Фотографии на пленке

Его освобождают досрочно. Его освобождают раньше положенного времени. Его выпускают на свободу под свой же страх и риск. Его отпускают за деньги. И деньги по правде решают все, сегодня они решают все. Даже если счастье нельзя купить за деньги, что крайне сомнительно, за них можно овладеть и иметь. Человеку свойственно овладевать и иметь что-то. Человеку свойственно желать власти: над собой, другими, планетой, имуществом, жизнью, судьбой или смертью. Человек слаб, и лишь деньги способны подарить ему власть. Они и были придуманы для того, чтобы овладевать чем-то без затрат. Руки впервые за долгое время не сковывают наручники, а глаза видят что-то кроме стен тюремной камеры. Нет, жизнь в тюрьме при деньгах не худшая. Почти похожа на обычную. Он много читал, учился, знакомился с такими же отбросами, играл в покер, курил, торговал и пил. Ключевое здесь слово "почти". Жить в неволе для того, кто привык к свободе — просто ужасно, и он готов променять все свои блага на обычную свободу, что сейчас ему вручили прямо в руки совсем за небольшую плату. Срок сократили в двое, но семь лет все равно оказались для него адом. Настоящим, кромешным и крайне долгим адом. И выйдя из тюрьмы, его глаза горели желанием не просто убивать, а именно мстить. Мстить долго и упорно. Мстить так, чтобы каждый понял глубину его задетых чувств. Но так поступит лишь ребенок. Он уже давно им не является. Ему уже 27. Пора вести "игры по-взрослому"? Так ты сказал, да? Память за 7 лет могла и изменять. В отличие от сердца. Оно всегда было до ебейшего правильным и честным, почти ненормальным и чистым. А память могла коверкать чувства и воспоминания, больное вычеркивать из жизни, счастливое омрачать, а плохое делать набожно хорошим. Таковы ее свойства. Она ненадежна. Человеческие чувства тоже, но не любовь. Он приехал домой впервые спустя долгое время. Квартира на окраине Сеула. В одном из самых опасных районов в прошлом, и самом приличном сейчас. Он знает, кто постарался над этим. Цветы за 7 лет иссохли, земля превратилась в непонятный кусок неизвестно чего. Пыль скопилась в ней, дышать было тяжело. Он открыл окна, но тут же задвинул шторы. Огляделся. Первым делом снял куртку с обувью и убрал чемодан, его он не будет разбирать, как и задерживаться в этой комнатушке. Денег на карте немерено, а цель уже есть. Для ее исполнения перебраться стоило в центр, а дальше... Дальше он непременно решит, что ему делать. Но сначала... Сначала он проходит вглубь комнаты. Оглядывает ее придирчивым и долгим взглядом, почти пронзительным. Хмыкает. На столе лежит фотоаппарат. Он подбирает его и любовно оглядывает. Его уже не включить, а фотографии увидеть нельзя, но он точно знает, что ему нужно взять. Достает из кармана ключ, наклонившись, отворяет самую нижнюю дверцу. Там скопилось еще больше пыли. Она мешает ему дышать, и он тут же начинает громко кашлять. Это не так страшно, важнее то, что он обнаруживает внутри. Это память, напоминание о его прошлом до тюрьмы. В этом прошлом он по-настоящему счастлив и удовлетворён. Это было так давно, но ощущение, что совсем недавно. Множество папок, пронумерованных от 1 до 12. Еще одна пустая папка, которая должна была быть с номером 13. Он достает их все. Открывает и начинает медленно листать. На каждой странице фотографии. Фотографии одного и того же лица. Фотографии одного и того же человека. Но каждая из них не похожа на предыдущую. Они все подписаны, число и небольшие строчки, написанные от руки. Но он, итак, наизусть знает каждую из них. Наизусть помнит каждое воспоминание. И это приносит боль. Смотрит равнодушно, а после разъяренно. Вырывает лист, мнет и комкает фотографию. Со злостью ударяет кулаком о стол и вскрикивает. Но быстро приходит в себя — ему нельзя проявлять эмоции к прошлому. Ему нельзя показывать их себе или кому-то еще. Ему нужно забыть о них, это будет правильно. Только вот он тянется к карману брюк. Достает паспорт и вынимает оттуда бумажку — это сложенная дважды пополам фотография. На ней они вместе. Они счастливы и смотрят прямо в объектив фотоаппарата. На ней он запечатлел самый безупречный образ смоляных волос и карих глаз. Он начинает смеяться. Смеется, смотря на фотографию, а сердце бьется слишком быстро. Колотится, выпрыгивает из груди. Он кричит "плевать", а самого это же слово режет и бьет по самому больному. А после, смеясь, будто сумасшедший, он кричит: — Воплощение твоих кошмаров на свободе, милый. × × × Чимин сидел в своем кабинете. Было душно. Это все душило парня, он поправил галстук, чуть приспустил его. Усилил мощность кондиционера. На дворе весна, солнце пекло, его лучи, казалось, были везде. Он сморщился и оглядел гору документов, что лежали на его столе. Это следует сделать к пятнице. С каких вообще пор он занимается подобным? С каких пор променял свою яркую молодость на этот душный кабинет с костюмом? Взрослеет, а то и стареет. Его мечтой всегда было поселиться в центре Сеула, да только сейчас он сомневается слишком сильно. Было ли это правильным решением? В дверь постучали. Чимин отложил ручку в сторону. В кабинет зашел мужчина. Его черные волосы были аккуратно уложены назад. Такой же строгий костюм. Он склонил голову, поздоровался и подошел ближе. — Слышал новости? — его грубый голос разнесся по кабинету. Никаких уважительных «Господин» или «Вы». А все потому, что ему было можно. Ему и еще одному человеку. Всего-то в этом огромном офисе. Он сел за стул, прямо напротив Чимина, ехидно усмехнувшись. Его глаза всегда были такими. Чимин никогда не видел в них благородства или смелости, лишь ехидство и отвращение. Но оно и было правильным, ведь благородство должно быть для кого-то, как и смелость. У Юнги не было никого. У него был он сам, а чтобы спасти собственную шкуру ехидства и ума вполне хватает. — Если ты еще не понял, что работы у меня на ближайшие пару ночей, то я не без отвращения сообщаю это — с губ Юнги слетел смешок, он расслабленно потянулся, а Чимин вновь взял ручку в руки, начиная крутить ее меж пальцев — О чем твердят? — Чонгук выходит сегодня. Чимин замер. Юнги знал эту реакцию, Юнги прекрасно понимал, потому и сообщил обо всем так быстро и скоро. Улыбка пропала с губ обоих, они напряженно огляделись. Чимин выкинул ручку в урну. Тяжело выдохнул. Внешне был спокоен и только Юнги видел, как по телу парня прошлась дрожь, как он судорожно сглотнул, как мелко начали дрожать его пальцы. Только Юнги знал, что их связывало. Он сморщился, и закурил. Курить здесь было нельзя, но Чимин и сам поспешно сделал это, одолжив сигарету у Юнги. Он давно уже бросил, вот уже как 7 лет. Только вот сейчас снова захотелось. И хоть он уже давно не курит, все равно достал черную пепельницу из нижнего ящика стола. Ловко и умело прикурил. Никотин его всегда расслаблял. Расслаблял лучше любого наркотика, лучше любого кофе и хуже Чон Чонгука. Мужчина выдохнул. Он окинул Мина уставшим взглядом. У Чимина бешено билось сердце, зрачки расширились, как у наркомана, все внутри трепетало. Но не боялось. — Прошло всего 7 лет. Он должен был сесть на 15, разве нет? — голос у Пака не дрожал, но Юнги сам все прекрасно понимал. Им не нужно было говорить, чтобы понимать. Мин засмеялся. — Что будешь делать? Сваливай из города. Лучше из страны — Юнги не шутил, лишь улыбался, словно дурак, потому что здесь стояли камеры, их могли уже подслушивать. Переводил разговор специально в неудачную шутку. — Выйдем? Юнги согласился, и они вышли. Вышли на улицу. Как странно, появлялись первые тучи. Солнце не скрылось, а ветер дул с севера. Похолодание? Неужели. Чимин взял вторую сигарету. Юнги просто стоял рядом, смотря вперед. Они у аварийного выхода, здесь их не услышали бы, даже если бы захотели. Здесь им не грозит ничего. Ноги у парня стали ватными, голова закружилась, он оперся на плечо мужчины. Тот ловко прихватил его, обнимая за талию. — Что мне делать? — Он найдет тебя рано или поздно. Я бы посоветовал тебе носить с собой пистолет и парочку наших людей, — сказал Юнги вполне спокойно, только у него у самого все рвалось внутри на куски. Он прикрыл глаза, чтобы успокоиться. Слушал щебет птиц, но они не