Ангел с высокой горы

У меня ничего не вышло. Я говорю это, потому что пыталась. Однако, я встретила определенную преграду. В офисе «Терры» (это было абсолютно чудовищное снаружи здание, похожее на целлюлозный завод), я встретилась с директором по производству Гревеном, одновременно занимавшим какой-то высокий пост в культурной палате. Как человек свободной профессии, в коммерческих предприятиях я разбиралась плохо, поэтому к кому мне надо, я не имела ни малейшего представления — но была в твердой уверенности, что разберусь. На входе никто не попросил у меня ни имени, ни пропуска, и я неприкаянная отправилась бродить по этажам, заглядывая в кабинеты (как назло, ориентироваться в них можно было только по номерам), и спрашивая «с кем я могу поговорить насчет режиссера». Мне давали разные невразумительные ответы, пока я не сменила вопрос и не начала спрашивать «кто тут главный», тогда мне со второго раза ответили, что главный Гревен. Наш с ним диалог начался на повышенных тонах. Я вошла к нему без спроса, оттеснив сотрудницу, которая не хотела меня пускать и в упор не понимала, кто я, и что мне нужно от господина директора. Сначала он не желал меня слушать — он высказал мне, что он де не мальчик и такого обращения к себе не потерпит, и если я хочу встречи с ним, то я должна его об этом попросить, как это и делают культурные люди. Я отошла от него подальше, чтобы он не ударил меня и не выставил за дверь силой — потому что он был готов это сделать. В перерывах между его ругательствами мне удалось вставить слово и я сказала, что я писательница, что пришла к нему из-за фильма по «Комете», а не связалась с ним заранее, потому что не могла, и не знала его телефона. Мое объяснение успокоило его — по крайней мере, внешне; его лицо перестало сводить от негодования, он на время замолчал, описав вокруг меня круг. Потом отодвинул мне стул, жестом пригласив присаживаться. Когда он заговорил, я обнаружила, что его голос потерял прошлый возмущенный тон. — В чем заключается ваша проблема? — Режиссер картины Харлан пытается на меня давить, — я не могла сказать, «он хочет ставить пропагандистскую картину», потому что это не сработало бы, — У него есть планы сильно переделать как сценарий, так и замысел первоисточника, вопреки моей воле. Мы с ним не сработаемся, для меня это ясно, и пока между нами не разразился явный конфликт, я прошу о смене режиссера. — Председатель культурной палаты против смены режиссера, — он достал из портсигара сигарету и неспешно прикурил, — Категорически. Такой ответ меня не устраивал. Я была готова бороться, даже если кто-то «против» — Как его фамилия? Я поговорю с ним про это. И тут же я осеклась. На самом деле мне было известно, что председатель культурной палаты — Геббельс. Гревен посмотрел на меня с выразительным сочувствием, с каким смотрят на детей или дураков. — Послушайте. Вы очень напористая девушка. Но желание снять этот фильм исходит не от меня. И снимать его будет только Харлан. Если вы очень хотите, я устрою вам встречу с председателем, возможно, вы даже вспомните его фамилию. Но я уверяю вас, что он не изменит своего мнения. Спорить теперь показалось мне глупым. Как и у большинства немцев, образ Геббельса в моей голове был очень неприятным, не имею ни малейшего понятия, правда ли то, что про него рассказывали — но я не была уверена, что смогу как-то на него повлиять. Если честно, у меня вообще не было желания его видеть. Я помотала головой — мол, никакой встречи больше не нужно. Возможность бороться как-то сразу показалась мне очень призрачной, а затем и вовсе растворилась в воздухе. Видимо, в моем лице произошли какие-то перемены, потому что во взгляде Гревена исчезла жалость. Теперь он смотрел на меня с укором. — Он оказал вам определенную поддержку. Вы еще сможете ей воспользоваться, не