Псих 2.0

      — Антон! — К парню подбегает девушка. Бледная, осунувшаяся, на ней лëгкая стëганная куртка, и платочек, который она придерживала рукой. Легонько, слегка неловко она подбегает к Антону. Звëздочкину, чтобы перекурить и подумать, пришлось выйти за территорию школы на ближайшую улицу, чтобы камеры на территории не засекли, и это, кажется, было незнакомке на руку. Она потянула Звëздочкину дальше за угол, бесцеремонно, но её что-то сильно беспокоило, так что парень не сопротивлялся, какими-то фибрами души понимая, что это важно.       — Вам… Нужно что-то? Помощь? — Он смотрит на закрытое платком от прохлады лицо, и не может понять, точно ли оно ему незнакомо? Что-то было в этих зелëных глазах, далëкое и тëмное…       — Не помнишь совсем? — Тихо и нервно хихикает особа нежным голосочком, навивающим на мысли о ком-то… Наташка — сестра Димы. Так нервно сейчас стояла и смотрела снизу вверх, грустными, слегка влажными глазами.       — Помню. Хотя не хотел бы. — Антон отходит подальше. Этот человек стал вызывать отвращение, он покрывал того, кто мог причинять боль людям. В их доме насиловали человека, с криками и кровью, они сидели и слушали, видели, что происходит, и продолжали сидеть и слушать.       — Антошенька, я понимаю, я себя тоже не простила… — Она открывает лицо и опускает голову. — Это наша вина и было… Только нашим делом, понимаешь? Пока мы молчали и он издевался над нами — это только наше дело. Я… Не могла поверить, что он пойдёт дальше, долго винила себя… Нельзя больше молчать, Антон.       — Так… И к чему это всё? — Она говорила нервно, не могла собраться с мыслями и отвлекалась. Из того, что она сказала, Антон понял одно — он не в праве её винить, ведь тоже молчал. Но и что они могут сделать?       — Да, так… Мы можем с этой ситуацией… Ну, твоей. Мы можем вместе свидетельствовать, так больше шансов, доказательств. Я могла привести другие случаи… Ну, семейные, но с этим разбираться даже не будут… — Антон тут-же напрягся. Нет, не стоит того, опасно, слишком опасно.       — Я не могу…       — Антон, прошу! Это не может так продолжится! Он пойдёт дальше, вдвоём больше шанс доказать, что этому человеку в обществе не место. — Звëздочкин задумался. Дима ведь мог и не отстать. Так отчаянно девушка чуть-ли не кричала перед ним, готовая, кажется, даже на колени броситься.       — Я… Ну… Я подумаю, хорошо? — Антон правда не знал, что и думать, но это же обезопасит других? Сейчас этот человек разгуливает по школе, свободно и ничего не боясь, но это же не правильно. Наташа от его слов просияла каплей надежды, из внутреннего кармана, вместе с билетами на автобус, её рука достаёт смятую бумажку с номером.       — Позвони мне, Антош. Ничего не бойся главное, я верю в тебя. — Милая улыбка появляется на измученном лице.       — Да… Хорошо…

***

      «Антон, почему Светлана Анатольевна говорит, что ты не в школе? Сейчас же иди!»       Грозно звучит голос мамы из телефона. Антон стоял всё ещё на улице, не в силах зайти обратно. Он просто не может там находиться, если спросят, если докопаются? Вдруг слухи пошли, или просто Дима, он просто там, он просто снова и снова будет издеваться, пользуясь тем, какой Антон слабый и тряпка…       — Нет. — Твëрдо и чëтко. Правда для мамы звучит как протест первоклассника. Она ничего не понимала, не хотела понимать.       «Что значит нет?! Антон, ты переходишь границы! Хватит. Себя. Жалеть. От тебя уже ничего не требуется, уже ниже некуда, учись и всё! Твой эгоизм уже дальше зайти не может!»       Парень молчал. А смысл что-то говорить? Нужны ли маме его переживания? Нет. Она хочет хорошую картинку, чтобы ставить перед людьми и говорить, какая она молодец. Для чего ей разбитое, сломанное? Она всю жизнь приучала человека быть хорошим и соответствовать, но человек сам падает и разбивается, уничтожив это. Не хочется думать о таком.       «Молчишь… Ну, молчи. Раз ты ничего не делаешь — мне растить тебя незачем. Взрослый уже, всё он знает! Хорошо. Иди куда хочешь, но дома тебя не ждут.»       — Мам, ты серьёзно? — Говорит Антон на выдохе, словно до этого просто задерживал дыхание от напряжения.       «Да, Антош, да! Ты неблагодарный, ничего не делаешь. Только жалеешь и жалеешь себя. Сил нет уже…»       Сброс.       Она на эмоциях, Антон это знал. Скорее всего, даже впустит домой. Но правду мать уже выдала — его там никто не ждёт. Его никто и нигде не ждёт. Он шёл среди кучи людей и был с тëмном сосуде, из которого выкачивают кислород. А люди шли и не видели, даже если бы Антон закричал, ни отец, ни мать, ни «друзья», что даже не особо интересовались, никто бы не услышал. Он в этом сосуде с грязью и болью только с одним человеком — Дима, и это жизнь…?       Антон отдалился от Оли, от родителей, от всех. Полно народу вокруг, да только парень всё равно один. Даже не просто один, а стоит напротив других, что хотят закидать его камнями за все огрехи, вколоть пару вил и поджечь в конце. Грудную клетку словно что-то ломало каждый раз, когда парень это осознавал. Никто не придёт к нему сейчас, сколько не плач он у порога дома. Не обнимет, не поможет справиться, каждый взгляд и каждая секунда жизни лишь закапывает глубже. Его жизнь просто лишняя, мешающая тем, кто был дорог. Порой казалось, что это другая реальность, или сон, но так больно, так чертовски реально больно…