помогали, никто сейчас не помогал ему. Чонгук будет на свободе уже сегодня в 4. Осталось всего пара часов, — Но лучше, готовься морально. Из-за тебя он сидел в тюрьме. Ты не отделаешься разговором по душам. Понимаешь? — Может, и правда за город смотаться? — Я арендую тебе домик и найму охрану. Можешь рассчитывать на меня. Не высовывайся парочку дней и не появляйся на публике. Я сделаю работу за тебя. Чимин выкинул сигарету. Затоптал. Его жизнь снова идет по наклонной? Неужели, он снова вспомнит ужас пережитого ранее? Сердце рвало на части, он метался между радостью и ужасом. Оставаясь непоколебимым внешне, изнутри он сомневался, и сомневался он именно в себе. В своей реакции на происходящее, на Чонгука. Перемен совсем не хотелось, его жизнь только наладилась, только стала похожа на человеческую, и что в итоге? Он снова должен потерять все это? — Расслабься. Выкрутимся. Пару раз подставишь лицо под его кулаки и забудется, — проворковал Юнги, когда они поднимались по лестнице. — Или задницу под его член, — неожиданно вставил блондинистый парень, что появился откуда не возьмись. И Юнги, и Чимин сморщили оба, одновременно и не сговариваясь. — Одно другому не мешает, — заметил Мин, но сразу осекся, замечая разозленный взгляд Чимина. Все замолчали и переглянулись. Это было неловко. Неловкость, что так не свойственна трем давним друзьям, сейчас захватила всех троих. Оба в сомнениях переглядывались, не решались говорить. Все были напряжены и причина одна — Чонгук. Юмор был неуместен. Первым сделал шаг Чимин. Юнги и Хосок последовали за ним. Распоряжения посыпались как по щелчку пальцев: подать машину, снять дом, поставить охрану к кабинету, дому и квартире Чимина. Началась суматоха. Все забегали, все закружилось, завертелось, заелозело. — Как думаешь, он появится? — напряженно спросил Хосок, когда вещи уже загружались в машину. Чимин улаживал дела с водителем, подписывал бумаги и был в стороне. Юнги сморщился, он достал сигареты и протянул их Чону. Он не особо часто курил, но только за этот день ушла целая пачка. И причина одна — Чон Чонгук. — Появится. Он как герпес: прошел на одном месте, выскочит на другом, — Юнги говорил без сомнений. Говорил голосом уверенного в своих словах человека — Но только вот уже совсем другое дело где. Мин сделал затяжку. Хосок взял зажигалку, прикурил и выдохнул кольца дыма. Тратить деньги на воздух он давно уже привык, а вот на дым... Тратил когда-то, тоже лет семь назад, а сейчас вроде и перестал. Лишь иногда одну, другую берет у Юнги, да так, чтобы Чимин не заметил. Сейчас же делал это в открытую. Руки уверенно держали сигарету, а вот глаза смотрели куда-то вдаль. Смотрели в пустоту, меланхолия настигла романтика. Как жаль, что век романтиков прошел, а меланхолия стала лишним чувством без корней. — К чему ты клонишь? — Хосок знал этот тон, может, даже понимал и столь явный намек. Только все равно спрашивал – не желал верить. — Он может наведаться и к любимому брату. Хосок рассмеялся. Этот смех был чистый и звонкий, громкий и задорный. Этот смех раньше согревал душу этих двоих, а с годами услышать его было все сложнее и сложнее. В прочим, время не могло щадить кого-то одного и особенно беспощадно оно к тем, кто зациклен на прошлом. Юнги тоже начал смеяться. Тихо и хрипло, вовсе не задорно, а так, будто кряхтит сама смерть в поисках своей жертвы. Этот контраст был безупречен. — Не забывай, что он может появиться и у того, кто трахал его парня, пока он сидел в тюрьме. Например, к тебе, — фыркнул Хосок, усмехнувшись. Юнги тоже оскалился, он с упоением прикрыл глаза. — Если уж так, то и к Тэхену он может заявиться — проворчал он тут же. Быстро осмотрелся. Чимина не было поблизости, но тот все равно понизил голос — Но мы точно знаем, к кому он обязательно придет. Хосок молча кивнул. Выкинул окурок и приказал светловолосой девушке подать им машину в сопровождение. Сделал это для того, чтобы Чимин, который носился как белка в колесе, не подумал, что они здесь прохлаждаются за трепанием языка. И в принципе, они не просто трепали язык, а обсуждали будущее, рассуждали и старались предугадать мозг психопата. Но Чимин не поймет и сделает выволочку. Несмотря ни на что, наказывать, понижать, ругать и увольнять Чимин любил. Вполне. Юнги же все еще размеренно курил, блаженно выдыхая дым. Его тонкие пальцы обхватывали сигарету. Забвение приходит тогда, когда меньше всего желаешь, но потому оно и приятно. Уносит в ту даль, что даже не снилась. Одурь тоже приходит часто и в момент, когда она не нужна. — В каких они были отношениях? — спросил Хосок почти шепотом, знаком руки приказывая машине проехать вперед. — В таких, что Чонгук при первой возможности убьет его, а Чимин спасет. — Роль героя ему не к лицу — проворчал Чон. Они сели в машину. Юнги включил музыку, Хосок приземлился на переднее рядом. Чимину придется трястись на заднем. — Герои не носят плащей, а монстры не брызгают слюной и кровью. И те, и те, обычные грешники. Одни грешны для себя, другие для общества. — Воу-воу. Кого-то на философию поперло, как я посмотрю? — Если ты в двух фразах видишь философию, то у меня для тебя плохие новости, — Юнги хмыкнул, а Хосок оскалился. Чон молчал, оставляя Мина без ответа. Юнги тоже замолк. Чимин все еще говорил с кем-то около выхода, кланялся и любезничал. Подумать только, глава района в прошлом; парень, которого полиция видела в своем кабинете чаще, чем закон; парень, что выступал против этого же закона и правил всю свою юность и детство, сейчас сам создавал законы и призывал других подчиняться. Перемены на глаза. Ни Юнги, ни Хосок, ни сам Чимин не знали хорошо это или плохо. — Может, он изменился? Есть ли смысл девять лет бегать за кем-то? — проворчал Чон, но оба знали ответ. Вопросы были не риторическими, но Юнги не желал отвечать на них. — Как думаешь, стоит снять большой или маленький дом? Чисто теоретически? — Главное, с большим балконом, на остальное мне плевать — произнес Чимин, что поспешно залез в машину. Он недовольно посмотрел на них двоих — С каких пор я сижу на заднем сидении? — С сегодняшних, Чимин-ши. Привыкай, мой милый. Бросил ему Хосок, а Юнги завел машину. Они поехали на окраину Сеула, в противоположную от той, где они жили ранее. Чимин всю дорогу молчал, а Хосок шутил тупые шутки. Настолько плоские, что Юнги начинал смеяться. Юмор, безусловно, важен. Он разбавляет тяжесть разговора и души, сейчас и Чимин, и Юнги были благодарны Чону, а сам Чон просто искал успокоение. Успокоение собственной души. Но найти его не мог. Не сейчас, не тогда, когда на свободе его младший брат, не тогда, когда за его другом ведется настоящая охота. К несчастью, Сеул огромен, сейчас час пик и ехать до самого пригорода крайне долго. Чимин заснул. Его всегда укачивало в машинах, и он тут же засыпал, Юнги усмехнулся и поглядел на Хосока, у которого на губах тоже играла улыбка. — Договорился по цене? — Разве она имеет значение? — говорили они шепотом, дабы не разбудить главу. Прекрасно знали о хорошем слухе Чимина и его некрепком сне — подарке района, потому лишь одними губами произносили друг другу ответы. — Цену деньгам нужно знать всегда, даже когда их у тебя вдоволь, и ты на самом верху — заумно произнес Юнги, тут же вполне довольно усмехнувшись самому себе. — Расслабься, я не идиот, чтобы раскидывать бумажки направо и налево. Ведь эти самые бумажки обошлись нам слишком дорого, — оба согласились. Оба кивнули и снова замолчали. Они ехали несколько часов, прежде, чем оказались около дома, и проснулся Чимин. Было уже половина пятого. Он поправил галстук и рубашку. Выглядел вполне себе опрятно и даже очень довольно. Хмыкнул и прошел к дому. Он был двухэтажным, с внутренним цветущим двором. Кусты сирени росли прямо около входа, а еще черемуха, Чимин задыхался от их аромата. Пахло приятно и сладко, этот запах окунал в прошлое. В прошлое, где он ребенком носился по дворам и срывал сирень, ломал эти цветы, собирая их в букет и дарил одному единственному человеку. Он прошел вглубь сада. Дом был огорожен огромным забором, их сразу же встретила охрана — несколько вооруженных человек. — И это все? — спросил разозленный Хосок. Он