портите с ним отношения. Если у вас будет конфликт с Харланом, я гарантирую, что он разрешится в вашу пользу. А пока пишите сценарий спокойно. Мне удалось взять себя в руки и ответить что-то вразумительное (правда, c трудом), я быстро попрощалась с ним и ушла. Результат разговора оставил на мне неприятный отпечаток. Пешком я преодолела шесть километров до своей съемной берлинской квартиры — прогулка должна была меня развеять, но вместо этого я только погрузилась в мрачные раздумья. Зачем я в это ввязалась? Я подумала, что ввязалась в это абсолютно бездумно. Подумала, что мне неприятно, даже очень, оказаться в таком положении. Наконец, я подумала, что мне придется успокоиться. Хочу я этого или нет. Даже если Харлан мне не нравится, я должна хотя бы попытаться с ним поладить, примириться с его гениальностью, неуемной и необузданной. Примириться и с тем, что Геббельс читал мою книгу (какое откровение), и почему-то хочет увидеть фильм по ее мотивам. Заключая договор с «Террой» я обманула сама себя — даже если бы на бумаге мне был предоставлен полный и безоговорочный творческий контроль (что уже неправда), в реальной жизни все было несколько сложнее. Я попала в мир, совершенно мне незнакомый, мир, в котором уже без меня все отлажено и работает, а я в нем незваный гость. Целый день я грызла себя этими мыслями, пока далеко за полночь не заснула. А когда проснулась, мои чувства уже не разъедали меня так, и я быстро пришла к выводу, что мое положение вовсе не отчаянное, более того, жизнь дала мне много преимуществ, которыми я обязательно воспользуюсь при случае. И за две недели я написала сценарий. Две недели — это не преувеличение. Каждый день я вставала рано утром, тратила час на то, чтобы единственный раз в день поесть и раз в три дня помыться (за что мне стыдно) и садилась за печатную машинку. Следующие десять часов кряду я неотрывно перепечатывала роман в сценарий, выкидывала все пространные описания прошлого, заменяла монологи на диалоги и диалоги на монологи и меняла сцены местами. Потом выкидывала неудачные варианты и начинала снова. Я так торопилась, что в скорости печати обошла тренированных машинисток, и все закончилось ровно через четырнадцать дней, включая один выходной. Это не совсем рутина, поручить это секретарше было бы невозможно, но все же удовольствие от работы я получила только просматривая итоговую версию. Все остальное время я печатала как автоматон, отбирая удачные и неудачные сцены исключительно подсознанием, если у меня есть творческое начало, то в тот момент я им не пользовалась. Зато к завершению у меня хронически болели пальцы, затекала шея и двоилось в глазах. Кроме всего прочего, из итоговой версии я выкинула нескольких персонажей «Кометы», посчитав, что они слишком отвлекают внимание от героини. Как мне было известно, актеры на их роли были уже отобраны, и уже согласны. Но из-за лишней пары минут моих механических раздумий, в фильм они так и не попали — за что, если честно, должны меня благодарить. В середине сентября сценарий был готов и я отправила его копию почтой на берлинский адрес «управления делами имперского кинодраматурга» — чтобы лишний раз никого не спрашивать, я взяла адрес из справочника «для работников киноиндустрии», честно позаимствованном мной во время визита в «Терру». От управления делами мне пришел ответ, который я без лишних колебаний процитирую здесь: «Глубокоуважаемая фрау Фриес! Сообщаю вам, что частные лица не обладают правом представления сценариев в Имперскую палату кино. Однако, в качестве исключения, ваш сценарий был проверен и одобрен для кинопроизводства без необходимости внесения корректив. Заверенная копия была передана в киностудию «Терра». Прошу вас в дальнейшем обращаться в студию.» Надо сделать уточнение, что хотя и Фриес — моя настоящая фамилия, но