Ангел с высокой горы

Вся жизнь человека — бесконечная погоня за ожиданием. Нет такого дня, такого момента, когда человек был бы в самом деле погружен в настоящее. И счастье и отчаяние сформированы совсем не текущим моментом, а ожиданием от будущего. Одно время я считала, что я смогла вырваться из этой погони и больше ничего не жду, перестала жить по заветам разума. Таково необходимое вступление. Когда я прилетала в Турцию, у меня были хорошие ожидания. Мне казалось — все наладилось. К тому же, это была моя первая заграничная поездка за долгое время. Я была влюблена, глаза мои смотрели вперед, и злиться мне было не на что. Это состояние сохранялось даже спустя три месяца. Говорят, три месяца — срок, когда влюбленные перестают притворяться. Они больше не строят хорошую мину. Начинается первая ругань. Возлюбленный больше не ангел, стоит хвататься за волосы и причитать — как я сразу это не заметил. Но на себе я этого не чувствовала. Для меня Эмма была все такая же удивительная, как и в первый раз. Мой добрый мистический призрак. Хенни Портен с нами не было — она оказалась единственным человеком, чье расположение Эмма так и не завоевала. Был еще май, а может, первое июня — мы направлялись в долину Харран. В конечную точку турецких съемок. Листы металла, из которых был сделан автобус под палящим солнцем превратились в стенки жаровни. Этот жар особенно чувствовался, когда я пыталась прислониться к окну и немного поспать, и не помогал проникавший в окно воздух, еще более жаркий. Все разговоры в автобусе давно прекратились, остались только редкие недовольные вопросы. Единственным их источником был Харлан — потный и красный, он обмахивался книжкой, но еще сохранял ясное сознание, пока стальные были в обморочном состоянии. — Долго еще? Наш сопровождающий, говоривший по-немецки турок, перевел вопрос водителю, и в ответ раздалось его раздраженное ворчание. — Он говорит, максимум полчаса до города. — Какой здесь может быть город? Это был риторический вопрос, потому что все мы и так знали, куда едем — но турок не понял. — Урфа. Это древнейший город, двенадцатитысячелетний, — по сравнению с нами, слабосильными европейцами, он бал горд и неуязвим и начал что-то рассказывать дальше, добавив к свисту песка под колесами и грохоту груза на крыше еще один звук. Пренебречь почетным международным вниманием и сказать ему заткнуться было нельзя. Рядом со мной изнывала Эмма. Ей было еще хуже, чем всем остальным. — Я больше не могу, — мне оставалось только беспомощно утешать ее, говорить, что скоро мы доедем, уже очень скоро, — У меня голова сейчас отвалится. Первый час она неплохо сопротивлялась жаре. Но сейчас испытать ничего кроме жалости к ней, я не могла. Пожалуй, это заставляло меня держаться более стоически. Пускай она хотя бы не переживает и за меня. Стоило надежде меня покинуть, впереди нас показался город, вернее, мечеть, несколько редких домов, а городские крыши возвышались дальше. По-моему, раздались аплодисменты. Но рано, потому что мы поехали дальше, вглубь города, который по-моему был весь одинаковый, как и другие турецкие города, весь плоский и стиснутый, со смыкающимися крышами, такими же плоскими. Только доехав до гостиницы автобус со скрежетом остановился. За ним — два сопровождающих грузовика с аппаратурой и массовкой — мы возили их с собой, совершенно не считаясь с ценой такой затеи. Наконец-то. Нет: воистину. На непослушных ногах, прося извинений, я протиснулась между рядов в автобусе и выпрыгнула на улицу. Я чувствовала себя Ноем, чей ковчег уперся в землю. Зря. Никакого облегчения это мне не принесло. Не было там никакого свежего воздуха, ничего не было, кроме изнуряющей духоты, пропахшей горелой травой. После меня вылез