Mein Augenstern

      Гилберт в тот же день доложил Брагинскому, что он на территории ГДР, но хочет отпросится еще на пару дней, чтобы точно завершить все дела в Восточной Германии. Мелочей набралось еще на одну бумажную гору, так что Гил подумал, что рано сообщил России о том, что уже подбил все годовые отчеты. В итоге в Москву Байльшмидт вернулся только 31 декабря, и попал прямо с корабля на советский бал.       Колонный зал Дворца Советов встретил Гилберта многоярким светом огромных люстр, громогласной радостной толпой, ароматом праздничного «Клима» и атмосферой свершающегося прямо на глазах волшебства.       У самого порога с ним поздоровалась Украина, в короне из цветов и ленточек, кавказские республики в кафтанах с саблями в роскошных золоченых ножнах тепло поздравили: «С Наступающим!», кисло кивнули нарядные и снова чем-то недовольные прибалты.       Гилберт, обмениваясь поздравлениями с советскими республиками и странами соцблока, наконец, приблизился к президиуму. Блеск праздничного зала померк в глазах ГДР. Он увидел Брагинского. Иван стоял на вершине лестницы в парадной форме с золотым ремнем и в белых перчатках. Через плечо его был перекинут багровый плащ на золотой цепочке, бархат переливался на складках оттенками алого и далеко стелился вниз по ступеням, на подоле был вышит серп и молот. Россия казался величественным и прекрасным, недостижимо далеким, как спустившийся из Эдема небожитель, но каждому непременно дарил свою искреннюю и мягкую полуулыбку. Вокруг него было полно народу — особенно выделялся Китай в роскошном алом ханьфу расшитым драгоценными камнями и нитями, рукава его одеяния доставали до самого пола, а в прическе Вана были золотые острые палочки в форме фонариков. Рядом Вьетнам и Корея, Сирия и Куба, Болгария и Румыния, Египет и Ливия, и еще огромное количество воплощений государств всех расс и национальностей, и к тому же множество маленьких стран, о существовании которых сам восточный немец, к своему стыду, узнал не так и давно, например, Сан-Томе или Эритрея. Гилберту показалось, что на Советском празднике присутствовала даже не половина — весь мир! И его душу заполнила радость и гордость быть частью такой необъятной мощи. Жаль, только, что к России нет даже малейших шансов подступиться, а ведь у Гилберта для Брагинского сообщение общесоюзной, а быть может и общемировой важности и строжайшей секретности. И если какую-нибудь Бирму Гилберт легко и без зазрения совести подвинет, а Китаю пояснит, что срочно и «совсекретно», то от Беларуси, отвязаться точно не получится.       Полный горделивого достоинства адъютант Арловский везде тенью следовал за своим командиром. Весь утопающий в праздничных огнях, Николай пуще прежнего лучился своей холодной и таинственной красотой. Синие очи его казались бездонными, фигура при всем параде гибкой и грациозной, все движения полнились тайной страстностью.       ГДР сдвинул брови и прищурился, стараясь грозным и ревнивым взглядом прожечь в беларусе дыру, размером хотя бы в Брестскую область. У ног России был целый мир. Крупные и влиятельные государства, такие как Китай и Индия ловили каждый взгляд снежно-лиловых глаз. Они были бы несказанно счастливы быть рядом с Брагинским, стоит тому только предложить. Хуже того — на Ивана еще с войны во все похотливые блекло-голубые глазищи глядит никто иной, как сам Америка, вожделеет владеть Россией безгранично и единолично.       Но Гилберт печенкой чуял, что самым главным его соперником был и остается именно Беларусь, небольшая, но нежно любимая Брагинским республика в восточной Европе. Николай имел перед всеми этими странами неоспоримое преимущество — он был всегда верен и искренне предан России. Гилберт такого безграничного доверия вряд ли когда-то будет удостоен — как бы преданно он теперь не служил Союзу, как бы пламенно самого немца не любил сейчас Иван — на чести Байльшмидта навсегда черным уродливым пятном расползается нацистская свастика.       ГДР было приуныл, но вдруг вскинулся и выправился.       «Да, у нас с Ваней, сложная судьба, любовь, выстраданная и омытая кровавыми слезами. Но она общая, близкая, как вся история бок о бок, в союзах и сражениях, предательстве и взаимовыручке. И я точно уверен, что никто из этих всех стран, кто сейчас клянется ему в вечной любви и дружбе, не поймет этого. И никто из них никогда не увидит, как ярко сверкают в полутьме глаза Вани, когда он шепчет: «Иди ко мне, геноссе…», никто из них не знает, что у сурового и холодного Брагинского такие мягкие и теплые губы…»       ГДР самодовольно улыбнулся и отправился по собственным делам — у него тоже было на этот день от Брагинского особое поручение.       «И куда более важное, чем торговать красивой мордой и таскать фуражку командира», — криво улыбнулся Байльшмидт, еще раз взглянув на Беларусь.       «Так, праздники праздниками, а служба не терпит отлагательств. Во-первых, пока сегодня все мелкие социалисты собрались в одном месте, нужно начать заводить на новеньких досье, дополнить недостающие пункты у старых друзей, чтобы не мотаться потом по всяким африкам и островам, а затем уже и пообщаться с европейскими республиками, узнать для Вани не замышляет ли кто каких инокомыслей, вычислить потенциальных врагов народа и возможных перебежчиков…»       Гилберт определил свою первую жертву для «приятного непринужденного общения со Штази», кажется Лаосс. Но до гористого буддиста ГДР так и не дошел — остановился, очарованный новогодней елкой!       Она стояла аккурат по центру огромного зала, и была размером не меньшим, чем с кремлевскую. Лесная красавица была убрана гирляндами из красных и разноцветных флажков, стеклянными фонариками, витыми сосульками и шарами, отражающими миллиарды ярких бликов. На пушистых еловых лапах на прищепках сидели ватные медвежата, зайцы. Были и совсем простые, и от того особенно милые фонарики из бумаги, лебеди из картона и ледяные девочки из ткани, наверное, еще дореволюционные, были и уже современные украшения — фигурки октябрят и пионеров с горнами и красными галстуками, легкие парящие золотые рыбки, фрукты, овощи и шишки из пенопласта. И, конечно, блистающая на самой верхушке звезда из огромного цельного настоящего рубина! Но самое главное, что привлекло внимание восточного немца — это многочисленные фигурки Щелкунчика, Мари и Крысиного короля. ГДР увлекся выискивая своих сказочных героев среди темно-зеленой нарядной хвои — они были везде, деревянные, ватные, керамические, всякие разные. Поглощенный созерцанием Байльшмидт вдруг удивленно почувствовал, что кто-то незаметно обнял его за талию. Призрачные объятия растаяли в ту же секунду, оставив после себя будоражащий даже сквозь ткань военной формы холодок.       — Нравится? — произнес с загадочной хрипотцой до боли знакомый голос, рождая под кожей ядерные взрывы.       Гилберт обернулся, встретился с пленительным взглядом России, зарделся, снова отвернулся к елке, в голове стало звеняще пусто. Вновь — какой-то заметно отчаянный и пылающий чувствами оборот на возлюбленного и кипящие радостью слова:       — Это… это же в честь моей прусской сказки! О, дер гроссер шрифтштеллер Хоффман!       «Вообще-то в честь русского балета, о, великий Чайковский», — мысленно передразнил немца Брагинский, но глядя в блистающие восторгом глаза Гилберта, так и не сказал этого вслух.       Россия подарил любимейшему ГДР особо теплый взгляд, совершенно отличный от его учтивого и дружелюбного взгляда, адресованного всем остальным. Ледяные очи, глядя на маленькую немецкую республику, вдруг растаяли, заблестели, полные талой апрельской водой, обещающей в разгаре зимы весну и счастье. Такой великий и могущественный Иван вдруг снова стал для ГДР родным и близким. Он очень нежно стряхнул с формы Гила крапинки конфетти, так что Гилберту, всегда отчаянно желавшему чуть более особенного внимания от России на общих мероприятиях, стало на миг даже неловко перед всеми остальными республиками и странами, за то что его вдруг так выделили. И вместе с этим все воплощение ГДР заполнило ощущение сбывающейся мечты. За спиной Брагинского — это видел ясно Гилберт своим натренированным зорким взглядом — Россию ждали союзники для новых, конечно же, сверхважных обсуждений и разговоров, но Ваня все не отходил от Гила и елки. Байльшмидт сейчас хотел только одного: украсть божественного возлюбленного от всех этих друзей, запереться с ним в замкнутом помещении и бесконечно заниматься любовью, до самого заката мира, ну либо хотя бы до морозного январского рассвета следующего дня.       — Зайдешь ко мне после праздника? Я хотел бы получить в качестве новогоднего подарка самый сладкий на свете поцелуй, — едва слышно сказал Гилберт.       — Я думал, что рассчитаюсь с тобой всего-то восстановлением Дрездена. Ну раз так, то придется еще расщедриться, — очаровательно улыбнулся Иван.       Вдруг все замерли, где-то в отдалении за стенами Дворца послышались удары кремлевских часов. С двенадцатым звоном над залом громыхнули туш торжественных труб. Гилберт надел фуражку, выполняя воинское приветствие с равнением на Красное знамя под гимн Советского Союза, как и все присутствующие, счастливо улыбался, глядя на такого безукоризненно красивого Ивана, по невероятной случайности застигнутого курантами не в далеком президиуме, а тут, рядом, на расстоянии руки. Сердце замирало, вместе со всем социалистическим огромным миром, и каждый здесь был своим, родным, другом и товарищем. Гилберт забыл в этот миг и всю свою историю, и свой язык — оставалось только единство со всеми на свете странами под крылом бесконечно и беззаветно любимого Ивана. Последние торжественные аккорды. Секунда тишины, взгляд глаза-в-глаза, объясняющий чувства двоих без слов и — настоящий гул праздника! Грянули залпы хлопушек, со всех сторон полетели ленты серпантина и громогласные: «Уррраааа!», дружные поздравления, которые вторили салютам на Красной площади. Как бы Гилберт не хотел в стиле любимого Гете воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!», но Россия лишь кротко улыбнулся Гилу, извиняясь, и ушел на очередные переговоры с Китаем.       Гилберт еще несколько минут якобы пялился на ель, а когда внутренняя дрожь чуть сошла, педантичный немец снова принялся за разведку. Пообщался и с Лаоссом, и с Ираком, выхватил из толпы звонко смеющегося казаха.       — Нурсултан! Выпьем шампанского! — улыбаясь во весь рот предложил ГДР.       Казахстан ничуть не смутился, и даже обнял немца, приподняв над полом.       — А то! С праздником, Гиля! Мандаринку будешь?       Нурсултан, не дожидаясь ответа, щедро отсыпал Байльшмидту мандаринов в фуражку, приобнял немца за плечо, и потащил к столу за «Советским». Они взяли бокалы, еще раз тепло поздравили друг друга. Казах к немцу с 40-х годов относился со всей душой, особенно их отношения стали очень дружными после войны. Так что Нурсултан даже не особо и боялся главного тайного разведчика Союза. ГДР в свою очередь тоже видел, что скрывать-то казаху нечего, и общался с ним без всяких тайных умыслов. Однако сегодня у него была некая стратегическая цель.       — Скажи-ка, Нурсултан, у тебя какая широта?       — Объявляю это лучшим вопросом года! — снова засмеялся улыбчивый азиат, его итак узкие глаза превратились в щелки. — Приз тебе за оригинальность! Хоть раз в жизни кто-то спросил, а то я зря что ли всю эту географию запоминал! Между 40 и 55 градусами, а что?       — О… Отлично! Просто прекрасно!       — Спасибо, польщен! Чего не могу сказать о твоих широтах, раз уж мы решили сегодня ими мерятся! Холодрыга!       — Нур, а железная дорога есть?       — Вопросы один другого краше! Вообще, строим. Но если ты напрашиваешься в гости, то я тебя и на «Кукурузнике» довезу.       — Ага, в гости и хочу, и народ проверить, и с тобой редко видимся.       — Приезжай, конечно! Давай на Балхаш!Там рыбалка — сазан, карпы, ночью раков соберем да отварим. На верблюдах покатаю, с лука постреляем — у нас национальное соревнование, скачешь на лошади и на полном ходу нужно поразить мишени, ты знал?       — Да ты умеешь что ли да прямо с лошади да с лука, хвастун? — по-дружески поддел казаха немец и выпив залпом второй бокал.       — Пффф! Какой пацан не может! — притворно обиделся Казахстан, парируя, но тут же снова широко улыбнулся. — Ты приезжай-приезжай! Устроим скачки со стрельбой. Вот и посмотрим, кто из нас быстрее-выше-сильнее. Сейчас, правда, холодновато. А вот весной! Да! Приезжай в апреле — у нас вся степь тюльпанами цветет. Красотища! Ты такой не видел никогда!       К товарищу Нурсултану тут подбежали с поздравлениями Армения, Узбекистан и Киргизия. Гилберта тоже звали продолжить разговоры, но он извинился, сославшись, что уже обещался.       ГДР обвел глазами толпу, нашел Венгрию, которая разговаривала с поляком, словаком и чехом. Хедевари почувствовала алый взгляд, взмахнула рукой, приглашая Гила присоединиться к компании. Байльшмидт направился к ним, подпалив бенгальский огонек, и продолжил свои чекистские дела.