я никогда ей не подписывалась. Кроме того я не фрау. В остальном, письмо полностью оправдало мои ожидания: у меня действительно были определенные привилегии и мне даже простили такую вольность против бюрократического порядка. Это была какая-то компенсация за мои неудобства, хотя особой радости она мне не принесла. А вслед за письмом мне позвонил Оссендовский. Разговор у нас был короткий и напряженный. — Вам мало того, что вам и так дали?, — его голос сильно охрип, как будто после болезни или с похмелья, — Оставьте студии общаться с палатой самостоятельно. — Мне абсолютно достаточно. Не почувствовав мой равнодушный тон, он продолжил меня убеждать. — Обращайтесь сначала ко мне. Потом к ним. Компрэ? — Постараюсь. Я повесила трубку. Мне не хотелось перед ним извиняться, потому что было не за что, а объяснить ему, чем я ему досадила, он не постарался. Но я лишний раз утвердилась в мысли, что я здесь — чужой человек, не знакомый с местными законами. В дальнейшем, однако, я почти всегда следовала его совету и не пыталась перепрыгнуть через его голову. Во-первых, чаще всего он был готов идти на встречу сам, во-вторых, люди, которые находились выше него, знали не больше него, да и обращались со мной не лучше. После этого я встретилась с Харланом, чтобы тот показал мне режиссерскую версию сценария — вел он себя как обычно. Но к моему удивлению, по содержанию режиссерская версия ничем не отличалась от литературной. Возможно, мой разговор все-таки помог. Возможно, Харлан изначально наговорил лишнего. Утомительный процесс «препроизводства», то есть подготовки к киносъемке я описывать не буду. К тому моменту меня официально назначили ассистентом режиссера (это привело к всплеску бурной радости у Харлана) и студию «Терры» я уже практически не покидала. Я старалась не мешать налаженному процессу съемки своим дилетантизмом — к тому же у режиссера был настоящий ассистент, который бегал перед камерой с «хлопушкой» и занимался другими столь же занятными вещами. От присутствовавших на площадке актеров я сразу же узнала, что процесс заметно отличался от того, как это обстояло «обычно». Никто не репетировал без камер, Харлан считал, что это «блажь», а здесь не театр. Пожилые актеры бурчали, но все равно соглашались. Пробы были очень недолгими, большинство актеров, уже приглашенные и уже согласованные на роль, просто приходили, читали несколько реплик, пока Харлан хлопал в ладоши и бормотал «славно, славно, можем работать» — насколько мне известно, только двое из намеченного списка отказались и им пришлось подбирать замену. Я не вмешивалась. Первоначальный список меня устраивал, как в смысле попадания «в типаж», так и в смысле таланта и способностей — да и вообще дело было не в актерах. На главную роль Лиды попала Сибилла Шмиц, тонкая загадочная дама с грустными глазами. Ее основным партнером по площадке должен был стать Вилли Биргель — по моим меркам он был староват для роли, но зато герой-любовник из него вышел неплохой. Я познакомилась с обоими — Вилли в жизни был такой же, как и на экране, а у Сибиллы оказалась неприятная тяжелая натура. При первой встрече она смерила меня усталым взглядом, спросила «кто я», и «что я здесь делаю», а на мой ответ махнула рукой, как будто ей было все равно. Когда я осталась наедине с Вилли, он извинился за нее и со вздохом пояснил, что у нее наступила «черная полоса в жизни». Я решила тактично не спрашивать, что это означает. Впрочем, мне все стало ясно очень скоро. После «подготовительного периода», палата кино выдала нам «свидетельство на фильм». Работать без этой бумажки было запрещено законом. Так была устроена цензура в кино — очень отличная от литературной, в которой все держалось скорее на честном слове, чем на строгой процедуре. Сначала цензуру проходила идея фильма, потом