Mein Augenstern

      Около половины третьего утра почти все разошлись по своим комнатам. И при том — Байльшмидт следил за этим по долгу службы — по-одному.       «В Европе уже устроили бы оргию, а у нас полный порядок, отлично! — подумал Гил, удобно устроившись на большой перьевой подушке, закинув руку и ногу на вторую такую же, представляя, что обнимает любимого. И мысленно отчитался: — Все у нас хорошо, Вань, я проверил. Гутен нахт, майне либе…»       Но немец не успел уснуть. В дверь отчетливо трижды постучались. Гилберт открыл, но не успел ни среагировать, ни даже просто сообразить, что происходит, как его стремительно подхватили на руки в темном коридоре. Прохладные обьятия крепко прижали Гила к шершавой ткани п/ш кителя, руки немца скользнули по погонам, даже во тьме мерцающим вышитым золотом. Брагинский закружил его в быстрых поворотах, прикоснулся губами к шее возлюбленного. ГДР почувствовал кожей, что Иван улыбается. У Гилберта голова пошла кругом, вся душа перевернулась, так что и не понятно было, падает он или взмывает ввысь. Едва дыша от своей бескрайней любви, Гилберт всем телом прильнул к любимому, положил голову ему на плечо, не замечая, что щеку ощутимо колет большая золотая звезда.       — Я так ждал, когда же мы останемся наедине. Только о тебе и думал весь вечер, — говорил Россия, с хрустальной хрипотцой в голосе, поглаживая плечи Байльшмидта. — Волновался, что ты не вернешься…       — Ты что, Вань, говоришь такое! Как можно! Разве я не служу тебе верой и правдой, позабыв всю Европу, весь мир и всего себя ради тебя?! — праведно возмутился ГДР, но тут же был прерван поцелуем. — Я… тебе…       Россия снова спустился поцелуями на шею немца, прижав его спиной к шкафу в коридоре.       — Ты мне договорить-то дашь? — задыхаясь, наконец, смог вымолвить что-то вразумительное Гилберт.       Но Брагинский приложил палец к его губам.       — Какой злой редиска. Ты же мне сам не дал договорить. А я хотел сказать, что волновался, что ты не успеешь вернуться к Новому году, что закопаешься в своих бесконечных бумажках…       — Ну что ты! Новый год — это у нас святое! — разулыбался Гилберт.       — А без тебя и праздник — не праздник, ты ж мой любимка! — послышался ласковый голос у самого сердца.       Брагинский спустил возлюбленного на пол, расстегнул крупные пуговицы его широкой полосатой рубашки, погладил все его тело, будто бы заново изучая, целуя и прикусывая кожу на груди. Глаза его сверкали колдовским лиловым светом.       — Как же скучал, херцхен, ты себе представить не сможешь.       Это была последняя фраза, которую еще с трудом, замирая от болезненно-томительного возбуждения сумел выговорить Бальшмидт. Потому как Брагинский уже стянул с его бедер свободные ночные штаны. Гилберт задышал часто и прерывисто, дернулся, ударившись головой о полированную дверцу шкафа, когда губы любовника легко прошлись по его каменно-твердому члену.       — Не убейся, страстный ты мой! — с озорными нотками сказал Иван, отвлекаясь.              Чувственность и полная отдача немца даже самого холодного русского возносила в какие-то запредельные всем телескопам галактики. Как же сладко Гилберт стонал, с силой зажмурив яркие очи, то откидываясь на шкаф и запрокидывая голову, то наклоняясь к возлюбленному, прижимаясь плотнее в неподдающемуся контролю наслаждении, содрогаясь от электрических волн, рождающихся у бедер и разносящихся с каждым движением любимого до каждого уголка и тела, и души.       Электричества вдруг стало слишком много, оно скопилось, набирая небывалую мощь и взорвалось разрядом молнии. В глазах Гила потемнело. Он осел на пол, непонимая, каким образом и в какой момент очутился на руках России, тоже опустившегося на паркет возле шкафа. Брагинский невесомо гладил его по голове. Часы отсчитали несколько блаженных минут полнейшего единства. Затем Гилберт очнулся, пришел более-менее в себя и встал с коленей возлюбленного, будто вдруг вспомнив о важном деле.       ГДР оделся как-то суматошно — его все еще трясло от ослепительного оргазма. Он на ватных ногах добрался до веревочки и резковато дернул. В комнате — удивительно, но с первого раза — зажглась люстра, разбрызгав хрустальные блики по светло-желтым обоям в мелкий цветочек. Брагинский остановился на пороге комнаты, прикрыл прищуренные очи рукой.       — Да ну, Байльшмидт! Я планировал романтишное рандеву! Давай-ка доставай лучше керосинку! Я вон, с подарками. Икра красная и — только в обморок не упади — черная! Где взял — не спрашивай да другим смотри не разболтай.       Иван состроил гордое и торжественное выражение лица, словно на параде, кивая на сетчатую авоську у дверей. ГДР увидел в ней батон, две железных консервы и бутыль с прозрачной жидкостью.       — Правда запивать придется «Колокольчиком». Жаль, шампанского не осталось.       — Как это «не осталось»! Вот! Я специально привез тебе на пробу, наше гэдээровское! — Гилберт снова кинулся к убийственному шкафу и достал две бутылки с красной фольгой наверху, всунул в руки России и опять отправился в глубину комнаты.       Пока немец извлекал из серванта самые-самые праздничные хрустальные фужеры, Брагинский взял бутылку и собрался вскрыть, но вдруг удивленно уставился на этикетку «Rotkäppchen».       — Роткэпхэн? «Красная Шапочка»? — Иван засмеялся, — Серьезно? Не разочаровывай меня, геноссе, скажи, что ты лично придумал название!       — Не открывай! Подожди секунду! Вань, у меня тоже есть для тебя подарок!       Он открыл крышку зеленого дивана и достал тубус, а из него — пожелтевшую миллиметровку. Иван развернул трубочки листов и чуть не выронил их из рук. Он открывал и закрывал неверящие пораженные очи, мотал головой, будто сбрасывая мороки видений. На листах были подробные чертежи баллистических ракет. Снизу надпись: «Vergeltungswaffe-2».       — Быть этого не может… — просипел Брагинский, потеряв голос и дыхание. — ФАУ-2!       Первый шок сменился бурной радостью. Брагинский подбежал к Гилберту, обнял его так крепко, что едва не удушил, потом отпрянул, всплеснул руками, схватил ладони немца, целовал, пряча в них лицо. Целовал горячо своего геноссе везде до куда доставал. Наконец, совладал с бурными эмоциями, но широкую улыбку и мириады блестящих звезд в глазах даже не пытался спрятать.       — Любовь моя! Бесценный мой! Это просто чудо! Как? Откуда? — спрашивал Ваня взбудораженно и счастливо.       ГДР во всю наслаждался от такой реакции, этого мига он ждал с нетерпением целый вечер. Да что там! С самого Берлина! И теперь Байльшмидт таял и сиял, полностью разделяя чувства России. Таким счастливым Гилберт не видел Ивана ни разу за всю историю. ГДР очень гордился, что это именно благодаря ему, его стараниям.       — Считай, что это подарок от нас с Людвигом, майн аугенштерн, — снова падая в объятия Брагинского и увлекая его с собой на диван, промурлыкал довольный Байльшмидт.       — Дорогой геноссе, я просто боюсь представить, что ты в ответ подарил на Рождество брату, — навис над ним Россия, блистая хитрыми фиалковыми очами и готовый вновь целоваться.       Гилберт приподнялся к уху Ивана, и старательно пытаясь сообразить акцент по-западнее, прошептал на ушко:       — Ше-бу-раш-ку!       Гилберт предостережено умолчал о том, что в Рейхстаге в качестве трофея осталась его новенькая парадная шинель и прекрасная военная шапка из каракуля, дабы не получить от Брагинского помимо поцелуев и бурных благодарностей по «шапке» белобрысой за такое транжирство.

