Ангел с высокой горы

Моя жизнь в кино началась случайно и стремительно. Я надеюсь, что она так же стремительно закончится – и как можно скорее. Это случилось, когда мне только что исполнилось тридцать три года (но не думайте об этом как о неуместной параллели), летом, вернее, в августе, во время моего затянувшегося творческого отпуска. По правде говоря, отпуском его называла только я сама, потому что для остальных я без предупреждения пропала, забыв сообщить, куда я еду. На самом деле я приехала на остров Пёль перестраивать мамину хибару. Этот скромный домик, сверстанный из трухлявых мокрых брусьев очень занимал мое внимание. Во-первых, он был единственным, что осталось от маминого детства и юности, и я в удовольствием перебирала раскраски и лошадки вечно серьезной женщины с замершими нахмуренными бровями. Во-вторых, мой одинокий характер очень ободряет монотонная работа. Не каждый человек способен это оценить, но мне было ужасно весело. Пока я с остервенением шлифовала мягкую плесневелую древесину, в моей голове одна за одной появлялись новые свежие мысли и все они казались мне необычайно интересными. Так что, когда я покрывала деревяшки зеленой краской (для экономии разведенной олифой), мой мозг сам собой выдавал картины туманного будущего, похожего на настоящее, но в то же время отличного: чистые белые интерьеры, скорее инопланетные, чем человеческие, мигающие лампочки огромных коммутаторов, навроде телефонных, скользящие автоматические двери и почему-то мутные бутылки, в моем воображении плохо вязавшиеся с общей сверкающей картиной. В таком положении меня и застали визитеры. Из густого сумрака перед моими хлипкими воротами выплыли две фары, ослепившие меня потоком света. Когда фары погасли, я разглядела за ними новый “Майбах Цеппелин”. Из него появились двое в длинных, едва ли не до пят, плащах – один высокий и приятный на вид, хотя и с нелепыми старомодными усами, другой оплывший толстяк, неприятный. Если представлять их в виде собак, то один бы оказался легавой, а второй бульдогом. Появление двух мужчин меня встревожило – у них была дорогая машина, а бояться богатых принято меньше, чем бедных, но все же, я была одна, в едва ли живой деревне на острове. Пока я раздумывала, куда в случае опасности побегу, усатый деликатно постучал по деревяшке ворот. – Простите за беспокойство, фройляйн Фриз, но мы хотели бы с вами поговорить. Это его “мы” неприятно резануло мне слух, как будто бы он хотел раздвоиться. До сих пор я крепко убеждена, что нормальные люди говорят про себя в единственном числе. Не выпуская из рук ведро с краской, я отошла от него подальше. Если бы у меня было ружье, то его дуло уже бы смотрело в их сторону – но ружья у меня не было. – Что вам нужно? Уловив мою неприязнь, он обрел самую любезную улыбку из возможных. – Прошу, не переживайте. Меня зовут Карл Хольцер, это Макс Оссендовский. Мы из кинокомпании “Терра”. Наша компания хочет купить права на “Комету Галлея” Кажется, он ожидал, что я немедленно растаю и брошусь в объятья его кинокомпании. Этого не произошло. Я по-прежнему оставалась в отдалении и оттуда крикнула ему погромче – чтобы звук дошел быстрее. – Не интересует. Уезжайте. Резкий ответ не смог сбить его любезность. – Давайте сначала обсудим возможную цену... – Я не буду вам ничего продавать. Он сделал удивленное лицо. Мне стало противно и тоскливо. – Почему? – Не собираюсь отвечать. Пока он изобретал новое выражение лица, внезапно вмешался толстяк – у него оказался глухой, хриплый – и командирский – голос. – Пятьсот тысяч вас устроят? Только колоссальное усилие воли позволило мне устоять на ногах – но я устояла. Перед моими глазами пронеслась цифра в пятьсот тысяч: у нее было семь или восемь нулей. – Я уже дала вам ответ Было уже поздно, толстяк явно заметил мой момент слабости. Подумать только, пятьсот тысяч. – Отказаться вы успеете, – он без спроса открыл калитку: просунул руку между прутьев и отодвинул засов, и протиснулся прямиком к двери дома, – Сейчас переговорим. Он оказался напротив меня, как каменная глыба Стоунхенджа врос в землю и не собирался двигаться. Его очень внимательные, живые глаза смотрели на меня в упор, пока я не отвела взгляд. В его глазах светилось табло с проклятыми цифрами, и цифры менялись. Конечно, я сдалась. Не думаю, что кому-то до меня предлагали такие деньги за права на экранизацию. Какого было бы разочарование, стать