Ангел с высокой горы

В больнице она отказалась меня видеть. Вернее, через переводчика мне объяснили, что отказал врач — но подозреваю, именно она не захотела со мной объясняться, выслушивать мои извинения. У нее было сломано ребро. Должно быть, это сильная боль, когда до того столь стойкое тело оказывается раздробленным. Вряд ли любые мои извинения того стоят. Я утешаю себя тем, что другие участники съемочной группы к ней тоже не попали — даже Вилли, хотя злиться на него все равно, что злиться на сенбернара. Думаю, ей опротивел фильм, который привел ее сюда. Пускай. Она в своем праве. Харлан, недавно выказывавший ко мне благосклонность, снова ополчился на меня — он узнал первым, что турок, хозяин столовой напротив, нашел нас на дороге. Тот, увидев разбитую машину, а в ней двух иностранок, поехал звать полицию, а полиция незамедлительно позвонила Харлану, зная, что других иностранцев здесь быть не может. В тот момент я уже была в сознании — а она нет. Она лежала рядом со мной и едва дышала, а я думала о себе, как я устала, и думала, что съемки, наверное, снова придется переносить. Я щупала ее пульс — пульс был. Этого мне доставало. Потом ее увезли в госпиталь, а я осталась на улице, здоровая, рядом с этой столовой, вываленная в песке. Кто-то из съемочной группы забрал меня через час. График съемок пришлось двигать на месяц минимум, пока Эмма не поправится. Остальная съемочная группа, которой и без меня надоело здесь торчать, казалось, подвергала меня остракизму, я постоянно молчала, а сам со мной никто не заговаривал. Эти злоключения я терпела без слез. Навлекла я их на себя сама. Мне снова казалось, что в компании людей я не нуждаюсь. Что я могу им сказать, что они мне? Я еще несколько раз ездила в госпиталь — на автобусе, потому что машину мне больше не давали, вместе с вежливым переводчиком — и получала там тот же ответ, что и в первый раз. Стыд мучил меня, потому что она лежала там. Может быть, мне стоило отвлечься, я бессмысленно повторяла «не надо себя так винить» и «это была просто авария, в аварию может попасть кто угодно», как будто это было заклятье, вот-вот готовое сработать. Но я не верила этим словам. Не мне было впору так распоряжаться ее жизнью. Особенно изнуряли меня эти мысли вечером в постели. Сон мне не давался, он ускользал, словно я забыла, что такое спать. Его сменили полупрозрачные видения. Каждый раз в полудреме мне ясно представлялась Эмма, бледная, остролицая и обескровленная, лежащая на подушке из похоронных цветов — лилий. За ней выстроилась длинная погребальная процессия. Я смотрю на них откуда-то сверху. Спуститься я не решаюсь. Тогда я вдруг остро понимала что мне нет места в этом мире. Съемки — сбившись от графика, они продолжались, потому что продолжали снимать натуру и сцены без Эммы — меня больше не интересовали, я даже не ездила на них. Разбитая, я сидела на крыльце отеля, сняв ботинки и вытянув ноги на пыльную землю. С шести утра я почти не двигалась, пот бежал с меня ручьями, иногда я вставала с насиженного места, чтобы взять воды. Проходившие мимо меня люди избегали смотреть на меня, я как нищий прокаженный, заставляла их уставиться вниз, под ноги. В таком состоянии меня застал господин Кресс. Почему-то меня тянуло называть его «господин», как будто он аристократ, хотя в мире кино аристократов нет. В отличие от остальных, он посмотрел мне в глаза и поздоровался. Я заговорила, заметив, как изменился мой голос, будто подвергся обезвоживанию: — А, это вы?, — он опять поцеловал мне руку и я натужно улыбнулась, — Я давно вас не видела. Разговаривать мне с ним не хотелось. Я ждала, пока любезность закончится и он уйдет. — Меня отвлекли определенные дела. Вы здесь одна? — Да. Остальные уехали снимать натуру. — И госпожа Дарбовен с ними? На секунду я почувствовала дрожь — мелкую дрожь в пальцах, как от долгого письма. Во мне возникло чувство, казалось, покинувшее меня. — Нет. Она в больнице. — О, я сожалею об этом. Что с ней случилось? — дрожь появилась снова, а с ней тошнота, с трудом держа себя в руках, я сказала, что она сломала ребро, — Передайте ей мое приглашение, пожалуйста, когда она поправится. Он достал маленькую записную книжку