Иван, возвращаясь к ложу, поднял с пола немецкий китель и накинул на плечи Байльшмидта. В этом заботливом жесте было скорее не беспокойство, что любимый замерзнет, согревать его Ваня предпочитал несколько по-другому, а скорее намек, что ГДР пора и честь знать до своих комнат.       Брагинский немца любил сильно, но съезжаться насовсем в одно помещение считал равноценным с росписью в ЗАГСе. А к женитьбе с кем бы то ни было Иван считал себя стратегически не готовым.       «Вот обеспечим мировую победу пролетариата, тогда и сделаю товарищу немчуге предложение. И в качестве свадебного подарка — исконные территории Пруссии. А пока — какая свадьба? Покой нам только сниться!» — любил раздумывать Ваня.       Именно поэтому Брагинский ненавидел эти самые «утры». Не так-то просто выгнать любимого за дверь, когда тебе томно шепчут на ухо: «Морген, Вань, может чаю с маковой булкой?» — явно намекая не на булку, а на очередной раунд постельной гимнастики.       И все же одно дело отшучиваться перед Китаем за стаканчиком саке, что денег у Байльшмидта нет, поэтому — так уж и быть! — великодушный Брагинский берет с красивого немца репарации натурой. А другое дело — Союз. Больше всего неловко Ивану было перед своими республиками. Особенно перед Беларусью. Николай ждал свадьбы века с 18, и был точно уверен, что так или иначе, рано или поздно, Брагинский сделает ему предложение. При этом Россия хоть и не афишировал близкие отношения с ГДР, но также и считал нечестным врать и активно скрываться. Кто бы из Союза спросил про Байльшмидта, Ваня бы сразу признался: «Да, любовники, да, люблю немчуру». Никто не спрашивал. Все в большом колхозе итак все знали. Поэтому уже давно никто не обращал внимания, когда на очередном раннем утреннем собрании компартии немецкий товарищ, кстати, пришедший в зал вместе с Брагинским, отчаянно клевал носом в стол, а к середине и вообще бесстыдно на нем спал, невольно демонстрируя всем присутствующим синие цветы страсти, которые расцветали на белой коже у воротника.       Беларусь же единственный из всех республик отрицал или хотя бы воинственно игнорировал эти улики.       «Да нужен кому этот фриц проклятый, ни кожи ни рожи, — говорил со злостью Николай, который считался, кстати, ни много ни мало первым красавцем Советского Союза, а то и даже всей Европы, когда в курилке после собрания кто-то из республик с усмешкой обсуждал восточного немца. — Это его вчера на сенокосе шершни покусали, точно, сам видел».       Так Арловский считал в теплое время года, а зимой:       «Да это ж они с латышом снег гребли, да лопатами друг дружку по шее огрели. Оба криворукие!»       С другой стороны Брагинскому и перед Гилбертом было совестно.       «Это что за любовь получается? Попользовался — и за порог? А Гилушка хоть и вредный, да такой доверчивый».       В это самое время «такой доверчивый Гилушка» смотрел хитрющими алыми глазищами и внутренне посмеивался, наблюдая, как на фарфоровых скулах России возникает виноватый бледно-розовый румянец. ГДР прекрасно знал, что Брагинский хочет отправить его восвояси и не может подобрать слов.       — Вань, курение в постели — одна из основных причин пожаров, — напомнил Гилберт, лениво разгоняя волны дыма рукой. Природная страсть к порядку не дала немцу смолчать. Курить после секса он и сам любил, но всегда, в любом состоянии — четко на балконе и бычки — только в банку, из-под калининградской кильки, немецкая рука запустить фривольно окурок за перила не поднималась.       — Шел бы ты, майн шатц, со своими порядками к себе до Берлину, — выдал снежно-нежно Россиюшка, обрадованный, что нашлось к чему привязаться и затолкал недокуренную даже в половину папиросину в хрустальную массивную пепельницу, показывая, что приговор обжалованию не подлежит. — Ну или хотя бы до своего крыла, прямо по коридору, вниз по лестнице и направо.       Россия откинул голову на темную панель, отделанную лакированным ореховым шпоном, запустил последнюю струйку беломора к рубиновой звезде на потолке, и наконец, посмотрел на возлюбленного сквозь упавшие русые прядки.       — До Берлину, угадал. Так что не бойся, я уже ухожу, — начал нехотя одеваться немец.       — По делам? — Россия запустил пальцы в волосы Гилберта, ласково поглаживая.       — Да… — прикрыл глаза ГДР. — Будем подводить итоги, утверждать планы по ОПК на следующий год, еще мне надо отчет тебе сдать. И еще… Вань, Рождество.       — И что? — сузил недоверчиво фиолетовые щелки русский.       — Людвиг приглашал. Я так давно не видел брата.       — ФРГ, — нахмурился Иван. Руки его похолодели, по спине Гилберта из-за этого расползлась волна колючек. — Уж не собираешься ли ты, милый, свалить к капиталистам?       — Капитализм вообще не мое. Стране нужна жесткая рука. Так что только тоталитарный режим и военная диктатура, — абсолютно искренне сказал ГДР, совершенно не уверенный при этом, что его и правда отпустят. Тем поразительнее для него стали следующие слова.       — Ну хорошо. Уговорил. Будем считать, командировка с разведкой. Не задерживайся надолго.       В комнате снова потеплело, и Гилберт выдохнул, морозная гроза внезапно прошла стороной.       — Я на три дня, — не поверив в то, что его действительно отпустили, воскликнул ГДР, стараясь не сильно показывать своей радости и от предстоящей встречи с братом, и от того, что возлюбленный не пристрелил его на месте.       — Что дарить будешь?       «Точно! Еще же подарок!»       — Найду что-нибудь, — горячо обнял немец русского, одновременно и счастливо, и уже скучая. — Спасибо, майне либе! Что тебе привезти?       — Себя хотя бы не забудь, — улыбнулся Брагинский сквозь вереницу прощальных поцелуев.