первой – и отказаться. Я отвела взгляд, и повернулась к тому второму: – Хорошо, давайте. А вы останьтесь в машине, пожалуйста. Он послушно кивнул и бессловесно вернулся на свое место. Конечно, мне не стоило соглашаться. Будь мои принципы действительно настолько стойкими, как я про них думала, я бы так и сделала. Однако, о прошлом легко говорить категорично. В тот же момент мне казалось, что они собираются играть со мной в какие-то игры: и раз я уже не нашла в себе силы прогнать их, то смогу хотя бы перехитрить. От Оссендовского я узнала подробности. Фильм, еще без сценария и даже без прав на книгу, был уже одобрен имперским кинодмаратургом – кажется, так называлась должность человека, который с ручкой и анкетой в руках решал, пускать ли в производство новые фильмы – я же позже узнала его под фамилией фон Демандовский (и отметила засилье поляков в кино). Кроме того, Оссендовкий успел подобрать актеров на главные роли и режиссера. Я поняла, что в моем согласии он не сомневался. Это было обидно: я считала себя принципиальным человеком. Еще обидней было то, что он оказался прав. Следуя законам вежливости, я предложила ему чай и принялась объяснять свою позицию, пока он слушал, наклонив ко мне голову. – Я объясню вам. Я не хочу продавать права, потому что если кино выйдет бездарной поделкой, то страдать буду я, а повлиять на то, чтобы оно такой поделкой не стало, я не в силах. В целом, я не очень люблю кинематограф и лучше бы моим книгам обойтись без экранизации. По правде говоря, дело было не в этом. Американские фильмы, когда они попадали в прокат, я смотрела с большим удовольствием, особенно если там появлялась Кэтрин Хэпберн. Десять лет назад я поглощала все выходившие картины подряд: однообразная фортепьянная музыка, которую играл в кинозале тапер настолько въелась мне в голову, что я засыпала и просыпалась в такт заевших дурацких мотивов. Мне не нравилась именно “Терра”, ее опусы про подводников, наводчиков, горных стрелков и разную другую чушь. Оссендовский гипнотически посмотрел на меня, заглядывая в мои мысли и что-то подсчитывая в голове. Потом он широко улыбнулся – из-за металлических коронок его улыбка напоминала мне о хищных живых механизмах, про которые писал Чапек. Мне стало не по себе. – Хотите влиять на производство? – Да, хочу. – Говорите свои условия. – Я напишу сценарий, менять его без моего согласия будет запрещено, я смогу присутствовать на съемочной площадке, смогу, если это мне понадобится, давать свои указания режиссеру в отношении некоторых сцен. Что-то вроде творческого контроля. – Вы многого хотите. Что еще? – Актеров вы уже подобрали, но я хочу право заменять их, если они меня не устроят… Я хотела сказать еще про то, что не собираюсь заниматься перестановками без необходимости, но он перебил меня. – Сто тысяч. На мгновение я растерялась. – Вы предложили мне пятьсот. – Я предложил пятьсот за права на книгу. Если вы хотите какие-то права в ответ, платить уже вам. Даже если вы сами напишете сценарий. Сто тысяч. У меня оставались деньги с гонораров – скромная сумма, как в сравнении с пятьюстами тысячами, так и в сравнении с сотней – вместе с тем, потерять разницу в четыреста тысяч я не хотела. Это были деньги на десять лет безбедной жизни вперед. Но и отдавать книгу “Терре” с потрохами я готова не была. У меня было мало иллюзий о качестве их фильмов, к тому же я слишком трепетно отношусь к своей работе. Оссендовский снова заметил мои колебания. Я должна была что-то решить сейчас, пока он не предложил мне условия хуже. И я решила. – Я согласна на сто. Все мои права будут в договоре? – Обязательно. Сделка состоится сегодня. Я недоуменно посмотрела на часы. Было уже к девяти вечера. Но он извлек прямо из кармана плаща стопку сложенных листов – мне, видимо, полагалось это подписать. Я прочитала договор, как неграмотная водя пальцем по строчкам и стараясь внимательно цепляться за слова. Но слов ни про цену, ни про условия передачи прав я там не нашла. В ответ на мое недоумение Оссендовский махнул рукой. – Давайте машинку, я напечатаю вам приложение, все там будет. Машинка у меня была, через час приложение было готово и сделка состоялась – а через два дня меня представили режиссеру Харлану. Возражать против его кандидатуры я не стала. Мне он нравился и его персона (в отличие от Оссендовского, который предстал мне человеком достаточно односторонним) заслуживает отдельного