Харлан, занимавший первый ряд. Он внимательно оглядел все вокруг, повертелся и вернулся в прежнее положение. Решив подтвердить свою догадку, я спросила у него: — Ну, где ваш приятель? Харлан отмахнулся от меня рукой. По крайней мере, он еще неплохо соображал. — Мы рано приехали. Я договаривался на пять. Когда я впервые это услышала — что в этой дыре у Харлана оказался какой-то знакомый, еще и эмигрант, я не поверила в это. Это еще и было сказано так невзначай, пока мы только ехали из Анкары. Как будто само собой разумеющеюся. Хотя, для человека, считающего себя гением, мэтром, наверное, ничего странного и не было. У него должны быть обожатели в любом конце мира. Вслед за нами, резвыми и крепкими, из автобуса потекли все остальные. После всех выходила Эмма — в намерении дать ей руку, я подошла ближе. Она сделала шаг, но не вниз, а вперед, как будто пытаясь наступить на воздух, потом ее ноги подкосились и она с тяжелым стуком упала и растеклась по земле. Тут же вокруг нее забегали люди, так что мне пришлось проталкиваться через них. Опустившись на колени, я спрашивала в ряду прочих. — Эмма, Эмма. Она открывала дрожащие веки, но ничего не отвечала. Я продолжала трясти ее, внезапно ощутив удушающий страх. Ее жизнь показалась мне такой хрупкой, как будто ее может отнять все, что угодно. В толпе кто-то побежал за врачом. Но губы приоткрылись и она слабо заговорила. — Кажется, у меня солнечный удар. Услышав ее, я вздохнула с облегчением. Потом выбежали отельные мальчики все в красном, соорудили что-то вроде носилок и быстро занесли ее, так, что мне оставалось только смотреть. Измученная публика оживилась, все начали что-то обсуждать, а я, встревоженная, быстро проскользнула внутрь, быстро взяла свои ключи, но пошла не к себе, а за ней, благо дверь была незаперта. В гостинице все еще было жарко, но в комнате работал вентилятор, обдувая лицо Эммы теплым воздухом, а я догадалась навесить на него мокрую тряпку. Мир перестал плыть и трястись. Эмма лежала на кровати и я быстро поняла, что она больше не в обмороке и не умирает, а просто спит. Всегда немного неловко наблюдать за человеком, пока он спит — потому что ему самому это недоступно, он так раним в это время, когда сознание его покидает. Я украдкой смотрела на нее, на тонкое, лишенное всех эмоций, а поэтому существующее в своей первозданности лицо. Смотрела и отворачивалась. Все-таки она была очень красивой. То, что люди не падали перед ней ниц — это было какое-то недоразумение. Через тридцать минут моего терпеливого ожидания она проснулась и не очень уверенно поднялась на руках. На мой вопрос, как она себя чувствует, она театрально вздохнула: — Знаешь, это место развеяло всю мою радость к жизни. — Я не верю в это. Мне это казалось невозможным. Она засмеялась. — Правда. Посмотри на меня. У меня на лице сплошное горе. Я понять не могу, почему Турция играет Африку? — Африку нам не согласовали. Да и там особенно негде снимать. Прозвучала последняя фраза несколько безумно, хотя в моей голове она изначально показалась стройной и логичной. Эмма задумалась, видимо, перечисляя в голове страны Африки. На самом деле мы приехали сюда по политическим причинам. Хотя, в Турции нашлась натура и для берега, и для гор, и для «каменного города» в Занзибаре — в целом, здесь можно было бы снимать любую экзотику и выдавать ее за что угодно, усиленно пытающиеся походить на европейцев турки были рады этому способствовать. Эмма перестала хмуриться и наконец мне ответила. — Можно было поехать в Эфиопию. Или во французское что-то там… На Экваторе. — В Эфиопии местные тебя прирежут. Подумают, что ты итальянка. Она снова засмеялась — да ладно, брось. Хотя в ней действительно были какие-то южные черты. Желая