с прикрепленной сбоку ручкой и написал что-то на отрывном листе. Адрес без телефона. Телефоны здесь были не в ходу. Я удивленно смотрена на него, но кажется, он не заметил перемену в моем состоянии, он вообще ничего не замечал: — Как мне вас представить?, — едва выдавила я из себя. — В этом нет нужды. Мы уже знакомы. Он подмигнул мне. Это была как молния. Говорят, молния бьет совсем не больно. Я не верю. Я провожала его затуманенным взглядом. Нет, вы не можете быть знакомы. Нет-нет, такого быть не может. Сколько еще могло быть вариаций "нет", потому что мы в этой глуши, где не должно быть ни одного европейца, не то, что немца. Я думала, что он пройдет мимо меня и пойдет в отель. Но он развернулся и снова сел в машину. Меня трясло. Теперь его уродство казалось мне пугающим. Гротескный ужас обгладывал мои пальцы. В кресло я больше не возвращалась, а босая, ходила взад-вперед, пока в моей голове назревала одна мысль. В конце этих шатаний я пришла к выводу, что эта мысль единственно верная. Когда группа вернулась со съемок, нескоро, уже к вечеру, я подошла к Вилли Биргелю. Он был добр, к тому же, я вспомнила его слова, сказанные после поездки в ресторан. Мне стоило отнестись к ним серьезно раньше. Догадка проткнула мою голову — догадка о том, что именно так испугало Эмма. Стоило Вилли остановится, я схватила его за руку, думаю, больно и со всей силы: — Вилли, вы должны сказать мне правду про Кресса. Испуганный моим напором, он замер. — Я не знаю правды, — он показался смущенным, — Я сказал то, что я думал. — Вы не можете не знать. Вы так уверенно говорили, что он бежал сюда, потому что скрывался от чего-то. От чего? Мне это нужно, это вопрос жизни и смерти. Мне было впору умолять, но Вилли невнятно отстранился и пробормотал: — Я не знаю. Я с ним не знаком. Знаю только, что его разыскивала полиция нравов. Если он что-то вам сделал, я тут же готов… Но я прервала его. И без него мне все стало ясно. Я поняла, что в его ответе больше не нуждаюсь, а он, пожалуй, был слишком чувствительным человеком, чтобы разговаривать об этом дальше: — Не надо. Верю, что вы благороден. Вы же офицер. Его осветила смущенная улыбка. — Так точно. Он снова приставил руку к непокрытой голове, забавно и грустно. Теперь я была уверена, а ноги несли меня сами. Мне должно было это стать ясно с самого начала — но стыд за это я не испытывала, только досаду. Харлан сидел в лобби верхнего этажа на диване и вертел в руках большую брошь с жуком-скарабеем. Должно быть, реквизитную. Рядом с ним сидела турчанка в брюках. Сама того не понимая, я описала вокруг них два круга. Словно посмеиваясь, он обратился ко мне: — Перестаньте ходить. Смотрю, вы не так уж рады съемкам, как были изначально. И зачем вам все эти муки? — Вы правы, — он вскинул брови, получив такой неожиданный удар, — Мои муки напрасны, — я замерла, а потом снова принялась ходить, — Я хочу у вас кое-что спросить, — я подумала, что меня устроит любой ответ, что мою уверенность ничем не отнять. — Я весь внимание. Он вытянул шею из толстых плеч. — Двенадцатого числа ваш друг, господин Кресс, приезжал на съемки? — Двенадцатого — это когда? — Когда я попала в аварию. Конечно, дату я помню точно. — Да. Он приехал как раз после того, как вы увели мою машину. — Спасибо, Фейт, — я наклонила голову — Не смею вам мешать. Простите меня за машину, чувства заставляют иногда делать плохие вещи. Он продолжал смотреть на меня, бессловесный, вместе с ним и лежащая женщина в брюках. У меня были с ним мелочные разногласия. Теперь я забываю их. Он человек своеобразный и мне стоило к этому быстрее привыкнуть. Я протянула ему руку. — Я собираюсь взять вашу машину снова. Вы позволите? — Я вас не узнаю. Вы опять собираетесь ее разбить? В ответ я помотала головой. Нет, Фейт. Все-таки я хорошо вожу. Помедлив, и посмотрев на турчанку, он протянул мне ключи. Через полтора часа я оказалась в месте, куда привел меня листок из блокнота — это действительно был каменный дом с видом на Евфрат, мне он напомнил о давней поездке в Карпаты, хотя и место было другое, и округа, но камни, огромные глыбы, те же самые. В них была твердость старой крепости, и я почувствовала себя рыцарем у врат