внимания. По своей наивности, я все еще думала, что творчество – это порождение личности, оно должно отразить личность создателя, если же этого не происходит, то оно фальшиво. Так мне казалось в отношении себя: я успешно находила в своих персонажах и сценах отпечатки собственных мыслей, марионеточный мир, который я выдумывала для книг, был подчинен моей морали. Как я сейчас понимаю, это был большой самообман. Но еще большим самообманом было полагать так о других. Если среди современных немецких фильмов – снятых один в один под копирку – были исключения, то их снимал Герхард Лампрехт. Вторым исключением был Харлан: пускай он нравится мне несколько меньше, но я очень высоко оценивала “Крейцерову сонату” Харлана: даже несмотря на некоторые провалы, режиссура выдавала его мастерство и внимание к деталям, аккуратность, но в то же время смелость, а еще четкость мысли, которую я обычно ценю в людях. Поэтому после подписания договора и обсуждения некоторых других вопросов с Оссендовским я с большим удовольствием поехала в Берлин знакомиться с ним. Меня привели к нему на виллу возле Ванзее – можно сказать, привели под руки: слева от меня шел советник министерства пропаганды, а справа представитель “Терры”. Оссендовского со мной уже не было, а имена этих двух я не запомнила, хотя они, кажется, представлялись. Фейт Харлан (был он в бежевом костюме-тройке, дорогом, но мятом) полулежал в плетеном кресле, на террасе под длинными тенями можжевельников. Его ноги свешивались на мраморный пол: жестким каблуком левого ботинка он мерно стучал по полу. Это сразу же начало меня ужасно раздражать. Увидев вошедших, он сначала поздоровался с моими спутниками, а меня осмотрел с ног до головы: особенное внимание уделив моим зубам и пальцам. Кажется, мои пальцы пришлись ему по вкусу, а вот зубы, должно быть, были слишком кривыми – так что до конца нашей встречи он избегал смотреть мне в лицо. Наконец, из приличия он поздоровался и со мной. – А, это вы эта романтистка? Слово “романистка” было для меня как красная тряпка для быка, но я кивнула. – Очень приятно. Сценарий тоже будете писать вы? Я опять кивнула. Полагаю, он уже знал это и без меня. – Это прекрасная возможность, – он внезапно пришел в дикое воодушевление, – получится особенно замечательная работа. Вы уже писали сценарии? – моего ответа он ждать не стал, – Не важно, это совершенно не важно. Я вам помогу. Как профессионал. Материал у вас неплохой, если выкинуть некоторые сцены, на кино прекрасно ляжет. Получится отличная политическая драма, с точки зрения пропаганды идеальная. Патриотической составляющей у вас недостает, конечно. Но переживать не стоит, я уже все придумал. Я запротестовала: до того момента мне в голову не приходило, что я написала пропагандистскую политическую драму. По мне, это был исторический роман – может быть даже не исторический, а костюмный. Еще вчера я торговалась за возможность не уродовать собственную книгу, оставить там все, как есть. Мне было страшно, что ее перепишут до неузнаваемости, но я даже не представляла, что и без всяких изменений ее можно так толковать. – Господин Харлан, думаю, вы ошиблись. Дело в том, что “Комета Галлея” не имеет отношение к политике. Эта книга посвящена поколению немцев в Восточной Африке, необычной судьбе героини в условиях… Он резко перебил меня, театрально всплеснув руками: вообще во всех жестах и словах он действовал в какой-то не очень понятной мне роли. – Ошибка? Ошибки быть не может, это система. Народ хочет видеть вашу книгу на экране. Надо дать народу то, что он хочет видеть. – Я не возражаю. Но это же не народ написал книгу. И я вам говорю, что никакого политического подтекста там нет. Это было бесполезно. Он меня не слушал, более того, мои возмущения его смешили, кажется, он был в восторге от перепалки. – Перестаньте. История – это всегда политика. Не трусьте. Получится очень сильный фильм. – Я пишу сценарий и я решаю, что в нем будет. Агитации в нем не будет. Попытка чуть более твердо настоять на своем тоже не удалась, и из роли он не вышел. – Вы дилетант. Фильм – это не только сценарий. Кино отличается от театра своим духом. А дух этот в режиссуре и в монтаже, – он шутливо погрозил мне пальцем и подмигнул, – поэтому хотите вы этого или нет, фройляйн Фриз, дух в нашего голема буду вдыхать я. Больше я спорить не стала. Какой был смысл спорить с человеком, который разыгрывает со мной