***

      Гилберт прибыл в Берлин и умудрился точно и аккуратно расправится со всеми бумажными делами и совещаниями всего за половину дня.       «Отлично! Надо позвонить Людди, предупредить. Раньше приду — больше с братиком пообщаюсь. Да и раньше уеду назад, в Москву».       Он созвонился с Людвигом, надел парадный мундир с богатым аксельбантом, белоснежные перчатки и серебряную портупею. ГДР быстрой уверенной походкой отправился до границы. Однако, чем ближе подходил, тем все больше сбавлял шаг. Гилберт остановился перед невидимой обычными гражданами, но для него, как воплощения страны, горящей ярко алым светом преградой. Прямо по курсу, всего-то метрах в пятидесяти был Рейхстаг. Призрачная лента на мостовой, разделяющая два немецких государства почти ощутимо лизала жаром сапоги, а сердце жгла тревога.       «Как будто я совершаю преступление. А что если я не вернусь? Что если разочаруюсь в собственной республике?»       Байльшмидт выпрямился по стойке «смирно», поправил за козырек фуражку и отчаянно шагнул в капиталистический рай.       Сперва он даже удивился: небеса не сразили его молниями наповал, под ногами не разверзлась огненная пропасть, в спину не полетели пули собственных пограничников. Все еще в некотором смятении он дошел до Рейхстага, поднялся по ступеням. Как раз в этот момент из дверей встречать восточного гостя вышел Людвиг. Все тот же идеальный Людвиг, с его идеально отглаженной формой и такой же отглаженной прической белокурых волос, высокий и мускулистый, с нордически спокойным взглядом голубых глаз и строгими, но красивыми чертами лица. Краса немецкой нации.       «Ничуть не изменился. А ведь мы не виделись с войны», – отметил Гилберт.       Немцы минуту топтались на пороге, обдумывая, обниматься или нет. Заминку быстро разрешили — все-таки ограничились пока что простым рукопожатием.       Пока они шли до праздничного зала, все встречные тепло здоровались и поздравляли Людвига с сочельником. Гилберта… да. Тоже поздравляли, и тоже здоровались. А затем оборачивались и долго смотрели вслед восточному соседу, одни — как на удивительную и опасную диковинку, другие как на бедненького и несчастненького родственника. Гилберт одаривал зевак горделиво-злобным взглядом. Напряжение возрастало.       — Ты же не был здесь с 45-го, так ведь? Как тебе ремонт? — решил завести разговор ФРГ, чтобы разрядить обстановку.       — Качественный, как всегда. Все стерильно чисто, люстры сверкают, полы начищенные. Но… Лю, а почему у вас тут нет флагов?       Людвиг помрачнел.       — Америка считает, что демонстрация немецкого флага вызывает в гражданах ненужную гордыню. А гордыня — путь к нацизму, от которого американские друзья нас спасли.       — Американцы спасли? А, ясно… какие героические герои, — язвительно отозвался ГДР.       Людвиг не хотел, чтобы общий европейский праздник сходу превращался в битву идеологий, поэтому попытался увильнуть от обсуждения Америки.       — А у тебя разве можно вывешивать флаги?       — Конечно! — величественно и гордо сказал ГДР, взгляд его, как и голос потеплел, — Моя республика ведет счет не от Рейха, а от немецких коммунистов, погибших в концлагерях. На все парады, праздники, митинги, и в каждом доме, на всех административных зданиях реет наш флаг. Видел бы ты первомайскую демонстрацию! Знамя сшили размером с дом!       — На дом и повесили, я видел из окна, — отозвался Людвиг несколько завистливо.       Как бы он лично не относился к Брагинскому и как бы не жалел попавшего в западню пламенных чувств Гилберта, но не мог не завидовать и не признавать: СССР приподнес ГДР бесценный дар — избавил восточных немцев от чувства вины и ответственности, уравнял их с собственными республиками, назначил Гилберта руководителем немецкого сопротивления, победителем Гитлера, освободителем немцев от нацизма. И он с огромной печалью смотрел на площадь, где гэдээровские граждане вместе со всем Союзом отмечали ежегодно пышными парадами «победу над самими собой», как про себя называл это действо западный немец. Его же собственные люди особенно сильно в эти майские дни мучались раскаянием под чутким руководством Америки. Он не признался бы никому и никогда, но часто ловил себя на мысли, что готов за это променять все блага капитализма. Гордость и самосознание — дороже денег, в этом восточный немец несомненно прав.       — Но все-таки странный герб. Почему циркуль, Гилберт, у нас всегда были орлы… — продолжил ФРГ после мрачноватого молчания.       — Означает власть трудовой интеллигенции, братик. Молот — власть рабочих, колосья — власть крестьян, — с огромным удовольствием рассказывал Байльшмидт. Людвиг тоже посветлел, порадовался тому, что брат хотя бы поддерживает разговор.       «Ничего, сейчас Франция с Италией придут, и Гилберт точно оттает», — думал западный немец, пока они заходили в зал для торжественных приемов, украшенный еловыми гирляндами со свечами и яркими остролистами. Словно вторя его мыслям, за спиной раздался вопль полный восторга:       — Берти! Ну надо же! Смотрите-ка, кого к нам коммунистические черти принесли!