оглядел нескольких парней, и девушку призренным взглядом — Вы думаете справиться с ним впятером? Серьёзно? — Да, сэр, — сказал тот, кто был впереди. Он выглядел крупнее и гораздо больше, но это очень мало помогло бы ему. Чимин и Хосок переглянулись, — Не подумайте лишнего, но мы первоклассные... — Бестолочи. Пришлите сюда в три раза больше человек. Будете посменно охранять дом. Меняетесь каждые 12 часов, на посту всегда должно быть по 15 человек. Выполнять. Хосок рявкнул это, сверкнул глазами недобро и ударил парня по плечу. Жестокость всегда присутствовала в людях, и Чон считал, что направлять ее нужно на тех, кто заслуживал. Поэтому, он тут же аккуратно провел Чимина мимо них. Еле касался его плеча и нежно проводил по нему. Юнги парковал машину. Они же решили пройтись. Места было не то чтобы много, растительность все это место и занимала. Зеленая трава расстилалась под ногами, кусты роз и нарциссы. Удивительно, ведь уже май, они должны были отцвести. Чимин недоверчиво осмотрелся. Здесь было словно в сказке. Солнце играло с множеством листьев и цветов, за всем этим кто-то явно и очень хорошо ухаживал, но кто? — Здесь жила пожилая дама. Она и ухаживала за домом, — будто прочитав его мысли сказал Чон. Можно творить чудеса, будучи только наблюдательным, а у Пака все на лице было всегда написано. Оставалось лишь сопоставить, за 10 лет он прекрасно научился делать это. — А сейчас? — Чимин наклонился над рядом ровно высаженных нарциссов. Выдыхая, он сорвал один из них, получая недовольный взгляд Хосока. — Ее единственным условием было следить за цветами и садом. А ты его сейчас нагло нарушил, больше не делай так — Хосок тяжело вздохнул — Если хочешь цветы, то просто скажем Юнги, он в цветочный сгоняет и подарит их тебе. — Мы всегда рвали цветы с каких-то частных участков, будучи детьми. Не помнишь? Они стояли дольше и казались мне искренними. Хосок положил руку на его плечо и повел дальше. Он прекрасно помнил, что Чимин ненавидит цветы, купленные в цветочных. И все же, нарываться на гнев той старушки ему вовсе не хотелось. Что-то в ней его пугало. Что-то в ее старческом лице было вселенского и устрашающе старого. А вот цветы, сорванные с клумб и правда были слишком искренними. Они пахли молодостью и памятью, а молодость и деньги — самое прекрасное для человека. — Сейчас мы не дети. Пойдем внутрь. — Ты совсем растерял детскую невинность и наивность, Хоби. Без нее проще, но это вовсе не романтично — проворковал Чимин. Его настроение было прекрасным, а вот у Чона все внутри рвало и метало. Он не просто хотел, он мечтал об убийствах прямо сейчас. И это его пугало. В кармане его брюк лежал складной нож и пистолет, заряженный лишь на половину. — Мне не нужно быть романтиком, чтобы защищать тебя. Не беси и иди вперед. Чимин ничего не ответил. Он промолчал, а Хосок переглянулся с Юнги. Оба обеспокоенно поглядели ему в спину. × × × — Думаешь, появится? — Хосок спросил это нетерпеливо. Он никогда не проявлял особого терпения, а ведь именно оно являлось основой, почти непоколебимым фундаментом для жизни на улицах. Была уже поздняя ночь, они вместе с Юнги стояли на балконе. Курили. Чимин уже спал в своей комнате. Оба парня переглянулись, но никто не решался говорить. Прошел месяц. Целый месяц не было слышно о Чонгуке. Уже стоял июнь на дворе, а парень будто провалился под землей. Даже усердные поиски никак не помогали, никто не мог обнаружить Чонгука. И это даже не пугало, это больше вводило в сомнения. Может быть, зря они перепугались и устроили это? Мог же Чонгук образумиться? Хоть на немного? Сомнения всегда ставят человека в больший тупик, чем факты. — Уже не уверен. Может, ему промыли мозги? Только в этом случае, он бы отказался от Чимина, — Юнги курил уже третью сигарету за последний час. Его тошнило от табака, но не курить он не мог. Это даже не расслабляло, наоборот, пугало лишь сильнее. И зачем тогда созданы сигареты? Из них троих только Чимин был совсем не напряжен. Это было странно, и это настораживало. — Давай посмотрим еще? Через неделю ослабим охрану. Иначе, все наши средства уйдут на безмозглые туши. — С каких пор ты такой скупердяй? Хосок промолчал. Выкинул окурок и ушел. Юнги остался. Он еще долго курил, долго смотрел на ночное небо, но тоже в конце ушел. Никто не понимал происходящее, были уверены, что Чонгук придет с часу на час, но он и не думал приходить. Он будто канул в бездне. И это было очень даже хорошо, это создавало в сердцах надежду, что он вообще не придет. Только после надежды бывает так горько и больно. И Юнги это чертовски бесило. Юнги это из себя выводило, но и сделать толком ничего не мог. Оставалось только ждать. И они ждали. Ждали долго и послушно. Дождались. Дождались спустя еще полтора месяца. Вместе с дождем пришел и Чонгук. — Ты долго, малыш Гу. Я заждался тебя, — Чимин крикнул это прямо с балкона второго этажа. Самодовольная улыбка появилась на его пухлых губах. Впервые за долгое время он улыбался, улыбался так искренне и правдиво. Он облокотился прямо на перила. И этот крик дошел до Чонгука, несмотря на порывистый ветер и дождь. Несмотря на ругань и крики. Несмотря ни на что Чонгук услышал его. Но даже если бы Чимин прошептал ему это, Чонгук бы услышал. И нет, не потому, что у него хороший слух, а просто потому, что сказал бы это Чимин. Чон стоял прямо под балконом, смеялся и держал в руке заряженный пистолет без предохранителя. Глаза его блестели, блестели так, будто были созданы из алмазов, а вот руки нетерпеливо дрожали. Оставался непоколебим внешне, жесток взглядом, но с бешено бьющимся сердцем в груди. А потом прозвучало три выстрела. Это произошло в июле, в дождливый поздний вечер 13-того. Как странно, что в этот день Юнги был вынужден отправиться в Тэгу к матери, а у Хосока появилась внеплановая работа в центре Сеула. Специально или случайно? Уже не так важно было это. Чимин остался один вместе с 15-тью охранниками. Он читал нудную книгу про психологию, когда к нему в комнату вбежал парень с искривлённым от испуга лицом и громкой, почти надрывистой фразой: — На дом напали неизвестные! Скорее прячьтесь, Господин Пак! И Чимин вздрогнул в этот момент. Его будто током ударили. Забрали почву из-под ног, окунули с головой в ад или бездну. Он увидел пустоту, а потом пламя. Яркое и обжигающее. Он подскочил и откинул книгу в сторону. Сорвался с места. Но побежал не на выход и даже не к запасному, не прятаться, а на балкон. Чимин не верил своим ушам, глазам и мозгу. Все казалось бредом. Парня начинало трясти. Руки и ноги похолодели, он почувствовал себя лягушкой. Голова закружилась, он слышал свое сердце в висках. Оно стучало с такой скоростью, что вот-вот дойдет до 200. И правда, это вовсе не норма. Билось оно так часто от любви или страха? Чимин плохо понимал. Люди часто путают эти чувства. Парень видел, как за забором происходило настоящее побоище. Выглядело это страшно, из-за дождя мало что было понятно, но Пак всегда понимал, когда начиналась драка. Этот запах не спутать ни с чем, как и эту атмосферу. Впервые за долгое время он почувствовал себя неуютно в рубашке и пожелал снять ее с тела. Она прилипала к коже слишком мерзко. Только тогда Чимин заметил дождь. До этого внимания на него Пак совсем не обращал. Капли с бешеной силой падал ему на плечи, одежда всего за пару секунд взмокла, как и волосы. Чимин зачесал их назад. Он начал крупно дрожать. Но уже от холода. Ветер лишь усугублял происходящее. Рука потянулась к мобильнику. Первая мысль — набрать Юнги. Пальцы дрожали, он попытался сделать это, а после заметил его... Заметил и замер. И Чонгук тоже заметил его. Они смотрели в глаза друг друга секунду, не больше, а может и того меньше. Чимину это показалось вечностью. Вечность всегда прячется в долях секунд. Именно в них наше счастье и боль. Он вспомнил все: детство, юность, работу, клуб, фотографии и суд. Последнюю их встречу, цветы, снимок, слова. Каждую фразу, что сказал ему в тот день Чонгук, Пак запомнил и повторял множество раз наизусть про себя. Их последний телефонный звонок он тоже знал наизусть. Каждое его слово. Он запомнил все и запомнил так хорошо, что это пугало. Обычно