сменить тему, я спросила: — Ты пойдешь к другу Харлана? — Нет. Не потому что я хочу тебя с ними бросать, — меня она считала скрытным человеком, бегающим от людей, — Но мне все еще нехорошо. — Тогда я вынуждена тебя оставить. Часов у меня не было, но я постучала по голой руке и мы распрощались — я осторожно поцеловала ее горячий лоб. Я вынырнула из комнаты, а она, кажется, снова заснула. Только я успела вернуться в свою комнату, в дверь постучали, и я увидела перед собой широкое лицо Харлана. — Жду вас. Он галантно подержал дверь передо мной. У него было удивительно благодушное настроение, возможно, ему удалось где-то добыть холодной воды. Любезно поблагодарив его, я добавила: — Первое время мне казалось, что вы меня терпеть не можете. С моей стороны это было лукавство. Скорее я его. Он же, кажется, был ко мне изначально расположен и в тирании упражнялся на всех кроме меня. — Вы не правы. Я человек добрый. Хотя мои нервы вы потрепали, да? Я пожала плечами — смущенно и попыталась перевести тему разговора. — Скажите мне, что это у вас за приятель? — Тоже режиссер. В прошлом. Фриц Кресс, — он изучающе оглядел меня, но признаков понимания не увидел, — Ну я и не ждал, что знаете. Нет, все-таки доброты в нем хватает едва на пять минут. На лестнице к нам присоединился Вилли. Остальных Харлан то ли не звал, то ли звал, но получил отказ. Компании Вилли я по крайней мере была рада, хотя и не очень хорошо его знала. Этот Кресс приехал на дорогой, но старой машине — кажется, на «Линкольне», с откидным верхом. Когда дверь машины открылась, я невольно сжала зубы. Он был чудовищно уродлив. Это была жаба в человечьей коже. Мне стало неловко, я считаю себя культурным человеком, который не должен так думать. Но как же он был мерзок, даже вообразить такое в иной ситуации мне было бы стыдно. — Вот и мои дорогие друзья, — он радушно поздоровался и голос у него оказался на удивление мягкий и приятный. Потом он поцеловал мне руку. Это я приняла стойко, — А вы, должно быть, главная кинозвезда здесь? — Нет, я сценарист. — Никогда бы не подумал, что вы не актриса. Я натужно улыбнулась. Должно быть, многие мужчины считают это отличным способом расположить женщину к себе — делать вид, что она гораздо красивее, чем есть на самом деле. Разговор на эту тему не пошел, я упомянула, что настоящей актрисе главной роли нездоровиться, и мы втроем поехали в ресторан — оказывается, здесь даже был ресторан. Мои ожидания от него были невелики, но там даже было чисто, были высокие столы и стулья. За перегруженным столом, ломившимся от разных вариаций теста с мясом и мяса с рисом, я наблюдала за тремя моими спутниками. Харлан был доволен. Он разговаривал с Крессом и в основном о вещах далеко минувших дней, которые я понимала с трудом. Куда-то они вместе ездили, а их общий знакомый Зепп, он дурак — да, дурак полный. У Вилли сохранялся необычно-напряженный вид. Кажется, у него Кресс сразу вызвал сильную неприязнь. Все вопросы, обращенные к нему, он задавал сквозь зубы: — Неужели вам нравится жить в такой глуши? — Я живу уединенно. Не надо говорить «в глуши». Пожалуй, я понимала его. Может быть, не в выборе этого места, но я тоже всегда старалась жить и не зависеть от людей. Города меня пугали. Вилли съязвил: — Вам нравится жить так уединенно?, — откуда в нем появилась такое желание к провокации, я не могла растолковать. Но Кресс отреагировал спокойно: — Здесь не так плохо и гораздо лучше, чем в Стамбуле. Это отличный город. — Двенадцатитысячелетний? Не заметив иронии, он кивнул. — Да, и к тому же у меня хороший дом. С видом на Ефрат. Внезапно за окном раздалось громкое пение, как я догадалась, уже привычная к местным порядкам — с высоты менорета. Вилли спросил, ни