спектакль в жанре фарс? К тому же, он внушил мне сильную неприязнь к себе, я поняла, что разговаривать по существу дела он не способен, а способен только к словоблудию. Я тихо пообещала ему, что напишу сценарий в ближайшее время, может быть, месяц-два, и откланялась. Домой я поехала уже без сопровождения – меня отвез министерский шофер. Он оказался человеком немногословным: наверное, как и должно его профессии, и в машине я осталась наедине со своими мыслями. Меня объяла злоба. Какого черта? Почему я не додумалась, что так будет? По собственной воле, с энтузиазмом я заключила себя в плен к патологической личности, объятой манией величия. В его наполеоновских планах он уже снимал фильм века, современного “Царя Эдипа”, а заодно “Гитлерюнге Квекса” и двухчасовой сеанс гипноза. Мой приступ злости подтолкнул меня к действию. Мне срочно нужно было переговорить с Оссендовским – а если он не внемлет моему голосу разума, то с кем-то вышестоящим. Даже если это будет бесполезно – а я подозревала, что, если Харлан хочет снять фильм для пропаганды, все будет бесполезно – но все равно я хотела уговорить их поменять режиссера. На беглого Шюнцеля, на Лени Рифеншталь, на кого угодно, если говорить честно. Не дождавшись, пока шофер отвезет меня к берлинской квартире, я попросила его остановится на улице и побежала к телефону-автомату. Номер Оссендовского я знала (в отличие от точного адреса) и надеялась, что он сразу ответит. Он ответил. – Я хочу заменить режиссера. На том конце трубки он усмехнулся – и мне сразу привиделись его металлические зубы. – Мы об этом с вами не договаривались. Я старалась звучать спокойно и убедительно, хотя быстро приближалась к истерике. – Он хочет снимать собственное видение, не то, что написано в первоисточнике. – Вы сами хотели контролировать съемку. Вот и контролируйте. – А продюсеры? Вы должны вовремя обуздать любого режиссера. – Это я сам решу. Надо было раньше думать. Всего хорошего. Истратив последние два пфеннинга, я позвонила еще раз. Но меня встретил не знакомый хриплый голос, а совершенно другой, звонкий и женский, видимо, принадлежавший секретарше. – Простите, господина Оссендовского нет. – Я только что ему звонила, бросьте. – Он уехал, могу я передать ему сообщение? Ее голос был наполнен ангельским терпением. Наверняка, ей не в первый раз приходилось играть в такие игры. – Передайте ему мои соболезнования. Я бросила трубку. Наглый тип. Кроме него у меня еще оставался телефон того, второго, который приезжал ко мне в Пёль. Я не была уверена, какую должность он именно занимает, но ему тоже стоило позвонить – на всякий случай. Я открыла сумку и запустила туда руку в поисках завалявшихся монеток. Конверты с марками, погрызенные карандаши, лак для волос – никаких монет не было, но я все еще упорно рылась среди мусора. Вдруг раздался звонок. Телефоны-автоматы не должны принимать звонки, только передавать – но все же телефон звонил, это было ясно. Мое раздражение уступило место любопытству: потому что такого я раньше не видела. И повинуясь легкому приступу авантюризма, я сняла трубку. Оттуда раздался звонкий женский голос – но уже новый. – Алло, это Ингермар? Мне почему-то показалось это забавным. – Да, это я. –Это какая-то шутка? Прекращайте! Голос из трубки очень походил на мой собственный: хотя это наверняка была иллюзия звука, потому что собственный голос, прослушанный на записи звучит очень непривычно, чуждо. Раздались длинные гудки. Немного позабыв про свое неотложное дело, я задумалась про звонок. Интересно, все телефоны-автоматы такие? Если да, то почему я не знала? Если нет, то что это тогда было? Мои раздумья прервал незнакомый мужчина. Он грубо распахнул дверь будки и просунул туда голову в шляпе. – Здесь что, переговорный пункт? Освобождайте будку. Мне пришлось повиноваться: все равно монет у меня больше не было. Про телефон я тут же забыла и вернулась к Харлану: и чем больше я про него думала, тем более монструозные черты приобретала его фигура. Спустя несколько минут размышлений «Крейцерова соната» мне как-то разонравилась. Ноги повели меня на киностудию “Терра” в Темпельхоф: там одновременно располагались съемочные павильоны и офис компании. Мне казалось, что там я смогу переговорить с кем-то стоящим, найдется человек, который поймет мои страдания: а даже если не смогу и не найдется, то я буду утешать себя тем, что сделала все возможное в моих силах.