пугает неизвестность, а его прошлое. Но еще больше его внимание к этому парню. Чонгук совсем изменился, но Чимин никак не мог понять, чем именно. То ли возмужал, то ли постарел, а то ли вырос... Но это все еще Чонгук. Все еще его маленький Чон Чонгук. Чон Чонгук, что с такой легкостью наносил удары один за другим охранникам, держа в руках какой-то лом. Скорее даже просто какую-то металлическую палку, но это не так важно. Как же сексуально он выглядел. На лице была кровь, на одежде тоже. Двор перед забором залился кровью. Почему охрана не применяет оружие? Или... Да. Оно валялось на земле. И поднять его не было возможности. Чонгук был не один. Тело Чимина предательски дрожало. Он смотрел, как Чон перелезает через забор, и никто его не останавливает — охрана занята остальными напавшими. И среди их черных одежд и масок разобрать лицо Чон Чонгука было не под силу никому. Никому, кроме Чимина. Он был единственным. Единственным для Чимина. И он сейчас так ловко перебрался через забор. Его вещи висели, были грязными и мокрыми, где-то рваными. На них была кровь. Но это кровь не Чонгука, вовсе нет. Это кровь всех тех, кто находился по ту сторону забора. Чонгук подходил все ближе. Между ними осталось пара метров. Волосы Чона сильно отрасли, были почти по плечи, от воды они превратились в кудри, больше похожие на змей. Его лицо не выражало ничего, но глаза блестели. Глаза блестели так ярко, что Чимин начинал думать, что бредит. Чонгук задрал голову, в его руке пистолет. Он крепко держал его. — Ты долго, малыш Гу, — дразняще крикнул Чимин прямо с балкона. Он наклонился вперед так сильно, что казалось еще чуть-чуть, и он упадёт. Голова начала кружиться еще сильнее, но парень не обращал на это внимания совсем — Два с половиной месяца... Я заждался тебя, — это было лишним. Глаза Чонгука вспыхнули недобрым огоньком. Чимин знал, что это значит. Выстрел. Второй. Третий. Рука Чонгука поднята. От пуль был слышен оглушительный свист. Все, даже дождь замерло в эту секунду. Остановилось во времени. Время нечасто останавливается, но когда делает это, непременно происходит что-то, от чего теряешь голову. Как же это странно. Чимин все еще жив. Он судорожно сглотнул. Они с Чонгуком переглянулись, и на этой планете словно не осталось никого, кроме них двоих. Три мужчины в форме где-то сбоку замертво упали на землю. Тогда, время и пришло в себя. Их кровь растеклась по тропинке и траве. Чимин облизнул губы слишком поспешно. Глаза Чона пылали так сильно, что у Пака ноги стали ватными. Что-то душило его сейчас, голос пропал, крик застыл где-то в грудной клетке. Он будто во сне. В кошмаре, что никак не заканчивался. — Закрой двери, Мини. Я уже иду — Чонгук проговорил это одними губами, но Чимин его тут же понял. Он знал эту фразу. В детстве, они играли вот так. В детстве, Чимин всегда прятался, а Чонгук искал его по всему дому и двору. Спустя двадцать лет ничего не изменилось. Чонгук зашел в дом. А Чимин зашел внутрь. Его трясло. Он слышал шаги Чонгука. Слышал и его порывистые, неаккуратные действия на первом этаже, даже слышал стук дождя по окнам и крики. И он будто был единственным, кто слышит это. Чонгук не будет его ждать, вовсе нет. Кто угодно подождет, но не он. Чимин сорвался с ног. Первым делом вспомнил, как выглядит дом. Направился к спальне. Плотно закрыл дверь, придвинул стул, подпер. Залез в шкаф. Глупо? Может быть. Из кармана штанов он достал небольшой нож. Крепко сжал его и принялся ждать. Чимин пытался успокоить дыхание, но получалось плохо. Он слышал голос Чонгука. Слышал, как тот наводит хаос на первом этаже. Слышал выстрелы и крики. И с нетерпением ждал. Ждал, пока Чонгук придет. И он пришел. Пришел и очень скоро. Пришел будто по зову. То ли своего, то ли сердца Чимина. — Ты не умеешь прятаться, ты знал? — контрольный вопрос, прежде, чем дверь в комнату отворилась. Голос у Чонгука грубый, будто из стали. В нем нет и просвета на нежность, одна лишь жестокость, что больно била по слуху. Чимин поежился. Он уже отвык от такого обращения — Именно поэтому, в детстве я всегда выбирал прятки и водил в них. Искать тебя слишком просто, даже в целом Сеуле. Чонгук произнёс это, раскрывая шкаф. Мгновение и нож представлен к его глотке, а пистолет у виска Чимина. Это произошло так быстро, что никто из них не успел среагировать. Сюда подходит лишь одно слово — рефлексы. Пак делает шаг вперед, а Чонгук отступает назад. Они выходят в центр комнаты. Нож все также вжимается в горло Чонгука, а пистолет в висок Чимина. Глаза обоих искрят ненавистью, презрением, смирением и злостью. Оба пылают. Одежда у Чонгука грязная-грязная, на лице кровь, волосы слиплись. Чимин замечает, как он возмужал. Стал гораздо выше, на полголовы точно. Плечи стали больше, как и спина. Превосходил Чимина в массе и телосложении. Пак казался почти ребенком рядом с ним, но держался гораздо увереннее. У Чонгука на руках много шрамов и татуировок, среди них он видит дату 13.10. В глазах начинает темнеть. Но Чимин справляется. Слабостей в бою показывать нельзя, улица такого тебе никогда не простит. А Чимин рос на улицах, и Чонгука к этим правилам приучил тоже он. — Может, я поддавался тебе? — усмешка играет не только в глазах, но и словах Чимина. Держится пафосно и гордо, еще один шаг. Вжимает лезвие ножа в чужое горло, и выступает кровь. Единственное, что он может, задавить Чонгука своим духом, характером. На большее надеяться не приходилось. Чимин раньше с трудом побеждал Чона, а за семь лет без тренировок уже на 7 минуте проиграет. — Даже сегодня? — Даже сейчас. Чонгук хватает его свободной рукой за горло и душит. Чимин тихо хрипит, но ножа не выпускает. Только лишь желает ударить его ногой, как Чонгук снова начинает говорить: — С каких пор у моего Мини охрана от меня? — он почти рычит это, странный гортанный звук. Чимин улыбается. Начинает смеяться, забываясь совсем. Нож уже еле касается глотки парня. Как же просто Чонгука вывести из себя. И это неправильно, эмоциональность в драке всегда была и будет лишней. Только она может поставить сильного на колени — Почему мое охраняют от меня, не ответишь? — Потому что уже не твое? — Чимин спрашивает вполне серьезно, но крайне ехидно и Чонгук замечает это, поддается на дешевые провокации. Для собственника «мое» — это все. Чимин знал, как много это значило для парня, туда и давил. Драка — это не только махать кулаками, но еще и думать головой. Чон начинает злиться сильнее, Пак это прекрасно знает. Пара секунд, и Чонгук уже вжимает его в стену. Разозлено опаляет дыханием мочку его уха. Тяжело дышит, все сильнее сжимая руку на чужом горле. Дыхание горячее, оно обжигает, словно огонь. Хватка же, еще более стальная и жесткая, чем голос. Но Чимина это ни капли не пугает, он уверенно смотрит в чужие глаза. И эта уверенность еще сильнее бесит Чонгука. — Не шути так, милый. Предохранителя на нем нет, а руки у меня могут дрожать, не забывай, — он говорит тихо. И это даже не предупреждение, угроза. — Нож тоже без предохранителя, но вот мои руки не дрожат, — Чимин делает продолжительную паузу, лишь после продолжает — Если я убью тебя — это не будет случайностью. Чимин играл с огнем. Играл без страха и сожалений. Делал это с улыбкой на губах, совсем не был испуган, но прекрасно понимал, что игра идет нечестная с самого начала. Что исход у нее уже предрешен. Один из них когда-нибудь убьет другого, и если случится это не сегодня, то чуть позже. Это даже пугало. Почему именно они? Уже через пару минут у Чимина была разбита губа, а Чонгук заходился в кашле. На виске у него была кровь. Пак без сомнений лупил его ногами, за семь лет он совсем отвык от драк, нож пару раз вылетал у него из рук, тело не слушалось и уже не было столь выносливым. Чонгук же все 7 лет тренировался, был явно на массе. Его движения были рваными, но уверенными и четкими. Он бил кулаками, иногда даже ладонями. С легкостью отражал удары и опрокидывал Чимина на пол. Дрался явно не в полную силу. Это пугало. Насколько же он стал силен? Они разгромили эту комнату. Шторы порванные валялись на полу, два горшка с цветами разбились, осколки разлетелись в разные стороны, а под ногами была