Москвичей не жалуем

            Жизнь отражается в тоскливой мелодии и звонких голосах исполнителей. Хобби Антона — пиздострадать и слушать песни из его детства, изредка проронив слезу. Ведь с возрастом становится понятен смысл этих песен, а жизнь оказывается не такой радостной.       Ранее такие наивные и веселые тексты, превращаются в до боли родные и печальные, разрывают изнутри. Где-то в груди порой слышен хруст. Почему все не так красочно как раньше?       «прекраное далеко, не будь ко мне жестоко»       Шастуну постоянно хочется рыдать. Отчаяние пробирает до костей.       Сколько бы тысяч раз в детстве он не пропел эти строки, не промурчал себе под нос, возвращаясь из школы — судьба не пощадила.       Сколько бы не прошептал как молитву — результат все тот же.       Несколько струек крови стекали по руке, растворяясь в каплях воды на раковине. Оперевшись об эту самую раковину обеими руками, что локти слегка выгнулись в обратную сторону, Антон наблюдал как кровь все течет-течет-течет.       Течет-течет-течет.        В ушах стоял навязчивый звон разбивающихся о керамику капель, падающих из протекающего крана, а тусклое освещение лампы над зеркалом все равно раздражало и хотелось до минимума уменьшить яркость всего вокруг.       Чувствовал он себя амебой, не имеющей определенной формы, без намека на существующие где-то внутри эмоции. В его груди будто была дыра, и Антону казалось, что если он сейчас посмотрит в зеркало, увидит сквозь ребра противоположную стену ванной. Лишь погружаясь внутрь своего сознания и размышляя в какой момент он свернул не туда, вывод почему-то всегда был совершенно определенный и несомненно один: при рождении, когда не менее грустная тетенька-фельдшер доставала его из утробы матери. Наверняка она была такой же несчастной как и остальные люди вокруг Антона. Кислые ебальники, серый и грязный город, больше напоминающий свалку.       От таких «красот» хотелось лишь проблеваться и забыть о существовании этой помойки, но Антон обречен. Образ его захолустья клеймом отпечатался в памяти. Он с детства видел отношение взрослых к друг другу, слишком хорошо понимал, как они все презирают и ненавидят окружающих, концентрируясь лишь на своих несчастьях.       Как тут не пытаться выйти в мир иной?       На деле Антон хотел жить больше всех блядских людей на этом свете. Он давно это понял, а вместе с тем и осознал что любовь эта — невзаимная и болезненная, как и все остальные.       Антону для счастья надо чуть-чуть: первое — хорошее отношение к нему. Да и этого в принципе вполне достаточно.       Когда последний раз его воспринимали как человека? По-человечески поинтересовались его состоянием, спросили про самочувствие, проявили заботу, внимание. Может разок-пару было, но Антон этого абсолютно не помнит. Все слилось воедино, хорошее парадоксально стерлось, плохое — въелось внутрь и осталось глубоко, оседая грязной пылью на внутренних органах и не желая оставлять его в покое.       Завороженно, будто под гипнозом, Антон проводит лезвием вдоль руки, но совершенно не нажимает, лишь раздумывает, о том, что можно покончить со всем сейчас. На руке остается длинный тонкий след, через который чересчур легонько проступает кровь.       «Нет, не сейчас.»       Он все еще таит где-то внутри надежду на теплоту и счастье, среди мрака и той самой пыли охраняет небольшой, почти потухший огонек веры.       «Сегодня дата некрасивая»       Уже в комнате, сидя на кровати с чересчур перетянутой бинтом рукой, Антон вновь погружается в мысли и продолжает пиздострадать. Устав от своего умения думать, он резко накрывается с головой, насильно заставляя себя уснуть. Однако тщетно — организм хочет бодрствовать.       Его жизнь ему неподвластна, да и как может быть по-другому, если он не хозяин самого себя и даже уснуть по собственному желанию не может. Поэтому Антон лишь выглядывает из одеяла, рассматривая темноту комнаты, ощущая физически давящую тишину квартиры.       Каждое утро Антон встает с надеждой, что сегодня уж точно все изменится.       День прошел, число сменилось, ничего не изменилось.       Отчаясь еще больше, чем прежде, Антон каждый вечер ложится спать, и вновь просыпается с надеждой.       Замкнутый круг наивных мыслей Антона потихоньку разрывается и в какой-то момент он перестает даже думать, что будет этим днем, наизусть выучив каждый шаг. Монотонно выполняет ежедневную рутину: встать в школу, отстдеть уроки, прийти домой, запереться в комнате, принять душ, лечь спать.        Выполняя каждый день одно и то же, словно робот, он со страхом задумывается о будущем: выбраться из этой рутины кажется чем-то невозможным, будто это за гранью его понимания, как размышления о бесконечно-вечной вселенной, жизни после смерти и остальной высокофилософской параше, будто это действительно важно.       За свои семнадцать лет Антон понял, что пытаться вникнуть во все эти «важные» вопросы человечества — пустая трата времени, а в его жалком существовании нет и капельки смысла. Желание тоже отсутствует. Иногда заходясь в безудержной истерике с приступом дереализации он в полной мере понимает, что не хочет даже знать, что такое жить, испытывать радость или грусть ему омерзительно и лучше бы он совсем не рождался, чем вот так. И почему так получилось, что он родился именно такой и именно в этом месте, кто так решил или почему так сложилось?       Антон не может вытерпеть эти мысли, загоняющие его в глубокую тоску, он устал-устал-устал. Антон не может назвать себя верующим, однако вновь зачитывая единственную выученную наизусть молитву, он просит благословения, он умоляет, чтобы это прекратилось.       По щекам текут слезы, которые Антон даже не сразу замечает. Ему насрать, он хочет перестать задумываться, почему именно с ним переключилось такое несчастье, кто выбрал именно его. Снова в этот вечер он хватает лезвие и не жалея себя, ни капли не задумываясь о последствиях, он режет плечи, вложив всю боль и страх в эти движения.       Постель пачкается кровью, рядом падает лезвие, Антон заходится в немом крике, подавляемом ладонью. Он не может издать ни звука, по привычке сдерживая всхлипы и вздохи, боясь издать хоть малейший шум, который выдаст его истерику. он прижимает рукой окровавленное плечо и падает им же на кровать, прижимая к себе ноги и до пятен зажмуривая глаза. Его отпускает, он чувствует себя будто после бэд-трипа.       Его вырубает сразу после того как он перематывает плечо и стаскивает простынь, небрежно запихивая в шкаф. Так и засыпает на голом матрасе, без подушки, которая нерадиво валяется на полу, тоже впитав в себя запах металла, лишь накрывшись с головой одеялом, в надежде, что задохнется от духоты во сне. Он сам еще не понял, зачем продолжает свои страдания. Либо все же надежда никак не хочет угаснуть внутри, либо боится, что после смерти есть еще какая-нибудь жизнь. Это не так уж и важно.