сценарий, потом состав съемочной группы (всех проверяли на благонадежность), в конце уже смонтированный фильм должен был пройти две комиссии. Нас тоже не избежала эта учесть, хотя и относились к нам поразительно мягко. В середине ноября к картине были готовы раскадровки, одновременно Оссендовский расписал нам финансовый план. На каждую марку из бюджета приходилось по строчке — из огромной цифры в пять миллионов получился длиннейший план расходов, в котором были учтены все обеды для статистов и банки лака для волос для костюмеров. Когда я спросила его, возможна ли ситуация, когда мы выйдем за условленные рамки бюджета, он покачал головой и посоветовал мне не переживать об этом. В декабре мы планировали отснять несколько натурных сцен в Германии, пока был снег, а потом переместиться в Турцию — ввиду недоступности настоящей Восточной Африки, ее роль должна была исполнять долина Харран на границе Турции и Сирии, хоть и мало напоминавшая Африку для осведомленного человека, но настолько же экзотичная для обычного европейца. В последнюю очередь планировалось снимать сцены в павильоне — это было довольно самонадеянно, строить павильон пришлось бы на последние остатки от бюджета. Однако, я была уверена, что все будет в порядке. Эта поразительная несгибаемая уверенность продолжала сопровождать меня и дальше. Первый съемочный день состоялся пятого декабря на закрытом Гамбургском вокзале в Берлине — на месте вокзала был устроен музей транспорта, но ради нас работу музея на время приостановили. Возле музея оставались неразобранные железнодорожные пути, на которых стояли раритетные составы — в общем, это было то, что надо. После двух часов репетиций, в десять часов утра, мы заслушали проникновенную речь Харлана. Было холодно, но мы почему-то стояли на улице, собравшись в кружок, а посереди кружка был он. Герой. — Дорогие коллеги, спешу сердечно вас поздравить: мы снимаем лучшую кинокартину десятилетия, — я увидела, как оператор напротив меня закатил глаза, видимо, Харлан всегда так говорил, — Я как режиссер прошу вас держать уровень, так сказать, на высочайшей отметке. С этого дня все ваши мысли должны быть сконцентрированы, сгруппированы на картине. Все будет отлично, мы все профессионалы своего дела. Ура! Раздались бурные, но непродолжительные аплодисменты, круг распался и все разбежались по своим местам. Весь этот странный процесс был для меня в новинку: Харлан начал расставлять актеров, как шашки на доске, гримеры подбегали к ним и что-то поправляли (или делали вид, что поправляли), передвинули два каких-то неудачно стоящих стенда, потом раздалась команды «Камера, мотор!», «Массовка, начали!», ассистент щелкнул «хлопушкой» и все замолкло. Сибилла шла по перрону, окруженная толпой равнодушных людей, у нее был жалкий, потерянный вид. В руках она вертела запечатанный конверт — стараясь не оборачиваться на прохожих, она пальцами разорвала его и посмотрела на письмо. Как только она начала читать, ее руки затряслись, на глаза навернулись слезы. Абсолютно искренние, как мне показалось. Сцену внезапно прервал недовольный голос Харлана. — Куда ты лезешь? Он обращался к оператору, тот растерянно посмотрел на него, не понимая, что от него хотят. — Зачем так крупно? Отодвинься дальше. Без лишних вопросов он послушался и отодвинулся. Снова зазвучали команды и сцена началась сызнова. Сибилла сделала только три шага вперед, и ее опять прервал Харлан. — У тебя руки трясутся, — оператор, который явно работал с ним не в первый раз, вытянул руки перед ним для демонстрации. Они не дрожали, даже на холоде — впрочем, совершенно ровно удержать руки он не смог, и это была его фатальная ошибка. Харлан схватился за голову, как будто мучимый головной болью. — Это никуда не годится. Он оператор, а у него руки трясутся. Ну посмотрите. Он повертел