земля, постельное белье порвано. Кровь на полу, их лицах и одежде. На улице дождь все не прекращался. На их шум так никто и не сбежался, пусть и прошло приличных 15 минут. Да, Пак смог продержаться все это время. И это было удивительно. Либо Чонгук не желал ему смерти, либо Чимин настолько хорош. Только вот зазнаваться ему сейчас не следовало. У Чонгука текла кровь из носа и явно появятся синяки по всему телу завтра, а может, и уже. Порез на шее и руках. У Чимина же была разбита губа и висок. Он вытирал кровь и чувствовал, как грудная клетка давит ему на тело. Лишь бы не сломал. Лишь бы не ребра. Чимин почти молился. Боль была адская. Чонгук совсем не целился, либо вовсе не умел стрелять. Он трижды промахнулся, пока пытался попасть в Пака. Судьба или случайность, хер знает. Но что-то подсказывало, что пора делать ноги. Только сможет ли он? Тот еще вопрос и та еще задача. Вырваться из этих цепких рук? Возможно ли это? Нужно срочно что-то предпринять. На помощь приходит прошлое. — Я тебя блять ненавижу, — прорычал Чонгук. Чимин впервые увидел столь яркий огонь в его глазах. Такой уверенный и грубый. Чонгук снова рывком прижал его к стене. Одной руки хватило, чтобы держать старшего за горло и плотно припечатать к выбеленной поверхности. Рубашка у него белая, а вот брюки черные. На них, вероятно, останутся следы. Это сильно злило. Чимин закусил губу. — Как-то поебать. Он сообщил это, и Чонгук ударил его. Ударил куда-то в живот. Ударил с такой бешеной силой, что У Пака из рук вывалился нож, он судорожно закашлял. Воздуха не хватало. Он пытался ухватить его губами, ртом. Прикрыл глаза, чувствовал чужое надрывистое дыхание где-то прямо перед собой. Кровь текла по подбородку. Чимин не смел протереть ее, он схватил Чона за воротник его худи. Мокрое и липкое. Пальцы стали грязными — кровь. Нос уже привык к ее запаху, но почему-то Пак сморщился. — Чего ты хочешь? — устало прошептал он. Нет, Чимин прохрипел это, еле выдавил из себя, даже просто дышать сейчас было тяжело. — Твоей смерти. — Подожди полвека. И, вероятно, удача встанет на твою сторону, и ты застанешь ее, — опять улыбка. Опять эта самодовольная улыбка на пухлых губах, что так раздражала Чонгука. Он со злобой ударил кулаком о стену. Пак увидел, как на них начала появляться кровь. Как хорошо, что этот удар пришелся не в его тело. Чимина уже не держали, стало легче, почувствовал себя сразу же в разы увереннее — Я и тебя переживу, мелкий. — Ненавижу. Чонгук прошипел это. Прошипел, словно змея, если не кто похуже. Чимин усмехнулся. Он уже не знал, что он может еще. Что может еще, кроме этой ебучей усмешки. Есть ли у него вообще шансы? Что он может сделать сейчас? А может ли? Чувство беспомощности приходит либо постепенно, либо с головой и сразу накрывает. Накрывает так сильно, что становится тошно. Чимину по правде тошно. Тошно, в первую очередь, от себя. Он не думает сейчас, не до конца понимает, что делает. Не подумает и позже. Поддается чувствам, влечению, сердцу, а потому просто потянулся вперед. Накрыл губы Чонгука своими, а рука тем временем ловко коснулась чужих волос на затылке. Они были мокрыми, скользкими и такими же грязными. Больше похожи на змей. Сколько раз он уже сравнил их с этими тварями? Но они и правда были похожи. Может, Чонгук превратился в Медузу Горгону? Выглядело правдоподобно. Он отстранился. Поцелуй ли это был? Обычное прикосновение губ, очень легкое и мимолетное. Чонгук отодвинулся от него рывком, еще сильнее сжимая чужое горло. В его действиях почти бурлила ненависть. Такая явная и неприкрытая. Чимин не мог понять его, Чимин не мог так сильно ненавидеть. Только не его — только не Чонгука. Он может возненавидеть даже Юнги, но никогда не возненавидит Чонгука. Прекрасно понимал, что на шее останутся синяки, они уже появлялись. Это даже забавляло, но Чимин начал задыхаться уже по-настоящему. Ему было совсем не до смеха сейчас, еще чуть-чуть и он коньки откинет здесь, а это уже серьезно. Тело и руки задрожали, с этим срочно нужно что-то делать. Помирать здесь не вариант совсем, да и не сейчас уж точно. Юнги и Хосок будут винить себя слишком сильно, а Чимин не мудак, такого допустить он не мог. — Что ты себе позволяешь, сволочь? — Чонгук и правда был зол. Но Чимин снова лишь улыбнулся. Он не любил много говорить с Чоном. Молился только про себя он громко и рьяно: только не ребра. Не ребра и не позвоночник. Чонгук знал его молитвы, Чонгук читал его насквозь, будто Пак не более, чем открытая книга. Нет, будто Пак не особо тяжелый для восприятия фильм, который запросто ты посмотришь за вечер. Чимин сам когда-то давно учил его куда нужно бить, и куда не следует. Как ломать руки и ноги, как легко ломаются ребра и как оставить человека инвалидом на всю оставшуюся жизнь. А при том расположение органов, куда точно следует стрелять или ударять ножом. Тогда это было необходимостью, а сейчас излишеством. Чонгук лично слишком много раз видел, как били Чимина. Видел, как часто он ломал ребра, знал, насколько они хрупкие именно у Пака. Точно знал, какое чувствительное тело у старшего. — А что... Противно? Чимин еле прохрипел ответ. Он уже не понимал происходящего, не видел в глазах Чона чувств, не понимал ничего, мозгу катастрофически не хватало кислорода. Закрыл глаза, судорожно хватая воздух и пытаясь ослабить хватку Чонгука. И нож, и пистолет валялись где-то на просторах комнаты. Обоим было не до них. Только руки у Чонгука крепкие, сильные, отпускать он не собирается совсем. И Пак уже видел, как дух его вылетает через рот и освобождается от мучений, как тело обвисает в чужих руках, как он умирает и видит слезы Юнги и Хосока на его могиле, да только... Только думает об этом, представляет, наслаждается и отдается лапам смерти, как хватка слабеет. Чимин снова начинает дышать. Он хрипло кашляет, долго и продолжительно. Ему слишком много воздуха, легкие совсем ошалели в его грудной клетке. Но Чимин знал, что за этим идет. Он напрягся. Напрягся, но зря. Чонгук просто неспешно приблизился. Его руки по бокам от головы Чимина. Он наклонился к его губам и выдохнул. Быстро коснулся их. Сначала просто прижался своими губами к чужим. Это был детский поцелуй, совсем детский. Но Чимин замер. Его сердце пыталось вырваться из тела, и Чонгук слышал, как бешено оно стучит. Воздуха опять не хватает, он снова задыхается. Но это удушение приятно. Чимин вовсе не понимал, что с ним. Но он снова вспомнил детство и юность. Ах, юность! Тогда они целовались вот так чуть ли не каждый день, иногда по несколько раз на дню. Чимин всегда целовал его в лоб, чтобы успокоить, а Чонгук в щеки. Как давно это было, и как странно снова ощущать на себе эти губы. Они были горьковатыми, пахло от них сигаретами, темным шоколадом, мятной жвачкой. Все так же, как и раньше... Чон смотрел на лицо Пака, его глаза были полузакрыты. И Чимин никак не мог понять, удовольствие это или пытка для них обоих? Чонгук напорист. Скользнул языком по чужим губам. Принялся целовать уже по-настоящему, по-взрослому, как сказал однажды Чимин. Чимин сразу ответил. Их языки часто встречались вместе, тут же сплетались, жадно ластясь друг к другу, и Пак все никак не мог насладиться этим. Он почти разучился целоваться. За семь лет он так и не смог никого поцеловать кроме Чона. Да, он пытался, много раз пытался, но было это так отвратительно, что все попытки тут же закончились. Чонгук же действовал умело, без сомнений исследовал чужой рот, проводя языком по небу и зубам. Его рука снова легла на шею Чимина. Хрипы вновь начали вылетать из горла парня, а Чонгук с довольной улыбкой поглощал их все. Чимин хрипел, а после и стонал ему прямо в губы. И Чона это явно заводило, он прикрыл глаза. У Пака почти не было сил отвечать на этот поцелуй, снова вел борьбу за воздух в легких и крови. Чонгук же непрерывно целовал и целовал его, просто не мог оторваться от чужих пухлых губ. Какое удовольствие просто целовать их, Чон кусал их и ощущал привкус крови. То место, где он разбил Чимину губу, снова начало болеть, кровь с новой силой начала течь по его губам. Оба чувствовали, как она стекала по подбородку… Чонгук зализывал их, а после посасывал, будто