этой крепости. Пройдя через сад, я оказалась у двери — не каменной, а деревянной и хлипкой — и постучала. Мне открыл сам хозяин. До этого, по дороге, я думала, что увижу вокруг него ораву слуг, но он был, кажется, совсем один. Через порог он окинул меня любопытным взглядом. — Признаться, я ждал госпожу Дарбовен. Вы быстро приехали. Настойчиво я шагнула через порог и, сделав еще несколько шагов, встала недвижимая. Мы были в гостиной, пустой, средневековой. Пол был начищен до блеска. На нем ковры. Я поймала себя на мысли, что рассматриваю их красные узоры, и не знаю, что говорить дальше. Мне не хватало пистолета. Я бы наставила дуло ему на голову. Я попыталась собраться с мыслями, придать себе угрожающий вид, потому что мне нужно было призвать его к ответу: — Кто вы такой? Откуда вы ее знаете? Но он отмахнулся, улыбаясь. — Нет причин так волноваться. У вас же уши покраснели. Мои уши теперь показались горящими. Вряд ли он воспринял бы меня всерьез, даже будь я менее растеряна Пистолет бы это изменил. Разозлившись, я замотала головой: — Ответьте. Иначе я отсюда не уеду. Не теряя спокойствия, он отполз от меня и сел на диван. Он было пригласил и меня, но я замотала головой так, как будто мне предлагали броситься в компостную яму. — Мы были знакомы в Ганновере, я же тоже раньше был режиссером, я знаю много артистов и артисток. — Это все? — Все. Вместо ответа могла бы быть тишина, и она была бы мне милее. Я разозлилась еще сильнее. — Оставьте ее в покое, не пишите ей записок и не приезжайте больше на съемки. Она вас боится. — Вы так беспокоитесь за свою подругу? Вы католичка? — Да. Нет, — словно в плохом фарсе я повторила "нет" много раз, — Я не католичка. — Уверяю вас, что я ее никогда не преследовал. Если она чего-то и боится, то только некоторых фактов о себе. Я же не собирался их раскрывать. — Каких фактов? — Вряд ли она вам их рассказывала, — он засмеялся, так неистово, что все его уродство исказилось в конвульсиях, — Но я могу рассказать их вам сам. — Сделайте же это. Он ходил вокруг меня, сидел, теперь снова встал и куда-то пошел, а я все не сдвигалась с места, вросшая в полированный пол. Только голова моя вертелась вслед за взглядом. Наконец, он вернулся и протянул мне толстый альбом в кожаном переплете. Альбом был для него ценным, он держал его как коллекционер любимый экспонат — на ладонях. Я быстро пролистала. В альбоме были фотографии. Вряд ли эти фотографии можно было бы отнести к высокому искусству. Неприятно у меня не было — на фотографиях было много женщин, мужчин, но никакая из них не удивила меня. На Эмме я остановилась надолго. С ней было четыре фотографии. Он глумливо разглядывал меня со стороны. — Можете полистать дальше, многие известные сейчас дамы здесь побывали, — он улыбнулся и улыбка показалась мне похабной, а поэтому возмутительно гадкой. Я захлопнула переплет. Злоба к нему одолела меня окончательно, я закричала осипшим голосом: — Зачем вы держите этот альбом? — Для собственного удовольствия. Для памяти. Одурачить меня ему не удалось. Я чувствовала, как у меня сжимаются зубы. — Зачем вы хотели ее видеть? — Просто случай пришелся. Послушайте меня, я не злодей. Я сохранил эти фотографии, потому что делал их сам. Для меня они представляют ностальгическую ценность, я не отношусь к ним как к объекту стыда, как мог бы другой человек. — Я вам не верю. — Это правда, не верьте, если вам так угодно. Вы принимаете мои действия слишком близко к сердцу... Вдруг его прервал громкий звук снаружи. Почему-то он спросил у меня: — Кто там?, — по двери стучали. Мерный стук. Бам, бам. Так невовремя прерванный, Кресс встал и оказался у двери. Дверь открылась. Гость вошел, не здороваясь. Лица его я разглядеть не могла, оно все расплывалось, как будто в глаза мне попало мыло. Но я знала это лицо, знала, потому что уже видела его. Я видела его в Берлине, видела его в машине, а теперь он стоял здесь. Он. Меня сковал паралитический ужас. Все вокруг замелькало. У него в руках оказалась длинная рукоятка, а за ней топор. Теперь он казался мне гораздо выше и крупнее, топором он замахнулся так быстро, что Кресс, только что сам открывший ему дверь, не успел отступить назад. Тут же