к кому не обращаясь: — Почему они поют по-турецки? Меня вопрос удивил: — Вы научились их различать? — Я всегда их различал, — Вилли пожал плечами. Пользуясь статусом старожила, Кресс ответил: — Ататюрк запретил им читать азан и намаз на арабском. Все только по-турецки. Вмешался Харлан, до того несколько минут удивительно молчаливый. — Он правильно делает. Как можно вообще молиться на иностранном языке. Вилли взвился: — Вы что, Мартин Лютер? — Я не Мартин Лютер. Раз берешься просить что-то у бога, будь добр проси на своем языке. — Какая разница? Вы думаете, что богу нужен переводчик?, — у него был очень оскорбленный вид и он повернулся ко мне, видимо, чтобы я вступилась за него, — Поддержите меня, вы же католичка. — Я католичка? Без ответа остался глас вопиющего в пустыне. Он снова повернулся к Харлану. — Вы считаете, что нужно насильно все переводить? Харлан невозмутимо закивал. — Да, в Турции должны говорить по-турецки, в Германии по-немецки. Хватит превращать религию в инструмент международного влияния. Мне показалось, что спор приобретает гнусный и бредовый характер. Его очень кстати прервал Кресс. — Перестаньте. Они все равно дома читают по-арабски. К тому же нетактично вести такие споры на чужой земле, где вы сами иностранцы и иноверцы. Замечание оказалось кстати, потому что оба приобрели пристыженный вид и вяло продолжаясь еще несколько фраз, спор завял. Вообще, не смотря на свой чудовищный вид, Кресс оказался милым и приятным человеком. Удачного шанса спросить, что именно он режиссировал, мне не выпало, вернее, шанс-то был, но я не хотела прерывать бодрый и быстрый разговор. По крайней мере, обстоятельства его знакомства с Харланом стали мне известны даже в слишком глубоких подробностях. Уже на обратной дороге он радушно заверил: — Если вам нужна моя помощь, то обращайтесь. Харлан, естественно, не преминул этим воспользоваться: — Мне очень нужна. От местных ничего не допросишься. И он принялся расспрашивать, где достать машину, где купить вина, но хорошего — оказалось, что такого тут не водится — и как бы ему избавиться от насекомых. На все вопросы он получал ловкие рациональные ответы. Эти расспросы продолжались и когда мы если, и когда ехали обратно. Сначала я слушала с интересом, потом мне начало надоедать, только хотелось вернуться и помыться. Вилли же все время смотрел на Кресса волчьим взглядом. Уже когда все разошлись, а мы вдвоем остались на крыльце гостиницы, рядом со скучающими чистильщиками обуви, я спросила его: — Признайтесь, этот Кресс, что он вам сделал? Вместо ответа он уклонился: — Как, по-вашему, здесь может оказаться европеец? Я пожала плечами: — Думаю, мне неизвестен смысл этого вопроса. — А я вам скажу. Европеец может сюда только бежать, скрываясь от страшных обвинений, — у него загорелись щеки. Думаю, от сильной жажды справедливости. — Конечно, я никого ни в чем не уличаю. Это мое мнение. — Спасибо, Вилли. Я бы не была так категорична. — Я офицер. Имею право, — отдав честь к непокрытой голове, он распрощался со мной. Все-таки для меня мир артистов — странный мир. Быстрыми шагами я вернулась на верхний этаж. Возле окна, сверля взглядом улицу за стеклом, стояла Эмма. Сначала она показалась мне совершенно неподвижной мраморной статуей, а когда я подошла ближе, то поняла, что это не так. У нее дрожали руки. Почему-то это меня так зацепило. Уже потом я заметила, что у нее вообще был странный вид, бледный и бескровный, несмотря на духоту. Подойдя ближе, и как будто оставшись незамеченной ей, я встревоженно спросила: — У тебя что-то случилось? В беспокойстве я взяла ее за обе руки, почти схватилась — наверное, чтобы удержать их неподвижными. Но она помотала головой. — Ничего. — Ты уверена? — Да, — внезапно