вампир. Не забывал наслаждаться, не забывал прочувствовать каждое мгновение. Как же это все было прекрасно. Чимин стонал ему прямо в губы, томно и еле слышно. — Я тебя убью, — Чонгук сказал это, когда отстранился от чужих губ, прошептал тихо-тихо, но Чимин услышал. И в этих словах не было ни тени злости, лишь жалость. Теперь и Пак услышал, как сильно бьется сердце Чона. Они точно оба сумасшедшие. Настолько погрузились в ненависть, что совсем забыли про любовь. Такое бывает часто, да только Чимин не понимал, почему ненавидит, а Чонгук просто должен был делать это. Почему? Стоило спрашивать у него самого. — Я тебя люблю, — прошептал Чимин ему прямо в губы. Чонгук ему ничего не ответил. Смерил его напряженным взглядом, а после глаза его посветлели, даже будто подобрели. Вместо слов Чонгук предпочитал действия. Он всегда начинал с них. Они снова поцеловались. Но это был уже крайне нежный, осторожный поцелуй. Он был мягким, почти романтичным. Отличался от предыдущего, был не напорист вовсе и слишком мягок. У Чимина даже голова закружилась, порой Чон был настоящим романтиком. Но и это заслуга лишь одного человека — того, кто слепил образ Чонгука словно по осколкам. Пак держал чужие волосы, Чонгук положил свою руку ему на талию. Он так давно не касался этого тела. Так давно они не были вместе, так давно он не приближался к нему. И ведь сам себе запретил делать это, сам себе запретил касаться его, запретил думать о нем. Пак Чимин — это чертова болезнь. Он хуже чумы и столбняка, хуже чахотки и туберкулеза. От Чимина не умираешь быстро, от него погибаешь медленно и в страшных муках. Эта болезнь хуже всех известных человечеству, Чонгук уверен. Она губительна и быстро развивается. И страшно только то, что вылечить ее уже невозможно. Чонгук думал, что за 7 лет полных горечи и злости он забыл, за 7 лет он потерял веру во что-либо, потерял все человечное в себе, потерял себя. И может, это было и так. Он и правда потерял все. Себя, друзей, семью, товарищей, возлюбленного, свою жизнь — Чонгук проебал это все. Проебал это из-за Чимина. Только он виноват во всем случившемся, только из-за него все происходит. Чонгук променял все это на него — на Пак Чимина. На одного единственного человека он поставил все, и все равно проебался. Чонгук научился пить и курить, употреблять наркоту и драться, носил с собой то нож, то пистолет. Его взгляд уже давно потерял в себе надежду и счастье. Веру и все хорошее. В нем не было ничего. И только при взгляде на Чимина все это оживало. Все когда-то убитое и давно забытое снова становилось живым и искренним. Да только вот у Пака в глазах всегда ключом билась жизнь. Они никогда не выглядели убого, от них не было мерзко, они одаривали лишь теплом. Как Чимин сохранил все это? Как, будучи таким же отбросом общества, он мог так ярко и наивно улыбаться? Как, убивая и разбивая судьбы людей, он мог оставаться настолько правильным и честным? Почему его глаза все еще сияли надеждой, почему он мог радоваться жизни, а Чонгук нет? Почему для Чимина эти семь лет были раем, а для него, для Чонгука, адом? — В чем блять, твой секрет? В чем блять. Чимин не понял его. Не понял странного вопроса, и это было видно по его невинному лицу и наивному взгляду. Он лишь аккуратно провел по лицу Чона рукой и поцеловал вновь. Поцеловал в лоб. Сделал это аккуратно, даже пришлось встать на носки. Каблуки уже не помогали ему быть одним ростом с парнем. Чимин усмехнулся и рукой коснулся мокрых волос снова. Ему слишком понравился этот жест, а Чонгук слишком сильно поддавался ему. Он пристально смотрел в мутные от гнева глаза и где-то там, где-то в самой глубине их, Пак видел что-то скверное, что-то лишь издалека похожее на любовь. Глаза у Чона цвета кофе, а у Чимина — молочного шоколада. Карие, но такие разные. У Чона в глазах мрак и тьма, в них легко можно потеряться. В них отражались пустота и отрешенность. Смотрел он расчетливо и холодно, незаинтересованно вовсе. А вот у Чимина наоборот. У Чимина в глазах тонешь не от неизвестности — в них тонешь от избытка эмоции, от злости и сомнений, от радости и сожалений, от боли и любви. Все это с головой окунает тебя в чувства, и ты будто в океане, будто на самом его дне. — Я не люблю бессмысленные разговоры. Есть что сказать? — Чимин говорил холодно, но вот смотрел... Смотрел он так добро, что Чонгук засомневался. Рука его дрогнула. Чон замер. Он не до конца был уверен в своей правоте, а виноват ли Чимин, в его падении? Может, это Чонгук не стоял твердо на своих ногах? — Как думаешь, сколько у нас времени? — Минут двадцать, — он помедлил, странно оглядел чужое лицо, на котором промелькнула усмешка — Но к чему вопрос? Чонгук не ответил. Снова поцеловал. Чимин и не сопротивлялся, даже не думал об этом, он прикрыл свои глаза. Может, это поможет ему выжить сегодня? Кто знает... Чувствовал, как рука парня легла на его бедро, как сильно сжала его. Слышал, как из его губ вырвался стон. Как пошло и страстно это выглядело со стороны, каким извращенным казалось и каким прекрасным для них двоих являлось. И Чонгук не рассчитывал свою силу вовсе, Чимину часто было больно. То он руки ему сожмет слишком сильно, то ударит не под тем углом, то укусит до крови. Но Пак и не сопротивлялся, лишь иногда из губ его вырывались хриплые крики. Но крики эти были такими, что остановиться, слыша их, Чонгук просто не мог. То ли это проявление садизма, то ли это Чимин вел свою, совсем нечестную игру. Чон ловко опрокинул парня на кровать. А у Чимина болела грудина, ребра не сломаны, но что-то с ними явно не так. Простыни были в крови, мокрыми и сырыми, такими противными, что даже просто смотреть на них, было отвратительно, но они не обращали на это внимания. В момент страсти, это мелочи. Чонгук припал губами к шее Чимина. Несщадно кусал и целовал, чередовал нежность и грубость. Столь грубый контраст всегда кружил Чимину голову. Руки Чона трогали чужое тело, от самых ног до плеч. Они подрагивали у него и были холодными, действия судорожными и неосторожными. Такими желанными и обманчивыми. Чонгук торопился не потому, что мог опоздать и кто-то мог их увидеть, а потому, что сил ждать уже не было. Пытался делать все медленно, ласково, соблюдать прелюдия, только вот у самого член уже упирался в брюки, а возбуждение пеленой стояло перед глазами минут пятнадцать уж точно. Чимин видел каждую деталь, каждую эмоцию на лице Чона. Видел, как он нетерпелив, по действиям ощущал, как много в этом парне желания сейчас. Ехидно улыбнулся — как давно он не испытывал этого. Это было странно. Происходящее ему казалось сном. Да только губы Чонгука все никак не исчезали, они снова и снова касались его кожи, кусали ключицы и тут же целовали. Все это было похоже на нескончаемое наслаждение, что никак не желало заканчиваться. Чонгук принялся снимать с Чимина рубашку. Эту белую, пропитанную кровью, потом и дождем ткань. Пуговицы маленькие, а руки дрожали, как настоящие предатели. Чон матерился, шепотом ругался прямо Чимину на ухо, и тут же проводил языком по чужой ушной раковине. И Чимин находил эти ругательства самой сексуальной вещью в мире, конечно же, после самого Чонгука. У Пака голова шла кругом, шепот у Чона такой, что прямо сейчас хотелось сесть на его бедра и громко-громко застонать. Как же прекрасно выглядели его бедра сейчас, как очаровательно бы смотрели его руки на ягодицах Чимина, как желанно впивались бы его губы в губы Пака. Губы пересохли, несмотря на то, что младший целовал их каждую вторую или третью секунду. Но и этого Чимину было слишком мало, рядом с ним, Пак становился жадным ребенком. Ребенком, что не желал делиться и не делился. — С каких пор ты перешел на эти ебучие рубашки? — прорычал, словно зверь Чонгук. И этот рык, по-настоящему рык, Чимин запомнит надолго. Чон разорвал ткань, пуговицы отлетели, зато парень смог без проблем освободить тело Пака от заточения одежды. Показалась его смуглая кожа и хрупкие плечи. Плечи у Чимина всегда выглядели слишком женоподобно, как и ключицы. Да и губы вовсе не подходили его брутальному образу. Только Чонгука все это вполне устраивало, он с наслаждением смотрел на изгибы чужого тела. Он