***

      — Ох, Сашка… Такое дело произошло нынче. — Мужчина сел за стол. Это друг семьи Андрея, в полиции работает, человек стойкий, но сейчас даже он был в некотором шоке. Он взял поданую румку с водкой, выпивая залпом и тяжело выдыхая.       — В нашем городе то? Снова херня какая-то, то тишь да гладь, то как сглазили. — Грузный мужчина сел напротив, стул слегка поскрипывал, пока аккуратно горячительный напиток лился в рюмку. — Поведай уж, Роман.       — Да не говори… — Так называемый Роман вздыхает. — В общем. Вызов. Говорят, мол, соседи кричат. Думаю, ну жена может отхватила, часто у нас такое.       — А что разбираться то ехать? Раз отхватила — значит по делом. — Голос этого человека хриплый, громкий. Где-то в зале вздыхает и жена, всё отбитой головой думая, что правду муженёк говорит, да сама синяки прячет.       — Фу ты! Это ты бабу свою забиваешь, а мы проверить всё равно должны. — Роман сидел, кажется, даже не замечая несостыковок. — Приезжаем значится, а там парнишка, семнадцать лет. Колено простреленно, лежит загибается. И у порога девушка разложилась, кровь течёт, да пистолет из руки выпал.       — Чтож произошло то такое…? — В замешательстве спрашивает собеседник, не понимая, за кого вообще болеть в этой ситуации.       — А вот идём дальше. А в другой комнате трупа два. Женщина старая, да девка помоложе. Голова прострелена, все побитые. Лежат, видно боролись. Парня увели, девка у порога то еле живая была, рёбра поломаны, да нога. Внутреннее кровотечение кажется, ну, мне потом там сказали. — Он выпивает ещё, вздыхая, видно, тяжко говорить. — Ты бы видел это… Она опухшая потом, еле видит. Даже голова подбита, кровища откуда можно.       — И живая? — Мужчина перед полицейским недоверчиво крутит головой, задавая вопрос.       — Да живая, слава богам. Её, оказывается, парнишка тот убить хотел, да ещё одну сестру с матерью захватить. Те то сразу умерли, а та его и подстрелила.       — И чтож такое у них, что страсти такие? — собеседник заинтересован, даже бутылку водки уже позабыли за диалогом.       — Мы опросили. Соседи говорят вечно у них что-то странное, вечно девки шуганные, да брат их странный какой-то. Молодой такой, да на мать в кулаками, и сестёр! Да мало того, помнишь дело то, про Антона?       — Ну помню.       — Дневники вёл этот зек малолетний, там нашли, что он и в том деле замешан. Пока доказать точно не можем, не признаëтся.       — Дак, а Антона опросить? Он если чо скажет так его батька то ух… Всех провертит, посадят Диму надолго. — Он пьёт с горла, уже не тратя время на посуду.       — Не можем пока, его экстренно в психушку упекли.

***

      Так ли важно то, насколько твой ребёнок хорош в чём-то? Или лучше других? Так ли важно, чтобы мама того самого Пети, ставила твоего Антошу в пример? Нет, зададим вопрос по-другому. Так ли важно это всё, когда видишь его мясо в красных, глянцевых разрезах?       Отец вызывал скорую. А мать понимала, как всё было неважно, пока сливала воду красную, да перевязывала руки, чтобы не утëк тот в мир иной. А он лежал, такой бледный, почти не дышал, всё шептал одними губами «Прости».       — Ты меня прости, сынок! Прости, за всё прости… Только не засыпай, только не уходи… — На коленях у ванны, вся крови своего сыночка, она держала его за руку, рыдая. Она трясла его, когда тот закрывал глаза, боясь, что Антон закроет их навсегда. И всё сразу так не важно, какой он, что он делает, лишь бы тут был, лишь бы живой…       — Мам… — Хрипло зовёт голос. Мать гладит того по слегка мокрым волосам, смотря как гаснет пустой взгляд янтарных глаз. Сейчас она хочет прислушиваться к каждому слову. Не получится прятаться от кровавого искалеченного трупа своего ребёнка, когда он был такой внутри — это ещё было не важно, но сейчас он мог обрезать всё.       — Тише тише… Папа скорую вызовет, держись… — Она подскочила. Пропитался красным бинт на руке. И всё рыдала и рыдала, будто всю боль, через которую ребёнок её проходил, через себя она её пропускала в момент. Единственный сын, неважно какой он, больше ничего не важно, просто останься…       Просто останься…       — Дай его мне. — Отец расторопно накладывает жгут. Они пытаются его спасти. Снова столько мороки из-за него. Антон смотрел и видел как плачет мать, как переживает отец. Картинка расплывалась и была надежда, что всё наконец станет темнотой.       Антон уже не хотел спасения.