раздался стук. Такой же глухой, как удар в дверь. Мне не хватало сил ни двинуться, ни вскрикнуть. Я смотрела, завороженная этим зрелищем, очень быстрым, и столь подробным, будто в каждой секунде было спрятано по часу. Кровь залила блестящий пол. Она попала и на меня. Он все еще сжимал топор, но опустил лезвие вниз. Все было кончено. Внезапно я поняла, что он — как старый знакомый мне. Паралич меня больше не сковывал. Я спросила у него, ведомая каким-то порывом. — Это ты — Ингемар? — Да. У него был добрый дружеский голос. Тогда я спросила еще: — Ты хотел мне помочь? — Да. — Спасибо, — кровь оказалась и подо мной, она покрывала камень скользким слоем и я не смогла встать с первого раза. Он подошел ко мне и, протянув руку, помог подняться, — Спасибо, Ингемар. Можешь идти. Даже в двадцати сантиметрах от меня его лицо все еще казалось размытым, но меня это больше не пугало. Он помахал мне рукой и вышел. Топор остался лежать возле двери, теперь он был ему без надобности. Украдкой, зная, что это в последний раз, я осмотрела тело — у него не хватало головы. Должно быть, Ингемар был очень сильным, потому что смог отхватить голову, почти не тронув шею. Кровь была на ковре, на полу и стенах, будто бы ее стало еще больше. Головы я не видела. Наверное, она все еще улыбалась. Закрыв дверь на чужой ключ, я покинула его дом, села в машину, и завела ее. Я была благодарна ему за помощь. Спасибо, Ингемар. Другие мысли покинули меня. Произошло самое значительное событие моей жизни. Случилось «что-то», «нечто» и мне было больше незачем и не о чем думать. Только одно осталось у меня в голове, я была рада за Эмму, и думала, что весь мир рад вместе со мной. Я думала, будет светить солнце, хотя уже темнело — темнело здесь вообще рано. Но солнца не было, а потом я заметила, как небо заполнялось странным дымом, стоящим столбом. На полдороги я поняла, что это не дым. Это была песчаная буря. Все враз потемнело, я судорожно вертела в левой руке карту, не ориентируясь и боясь не доехать, и нажимала на газ, руль без моей руки вело в разные стороны и мне приходилось отрываться от карты, чтобы снова не закончить в кювете. Песок смыкался за мной. Словно движущаяся стена, словно волочащийся подол. Но мне везло и я ехала быстрее и быстрее, напрягаясь, считая время. И я доехала до госпиталя. Со мной больше не было переводчика, и я долго повторяла фамилию пациентки и на пальцах объясняла, что мне нужно: «Это срочно», я старалась использовать короткие слова, потому что их человек слышит лучше всего, — «Мне надо к ней». Наконец, меня впустили, казалось, передо мной открылась дверь, в которую я уже перестала верить. Эмма лежала одна в палате. У нее был бледный, может, зеленоватый вид, и я сразу поняла, что в больнице она прихватила какую-то инфекцию. Я ждала, что она меня прогонит, и только сказав, что ее мучителя больше нет в живых, я смогу остаться, но она помахала мне рукой и позвала. Вдруг вся решимость покинула меня. — Привет. Извини, что я пришла без спроса. — Нет-нет, все хорошо. Я рада тебя видеть. Мне стало неловко. Стыдно, что я не пришла раньше. Она на меня не злилась. — Ты хорошо себя чувствуешь? — Не очень-то, — она улыбнулась, обнажив багровые десна, — У меня температура. — Это плохо. Но я хотела тебя обрадовать, — мне хотелось сказать это поскорее, — Я хочу сказать, что человек, который тебе надоедал, тебя больше не побеспокоит. Она все поняла. — Правда? Что же с ним случилось? Я пожала плечами. — Буря разрушила его дом, — про своего друга я ей говорить не стала. Не знаю, разрушит ли буря камни. — Какая незадача для него, — она протяжно выдохнула и посмотрела на меня, но я ничего не сказала, — Это настоящий смерч. Все пленки, наверное, тоже уничтожены. — Думаешь, что нас тоже накроет? — Да. Он совсем недалеко. Возьми мою руку, пожалуйста. Я счастливо протянула руку. У нее были горячие шелушащиеся пальцы. Я провела рукой по ее ладони и кисти, она вся была горячая. Мне тоже вдруг захотелось подумать про картину: — Фильм мы доснимем нескоро. — Не доснимем, — она слабо улыбнулась, — Зря они заплатили тебе пятьсот тысяч. За окном уже мелькало песчаное месиво. Я слышала, как стекла легонько подрагивают.