по-настоящему любил их, а менять что-то в этом теле было бы настоящим убийством. Подкаченное, худощавое, без изъянов совсем. Казалось таким молодым и прекрасным. Ребра торчат, подобие пресса и красивая, мягкая грудь с чувствительными сосками. Чонгук вспомнил, как впервые увидел перед собой это тело. Тогда оно было избитым, в крови и грязи, но вся эта пакость не омрачала прекрасного. Ужасное, никогда не перекроет собой красивое, оно может лишь уничтожить его. — Это была одна из моих любимых рубашек, — прошептал Чимин в чужие губы. Чонгук отреагировал заторможено. Его с ума сводил этот шепот. Его почти трясло, и он все еще любовался чужим телом. Оно и правда было прекрасно, выглядело великолепно. Над ним будто работал самый умелый скульптор. Чонгук не верил в Бога, но если он есть, то непременно только он, собственноручно мог создать такую красоту из ничего. Лишь после окончательно избавился от вещи, тут же замечая новые синяки и шрамы на теле Чимина. Вот один на плече, второй под ребрами, татуировка совсем рядом, еще один есть на спине и один на бедре. Последний достался Паку от Чонгука — прощальный подарок так сказать. Чон ухмыльнулся. Припал губами к чужим соскам, руками схватил его запястья. Как это прекрасно — Чонгук без проблем могу держать обе руки Чимина своей одной. Он завел их над чужой головой. Сжал настолько, что уже вскоре они похолодели и занемели, эта боль растеклась по рукам. От них двоих сейчас пахло дождем, холодом, сыростью, кровью и страстью. Пака трясло от такой смеси. Казалось, что сама смерть сейчас бродит где-то по дому, или, может, находится прямо на пороге? — Завтра же я подарю тебе новую. А если хочешь две? Или три? — после каждого вопроса, Чонгук делал продолжительную паузу, которую тратил на то, чтобы расцеловать чужое тело. Сильное придыхание и судорожные выдохи. Он посасывал нежную кожу, оставляя яркие следы и кусая. На теле Чимина уже виднелось несколько ярких следов от ровных зубов, их можно было сравнивать со звездами. Такие же яркие и в таком же обилие — Может, хочешь на шоппинг? Или тебе больше по душе свидания? Прости, я не романтик, не смыслю в этом. Чимин хрипло рассмеялся. Оттолкнул Чона и тот непонимающе приподнялся. Паку только это и нужно. Он залез руками под чужую толстовку, стянул ее крайне быстро и умело, ведь ненавидел медлить. Действия лучший показатель страсти. Он давно растерял свое терпение и уже просто не мог смотреть на эту бесящую ткань. Желал видеть перед собой Чонгука, а не его образ, спрятанный за кучей тряпок и масок. Глядел на лицо Чона блестящими глазами. Они блестели от страсти и чувств, от желания и восхищения, от любви и ненависти. Мокрые волосы зачесал назад, было безумно жарко, а в комнате стоял лютый холод и сырость. И только от Чонгука становилось тепло, только он согревал так сильно. У него тоже тело красивое, объемное, накаченное. Каждый кубик пресса был отчетливо виден, талия и широкие бедра. Крупные плечи и татуировки. Татуировки по всей правой руке, плече, шее и ключицам. Шрам на груди и множество синяков. Все это оставил Чимин. Множество мелких царапин, небольших шрамов, но на них Пак даже внимания не обращал, это его мало интересовало. Хотя, как же сильно придавало это Чонгуку сексуальности. — Это был подарок Юнги. Чон тут же фыркнул, оказываясь под чужими руками. Фыркнул так, что Пак поежился, но не остановился. Терять хватку нельзя. Даже сейчас между ними шла негласная борьба. Но уже Чимин побеждал, он ласково трогал его. Вел языком от самого живота и до шеи. Вся уверенность в глазах Чона куда-то пропала, исчезла без следа, словно ее и не было вовсе, но вот что с этим делать он не знал. Тело парня крупно вздрагивало, а Чимин, не останавливаясь, оставлял на нем укусы. Пак тоже тот еще собственник, он тоже не любил делиться и не стал бы делать это ни за что. Кусал соски парня, оттягивал их, умело играл, заставляя Чонгука вовсе забыться в ощущениях. У него голова шла кругом, до чертиков приятно и до опасного хорошо. У парня стоны были тихие и хриплые, совсем низкие и грубые. Он часто сдерживал их, но сейчас был просто не в силах, он скулил словно щенок. Вот он выгнулся в пояснице, подставляясь под ласки парня. Как же прекрасно это выглядело. И только Пак мог довести его до этого состояния, только у него была такая власть... Чимин подливал масла в огонь — касался руками его члена, сжимал сквозь ткань широких брюк. И это будто еще сильнее останавливало время, прошло не так уж много, но им казалось, что прошла вечность, они оба ждали друг друга слишком долго. И пусть секс это не смерть, пусть то, что они сделают — это не то, для чего они пришли, но жажда овладевать, жажда любить и быть рядом, оказалась сильнее. — В таком случае, когда мы закончим, напомни мне сжечь ее. Чимин снова рассмеялся. Смех у него был звонким, почти наивным, но ехидным. Он прекрасно знал, как сильно Чонгук ревнует его к Юнги, и ведь были причины, на самом деле. И их было огромное количество. Да только сейчас не об этом, сейчас не время для воспоминаний. Он и сам приподнялся, припадал губами к чужой соленой и влажной коже, слизывал кровь, словно кот, а после довольно улыбался, будто все идет ровно так, как и должно было. Но нет, все шло совсем не так. Он не должен сейчас заниматься этим, у него резко заболела голова. Будто по щелчку пальцев. Пришло странное осознание. Он делает что-то грязное и крайне неправильно сейчас, нужно остановиться. Нужно немедленно остановиться. Его руки вздрагивают. Взгляд становится жалобным, Чимин смотрит на Чонгука снизу вверх. Глаза у Чона непоколебимы, мутны и темны, в них ничего стоящего, только ебучая уверенность и азарт. Чимин молчит, он видит в этих глаза целую вселенную — свою вселенную. И это заставляет его не останавливаться, эта уверенность толкает на большее. — А хочешь в Диснейленд? Я сегодня же куплю нам билеты туда, — горячо шепчет Чон, голос его дрожит, говорит он с придыханием. Чувствует чужую неуверенность и приходит на помощь, сам снимает с него одежду и придерживает Пака за талию. Руки Чонгука смотрятся обворожительно на теле Чимина. — Неужели я ударил тебя слишком сильно, и ты потерял все свои мозги? Чимин произносит это с вымученной улыбкой. Чонгук не слушает, он уже полностью снял чужую одежду, а Пак отдается его таким холодным и родным рукам. Чон знает, что делает, он не будет поступать неправильно, и Чимин доверяет ему. Чимин доверит ему даже свою жизнь прямо сейчас, что уж говорить о теле? Он верит Чонгуку слепо и всецело, доверяет так, как слепой своей трости, а зрячий глазам, и он теряется без Чонгука так же, как зрячий, которому закрывают глаза и как слепой, у которого отбирают трость. Ужасное сравнение, да? Но Чонгук был ему важен. Был важен настолько, что верить ему не составляло труда вовсе. Чонгук оставляет укус на его бедре. Чимин тут же почти вскрикивает, его пальцы судорожно сжимают простыни, тело дрожит. Комкает ткань, жалобно хныкает, боль расплывается по его телу. Он начинает судорожно и рвано дышать через рот. Это больно. Это чертовски больно. Какая же все-таки нежная кожа у него. Но Чимин не останавливает Чона, молчит и терпит. На глазах выступают первые слезы, появляется кровь. И Чонгук тут же успокаивающе гладит его, нежно проводит рукой по головке члена Чимина, мягко сжимает. Губами посасывает кожу, слизывает кровь. Чимин касается рукой отросших волос парня и все еще тихо постанывает от боли. От такой приятной, тянущей боли. И лишь молится про себя, лишь бы там не остался шрам. Вскоре Чонгук отстраняется, на губах его кровь, а глаза почти сияют. Тогда как у Чимина в глазах боль и слезы, их дорожки неспешно текут по раскрасневшемуся лицу. У Пака всегда кровь приливает к щекам в неудобные моменты. — Ты красиво плачешь, — говорит Чон и тут же начинает судорожно сцеловывать следы слез с лица хена. Делает это нежно, но слишком быстро. Этого хватает, чтобы забыть про боль, чтобы стало не так больно. Его рука касается члена Чимина вновь. Это отвлекает от болезненных ощущений. — У меня нет презерватива и смазки, — голос его вздрагивает, звучит слишком плаксиво, Чимину от себя же стыдно. Но знает, что Чонгуку это