головой, словно ища у кого-то одобрения и столкнулся взглядом со мной. Я воспользовалась этим, чтобы вмешаться в разговор. — Давайте снимем со штатива. — Со штатива. Нет-нет, это будет уже совершенно другой метод. — Разве это важно? — я подумала, что этот вопрос непременно разыграет в нем тщеславие, — Я бы не заметила разницы. — Разницу зритель может не осознавать, не думать о ней, но он ее почувствует. Снимать лучше с рук. Это мой принцип. Помня о своем обещании поладить с ним, я широко улыбнулась. — Но ведь можно сделать исключение. Один раз. Он доверительно зашептал в мою сторону. — Исключений быть не должно. Если дать им волю, они совсем распустятся, — я все еще смотрела на него с улыбкой, как будто не понимала, о чем он говорит, — Думаете, во мне дело? Дело в них. — Я бы попросила вас показать, как это будет выглядеть со штативом. Думаю, переснять мы при необходимости успеем. Его это, кажется, развеселило. — Если хотите тратить на эту дребедень пленку, пожалуйста. Это можно, — уже обращаясь не ко мне, он закричал, — Несите штатив, снимаем на штатив. Моя небольшая уловка сработала — остаток сцены, и все кроме крупных планов, которые снимал другой оператор (это тоже было «необычно», чаще всего оператор был один), действительно снимали на штатив, все ракурсы и все дубли (каждый дубль Сибилла искренне рыдала). Ничего переделывать потом не пришлось, все устроило Харлана и так. Про произошедшее он так и не вспомнил, а оператор (его звали Конрад, как я потом узнала), предпочел ему об этом не напоминать. Характер режиссера действительно был таким, каким показался мне на первый взгляд. Он легко увлекался собственными фантазиями, моментально заводился, но так же моментально отвлекался и забывал, что ему было нужно. Мы уложились в полдня с одной короткой сценой, успев до обеда, после обеда планировалось доснимать вторую. Обед занимал перерыв в сорок пять минут, за это время всем раздавали горячий айнтопф на первое, в остальном каждый ел во что горазд. Есть мне не хотелось. Я бесцельно ходила по покинутому перрону. Настоящей работы у меня тут не было, по крайней мере, пока. Мне следовало бы попросить найти себе занятие, но в то же время, мне казалось, что я ни к чему здесь не готова, и мне не хотелось отбирать чужую работу. Что я буду делать? Впрочем, я могла бы отвечать за массовку. После неудачного короткого разговора, мне так и не удалось поговорить с Сибиллой — хотя мне и хотелось наладить с ней отношения. В этом была личная, но еще и практическая составляющая. Если у меня будут какие-нибудь внятные обязанности, мне постоянно придется с ней сталкиваться, в таком случае сторониться ее, или развязать с ней войну было бы ужасно глупо. В попытках ее найти, я пошла к остальным. Мне пришлось отвертеться от порции варева, которую мне очень настойчиво предлагали, и вежливо отказаться от застолья. Сибиллы среди них не было. Я не отчаялась. Я нашла ее вагончик и постучала к ней. Она не отвечала, но мне казалось, что раз она не обедает, и не на улице, то наверняка сидит там, потому что больше негде. Я не хотела грубо влезать к ней в личную жизнь. Но ей богу, я додумалась подергать ручку. Она сидела, вернее, ее ноги сидели на диване, а торс откинулся вперед, так, что ее волосы волочились по полу. Ее потряхивало как лошадь после долгого заезда. Сначала мне показалось, что она без сознания, но при моем появлении она поднялась и слабо помахала мне рукой (впрочем, тут же упала назад). Мельком я увидела ее лицо — оно застыло в счастливой растерянности, я подошла к ней, несколько обомлевшая от увиденной картины, и потрясла ее за плечи. — Сибилла. Сибилла. Вы в порядке? — Все нормально. Я просто посидеть решила. Что-то голова кружится. Потерпите пять минут, все нормально, — вдруг она посмотрела на меня со злостью, — Ты что здесь