***

      Поезд прибывал на конечную остановку «Тюра-Там». Гостей встречал на перроне сам Казахстан в парадной советской форме. Из дверей вагона показался Брагинский, придерживая свою фуражку от сильного и уже горячего в разгаре весны степного ветра. Грянул встречный марш, когда Россия и Казахстан тепло пожали руки и обнялись. Фуражка все-таки слетела растрепав белокурые локоны русского. Ее поймал шедший следом ГДР. Немец предусмотрительно заранее опустил хлястик своей фуражки на подбородок.       — Гиля! Ну наконец-то и ты доехал до нас! — тоже обнял немца Нурсултан.       — Так я же обещался к апрелю! Ну и где тут твои тюльпаны?       — Ага, к апрелю. Только, что через семь лет, не уточнил!       На космодроме Байконур с самой ночи все уже было готово к полету. Воздух над утренними просторами степи к девяти утра уже пылал маревом. И белоснежная ракета-носитель, установленная стартовом столе площадки №1 казалась сказочным миражом. Заправка прошла час назад, колонны обслуживания тоже уже убрали, и обратного пути нет. В центре управления Ваня, Гилберт и Нурсултан замерли над аппаратурой, вслушиваясь в радиоэфир.       — Ключ на старт! Обратный отсчет!       — Поехали! — донеслось по радиоволнам.       В сердце России единым напором ударила кровью радость Великого дня. Гилберта затрясла мелкая дрожь, он уже не отдавая себе отчета не снимая радионаушников, прижался к Брагинскому. И тот обнял его, впервые на глазах у всех. В широких окнах было видно, как в небо взлетала золотая звезда в ореоле огромных лент от холодного в высоких слоях атмосферы воздуха. Плод таких еще вчера несбыточных фантазий, затем многолетнего колоссального труда, расчетов и претворения в быль мечты человечества. Человек в космосе! Советский космонавт, Юрий Алексеевич Гагарин.