нравится. Он знает, как сильно Чон это любит, а потому позволяет слышать и видеть. Он позволял всегда Чонгуку слишком много и позволяет до сих пор, а потому тот вырос наглым и своенравным. — А у меня желания вставлять член тебе в задницу сегодня. После этих слов Чонгук опускается ниже, проходит буквально одно мгновение, после чего он обхватывая губами член Пака. Губы у Чона влажные, горячие. Осторожно посасывает саму головку, сжимает чужие бедра руками, от чего Чимин тут же жалобно мычит, почти скулит куда-то себе в руку. Боль всегда была для него удовольствием. Мазохист? Лишь от части, лишь с Чонгуком. Только под его властным голосом и грубыми руками, только под его взглядом, не терпящим ошибок или ослушаний, только под его телом, что так часто защищало и спасало. Чимин выгибается в спине словно кошка. Выгибается почти до хруста позвоночника, его почти трясет. Перед глазами пелена, все будто в бреду, а дождь стучит по окнам и крыше. Губы Чонгука обхватывают член полностью, язык помогает. И от него не становится легче, от него наоборот будто только хуже. Темп у парня всегда был бешеный, всегда нетерпеливый и грубый. Такой, что Чимин порой не успевал за ним, настолько растворялся в ощущения, что терял контроль над собой. Пак уже открыто стонал, сжимая чужие волосы. Иногда оттягивал за них или наматывал себе на руку. Его тело дрожало, покрылось испариной, на губах появился привкус крови. Он судорожно выругался. Рана словно открылась, на утро точно опухнет, нужно как можно скорее обработать. — Ты сумасшедший... Сумасшедший ублюдок, — Чимин говорит это, почти плача. Ему хорошо, ему слишком хорошо сейчас. Слезы опять на глазах, но эти слезы от того, что ему приятно. От того, как сильно ему хорошо. Чонгук подключает и руки, порой обхватывает его плоть, касается яичек, оглаживает бедра. Все это происходит быстро. Пускает больше слюны и языком касается каждой венки. Порой почти задыхается, но упорно сосет. Он правда старается доставить старшему как можно больше удовольствия, иногда дразнит, специально делая все слишком медленно. Но сил на эту игру ни у кого из них сейчас попросту не было. — Я не нуждаюсь в тебе, Мини. Чонгук сказал это как-то очень глухо и грустно. Сказал, находясь в моменте. Почти прошептал, но Чимин слышал его. Несмотря на оргазм, что испытал, он все равно слышал чужие слова. Оба прекрасно знали, что это ложь. Но эта ложь помогала Чонгуку жить, а Чимина усомниться в своих и чужих чувствах. Пак тяжело выдохнул, расползаясь по кровати. Он неразборчиво что-то промычал. Усталость навалилась на тело, перед глазами его темнело. Будто он падает в обморок, только это и вовсе был не обморок. Лишь спустя пару мгновений Пак заметил перед своим лицом чужие пальцы. Не сразу понял, что должен сделать. Лишь вопросительно поглядел на Чонгука. Он рассмеялся. Смех эхом отразился от стен разгромленной комнаты. Чон провел ими по губам Чимин и негромко произнес: — Соси. До Пака и это не сразу дошло, но стоило осознать, как он сразу же послушно сделал это. Тут же приоткрыл рот. Пальцы Чона — тонкие и аккуратные — без промедления проникли внутрь. Чимин усердно и терпеливо посасывал их, делал это, прикладывая особые усилия. Языком оглаживал чужую кожу, ощущая вкус собственной спермы. Слизывал ее и проглатывал, стараясь слизать все с чужих рук. Делая их снова чистыми, он ощущал, как внимательно Чонгук наблюдает. Как пристально изучает его лицо, губы, шею, вообще происходящее. — Глубже. Голос у Чонгука уверенный, но хриплый, он и сам сейчас возбужден был слишком сильно. Чимин поспешно сделал то, что ему приказали. И в отличие от Чона, рвотный рефлекс был у него плохо развит, поэтому, Пак стал брать глубже. До самых костяшек, порой начиная задыхаться. Чонгук лишь иногда издавал тихие смешки. — Хороший мальчик. Сказал это в самом конце, а после поднялся с кровати. Он сделал это ловко и непринужденно, а у Чимина будто высосали все силы всего за одно мгновение. И это все вина одного человека. Чон натянул на себя толстовку и огляделся. Чимин молчал, просто закрыл глаза. Чувство чего-то непременно грязного, плохого и тошнотворного накатило на парня, захватило с ног до головы. Пака почти трясло, слезы снова появились на глазах, но уже по другим причинам. Ему не было хорошо, ему было плохо. Снова казалось, что на коже появилась грязь, что убрать ее теперь просто невозможно. Он крупно дрожал, и лишь надеялся, что Чонгук этого не видит. Лишь после он услышал такой знакомый звук, что заставил опомниться. Чимин понял, что Чонгук не просто видит, он хочет это видеть. Ему нравится эта картина, нравятся сомнения и слезы на глазах Чимина. Как же это блять ненормально. В руках у Чонгука был фотоаппарат. Сколько снимков Чимина он успел сделать? Пак засмеялся. Он слышал, как щелкает фотоаппарат, и почему-то все это показалось ему таким до боли знакомым и приятным. Тоска и боль ушли на второй план. Он снова окунулся в свою беззаботную юность. Чонгук был таким замечательным ребенком когда-то! Как сильно он любил фотографии. Как сильно он любил фотографировать Чимина. Как много было у него фотографий. Чимин сам привил ему любовь к фотоаппарату, сам все объяснил, сам показал и научил. Пак и правда совершил много ошибок. Он слепил Чонгука по кусочкам, как статую, как какую-то фигуру. Как что-то невообразимое и прекрасное. По маленьким-маленьким кусочкам. — Ничего не скажешь? — Я забираю это, — Чонгук поднял его разорванную рубашку и закинул на плечо. Спрятал фотоаппарат куда-то в одежду, а после нахально улыбнулся. Они смотрели друг другу в глаза очень долго и хмуро. Лишь после Чимин произнес: — Сколько? — 7856. Столько фотографий с Чимином было у Чонгука. Пак засмеялся. Чон сделал ровно 5 фотографий сейчас. Чимин приподнялся на локти и посмотрел на Чонгука. Его волосы были аккуратно прилизаны, и он вовсе не выглядел, как возбужденный человек. И только мутные глаза бегали, не в силах остановиться. Только они были способны сейчас выдать Чона. Крики стихли, было даже как-то слишком тихо, да и дождь стал не таким громким. — Еще появишься? — Чимин не спрашивал это с надеждой, он просто должен был знать. Иначе он умрет. Иначе он правда умрет. Так ему говорила его сердце, а оно не ошибалось. Никогда не ошибалось, и лишь однажды сделало неправильный выбор, остановившись на Чонгуке. Но в остальном, Чимин верил ему. Верил настолько, что было даже проблемно разобрать, от чего появилась такая вера и уверенность. — Будешь ждать? Чимин замолчал. Он не знал, что ответить. Чонгук внимательно смотрел на него, а Пак был просто не в силах отвечать. Что он мог сказать? Соврать или сказать правду? Чем ему это грозит? Изменится ли что-то от его ответа? Чимин поджал губы и сел на кровать. Они оба молчали и смотрели друг на друга. Чонгук ждал, а Чимин пытался придумать хоть что-то. Он не знал, желает ли чужого появления в своей жизни или наоборот не желает. Чего он хочет больше? Избавиться или любить? Он любил и ничего хорошего не вышло из этого. Он избавился, но и из этого мало хорошего получилось. Так что ему нужно было делать? А Чонгук все еще ждал. Ждал и желал. Ему нужен повод, повод, чтобы остаться. Повод, чтобы вновь прийти и увидеть чужое лицо. Повод, чтобы сказать последнее «люблю» Но и ждать вечно было нельзя. Что-то больно рвало сердце обоих. И Чонгук принялся уходить. Делал это неспешно, и когда он уже переступил порог одной ногой, Пак окрикнул его: — За мной должок. Чонгук рассмеялся слишком искренне. Чимин даже вздрогнул, как непривычно было слышать такой его смех. Как же сильно Пак скучал по этому, как давно он не слышал такого Чонгука. Парень обернулся. Он выдержал паузу и заглянул Паку прямо в глаза, от этого взгляда поползли мурашки. Он ожидал презрения, ожидал сопротивления, ожидал ненависти. Но так и не дождался. Не дождался ничего, кроме одной единственной фразы, что разбила его: — Встретимся в Диснейленде, милый — Чон сказал это, а после ушел. Чимин так и остался сидеть в этой комнате с надеждой и ненавистью, что душили его сильнее всякой любви. Душили так, будто действовали напоказ. Будто он в какой-то трагедии, развязкой которой будет открытый финал.