она вывернулась от меня и раздраженно отчеканила, — Отстань с такими вопросами. Злой я увидела ее в первый раз. Это меня отпугнуло, я подумала, что все-таки совсем ее не знаю. Я знаю, какая она обычно, но, человек ведь не исчерпывается этим «обычно», у него много лиц. Но разозлиться в ответ я бы точно не смогла, поэтому просто шагнула назад, отдаляясь, и пробормотала: — Извини. — Нет, ты извини, — казалось даже, что она испугалась сама себя, так быстро изменился ее тон, — Что-то на меня такое нашло. Это все из-за солнца сегодня. Этот инцидент я предпочла поскорей забыть. Если есть право радоваться, право плакать, значит есть и право гневаться. Обиды она мне все равно не нанесла, хотя умудрилась извиниться после — и еще потом два раза. И я действительно не приставала к ней больше с такими вопросами. Хотя в душе я, наверное, и переживала. Что могло случиться? Что она там увидела? Съемки начались на третий день после приезда. В первый день стояла страшная жара, еще хуже, чем было, и никто не решился выползать из гостиницы, а второй день был потрачен на поиски «песчаной» натуры — рано утром Харлан и Кресс уехали дальше от города, пытаясь успеть до солнца. Я даже не пыталась проявить инициативу и поехать с ними, весь день провалявшись с новой книжкой Кестена. Я купила ее в Анкаре, на прилавке с другой эмигрантской литературой — гадать, что именно вынудило этого безобидного человека, автора исторических романов, бежать из Германии, я не стала. Книжка меня не впечатлила. В долине мы снимали возле этих самых хижин. Я говорю, «этих самых», потому что в основном за ними мы сюда и приехали, остальное только сопутствовало. Хижины представляли собой песчаные перевернутые ульи, по всеобщим заверениям очень древние, заставшие еще библейского Авраама. Негров играли местные потемнее. Жили они отдельно от нас, привезли их из двух деревень на автобусе и пообещали заплатить зарплату за каждый съемочный день и бесплатно кормить. Их называли «зенчи» — черный, но понять, откуда люди столь отличные и от всех остальных турков, и от курдов, взялись в Турции, я так толком и не смогла. Кажется, это были потомки османских рабов. Все, что раньше казалось мне таким любопытным: съемочный процесс, люди с мегафонами, яркие светильники, все уже сильно приелось. Если раньше я старалась присутствовать каждый день, на каждой минуте, непонятно за чем присматривая, то теперь я начала от съемок отлынивать, и чаще отлучаться. Палаточно-автобусный лагерь, в котором приходилось проводить целый день, мне не нравился. Съемки становились более и более изнурительными, так что я была рада, что меня ничто на них не держит. Единственное, ради чего я могла присутствовать — это Эмма. Мне нравилось, как она играет, нравилось гораздо больше, чем в первые дни, нравилось смотреть на нее исподтишка, пока она совершенно точно сама замечала меня. Я хотела увидеть ее. Пускай это будет ее фильм. И никак не мой. Десятого, кажется — впрочем, я не считала — июня я решила приехать и отсидеть весь съемочный день. Он начинался со сцены, где Эмма целовала Вилли Биргеля — вернее, Лида целовала Франца. С первого дубля, естественно, ничего не сняли. Наверное, я должна была испытывать некие другие чувства, но мне было забавно. Во-первых, потому что я сама это и написала. Во-вторых, потому что я знала, не может здесь быть никакой реальной страсти. Звук хлопушки и вся страсть прекращалась. Герои фильма — набор движений, сами актеры — марионетки, их исполняющие. Без управляющей руки сценариста, моей руки, ни богобоязненный Вилли, ни лесбиянка Эмма никогда бы не додумались воспроизвести этот набор. Эту мысль я по-разному обдумала раз десять. Она оставляла у меня странное послевкусие. В