делаешь?, — лицо ее исказилось в каком-то несоразмерном ужасе, как будто к ней явился призрак, — Иди отсюда, хватит за мной ходить! Уходи, ты что, меня не слушаешь. Она почти скулила. Не желая знать, что произойдет с ней дальше, я выскочила на улицу и как могла скоро вернулась, вместе со мной бывшая санитарка из массовки. Пользы от нее не было никакой, но по крайней мере я была не одна. И только вернувшись я огляделась заметила на столе пустую бутылку и растертые следы белого пороша — героина или кокаина, я не разбираюсь. Вряд ли она решила попробовать в первый раз, одна, в обеденный перерыв, но неудачное сочетание явно сбило ее с ног. Я почувствовала облегчение: это не сердечный приступ, она не умирает. Пока меня не было, ей явно стало хуже. Ее зрачки бешено вращались, руки тряслись, она пыталась указать пальцем на меня и что-то бормотала, прерываясь на тяжелые вздохи. Санитарка протирала ей лицо тряпкой, и попыталась успокоить — безуспешно. Она поила ее водой, щупала пульс, пока я стояла у дверей, пытаясь никого не пускать — запереть дверь на задвижку я, конечно, не додумалась. Бормотать Сибилла скоро перестала, ее зрачки уставились в одну точку и она прикрыла глаза. Через незакрытую дверь всей толстой фигурой протиснулся Харлан, отодвинув меня и наплевав на все мои протесты. Сибилла проснулась, заметила его и снова попыталась помахать рукой, но на этот раз ей вообще ничего не удалось. Харлан недолго вздыхал, о чем-то причитал, а потом встал ровно напротив меня и вперился в меня взглядом, то ли отвлекая, то ли пытаясь меня гипнотизировать. — Бедная девушка. Ей надо отдохнуть. Меня в тот момент, однако, перестала интересовать судьба Сибиллы — хотя ей было действительно плохо и, вообще-то, стоило беспокоиться. Меня интересовала совершенно другая вещь. — Надо искать замену для главной роли. — Перестаньте. Это ей не мешает. Она отлично снималась в «Паромщице Марии». — Вы издеваетесь надо мной? Она в первый день в труху. Мы с Харланом ругались над ее полусознательным телом. Со стороны, как мне кажется, это выглядело очень некрасиво — я тыкала пальцем в размазанную по дивану фигуру Сибиллы, вокруг которой бегала санитарка, пока он закатывал глаза и цокал языком. — Человеку, который борется с зависимостью, нужно помочь. Все мы были там. Ее зрачки дергались, она пыталась что-то сказать, видимо, в поддержку Харлана, но разобрать что, было невозможно. Я отрицательно помотала головой. — Нет, не были. Его аргументы не кончались. — Вы никого не найдете, — он театрально подмигнул мне, — Вам никого не одобрят. Тем более типаж у Сибиллы необычный. Она хорошая, просто случилась неудача. Я снова испытала к нему приступ отвращения. Все происходившие вокруг него события он оценивал как ему было удобно. Он был готов убить оператора, но тут же простил наркотическую звезду первой величины. Я не злилась на Сибиллу за ее слабость, но Харлан меня сильно раздражал. Мне пришлось удержаться, чтобы не зашипеть на него, хотя мой тон был к этому очень близок. — Я найду. И мне одобрят. А вы слишком любите самого себя. Он засмеялся и ничего не ответил, но, кажется, посчитал, что последнее слово все равно осталось за ним. Сибиллу, закутанную в какой-то белый саван, увели в карету скорой помощи, а ничуть не смущенный режиссер продолжил снимать натурные сцены без нее. Я же осталась в полной прострации. Что это было? Что мне делать? Культурная богема меня не понимала, вернее, все мои попытки сблизиться с этим миром миражей оставались бесполезны. Поэтому найти замену для Сибиллы самостоятельно я бы не смогла — и мне пришлось снова обращаться за помощью к студии. Очевидного варианта замены не было. Харлан не соврал, это был действительно редкий во времена легких комедий типаж. Серьезная женщина с раненым сердцем, хозяйка своей судьбы и чужих судеб.