перерыве, когда я пыталась уйти подальше от людей, и к тому же найти незанятую тень, меня нашла Эмма. Ее облик сразу меня встревожил. Недавно она уже была в таком виде — на ее дрожащих руках, как будто от напряжения, проступили объемные вены, лицо ее казалось окаменелым. Без лишних слов она подошла ко мне: — Мне надо срочно уехать. — Что с тобой происходит?, — я обещала не спрашивать, но не сдержалась, — Что случилось? — Мне нехорошо, — она схватилась за меня, цепко, почти до боли, — Отвези меня назад в город. Пожалуйста. Водить она не умела. В Берлине это не было проблемой, даже здесь в городе. В тот момент же я почувствовала, что она оказалась в беспомощной зависимости, причем зависима только от меня. Она не просто просила, она умоляла. Поэтому я не смогла отказать. Никогда не смогла бы — даже если бы она на меня так не смотрела. Подчиняясь ее нервному напряжению, я тоже начала торопиться. Не взяв вещи, солнечные очки и пустую сумку, бегом я двинулась к машине, завела ее, ощутив удушающую жару в салоне — ключ был там же. Она села на переднее сиденье. Машина была казеная, вернее, была арендована у местного лично Харланом под расписку, но в целях общего удобства. Словно сбегая с места преступления, я дала по газам. Колеса забуксовали на песке, я нервно задергала ручку коробки передач, пока все-таки с трудом не выехала на твердую дорогу. Видел кто-то уезжающую машину или нет — я не знаю. Я не разглядывала. Предупредить кого-то, что я взяла машину, я тоже не догадалась. Уже отъехав далеко от лагеря, оказавшись на дороге из аэродромных плит, я решилась снова с ней заговорить. Мне было страшно за нее, потому что в ней произошло что-то, о чем я не могла даже догадываться. И еще — я почувствовала бессилие, уже собственное. Я хотела помочь, что-то сделать, хотя бы выслушать и успокоить, но не могла. Потому что невозможно помочь человеку против его воли. Стоило сразу это понять и замолчать, пока она сама не решит открыться мне. Но я начала допытывать ее. За нами нос в нос тащился «Студебекер» и я поглядывала то на него в зеркало, то на ее лицо. — Почему ты не хочешь мне сказать? — Что сказать? У нее оставался непроницаемый вид. Наверное, мне стало обидно — почему она мне не доверяет. Даже делает вид, что не понимает вопроса. Я ее люблю, у меня же только благие намерения. Ко мне закралась подлая мысль: в конце-концов я могла ее никуда и не везти. — Я же вижу, что с тобой что-то происходит. Я обещаю, что я тебя спокойно выслушаю, что бы там ни было. Что бы ни стоило помочь тебе, я помогу. Казалось, я удачно подобрала слова, вот сейчас она ответит — но нет, опять: — Ничего со мной не происходит. — Если ты не хочешь, просто скажи — «я не хочу». Мимо промелькнула отара овец. Я старалась почаще поглядывать в зеркала. Между стыками плит машину трясло. И снова: — Ничего со мной не происходит. Внезапно я вспылила, ударила рукой по клаксону. Меня охватила такая злоба, просто чудовищная. — Ты меня совсем за идиотку держишь? Просто ответь по-человечески! Снова в зеркале мелькнуло лицо Эммы. Бледная, с возбужденным взглядом — она меня испугалась. Что-то нашло на меня. За ней, на заднем сиденье, я снова увидела лицо. То самое лицо, которое видела много раз, но никогда не могла ни рассмотреть, ни опознать. Он оставил отпечаток в моей голове. Конечно — мираж. Но одной секунды миража хватило, чтобы ввергнуть меня в дикий панический ужас. Мои руки, не слушая голову, крутанули руль вправо. Пространство заполнилось овцами, сзади загудел «Студебекер», и я вылетела с дороги. Все было так быстро. Наверное, стоило протереть глаза, не терять самообладание. В конце-концов наехать на овец. Я не хотела. Я не так быстро ехала. Не знаю. Стоит ли оправдываться?